Или найду дорогу, или проложу её сам

«Aut viam inveniam, aut faciam» 1998 год. Битва за Хогвартс. Джинни Уизли сидит на грязном полу заброшенного женского туалета, в котором всё началось, умываясь собственными слезами. В горле бродит ком невысказанных слов и истошного крика — вязкий, душный, не дающий вздохнуть. Тело сотрясает дрожь, словно при жестокой лихорадке; она сдерживает жалкие всхлипы не потому, что кто-то может услышать, а потому, что сама боится в них признаться. Будто если взвоет, как побитая собака, то переступит через себя, через остатки гордости. Гордость? Едва ли от неё осталось хоть что-то. Её гордость лежит мёртвым, ещё не до конца остывшим телом, покрытым куском грязной холщовой ткани. Её гордость героически погибла в битве с Пожирателями Смерти. Имя её гордости — Фред Уизли. Она сглатывает новую волну истерики, но успокоиться не выходит. Фред всегда учил её быть сильной — и, главное, гордой. У её семьи никогда не было ни денег, ни связей, ни всех тех благ, что даёт чистая кровь. Но была гордость. И Фред не уставал ей об этом напоминать. Он не просто любил семью, как все они, — он её оберегал, защищал перед этим жестоким чистокровным миром, отстаивал их честь. Тем же принципам учил и Джинни. А теперь Фреда нет. Кто научит её быть гордой? Джинни не сдерживает всхлип — надрывный, рвущий грудь. Фред был настоящим старшим братом. Тем, кто любил её больше всех остальных — даже больше Джорджа. Внешне казалось, будто у близнецов одно сердце на двоих, но Джинни всегда различала их, признавая в каждом отдельную личность, а не слитный дуэт. Фред чувствовал это и отвечал тем же: всегда видел в ней индивидуальность, считал особенной, а не «очередной Уизли». Джинни безумно любила Фреда. Временами ей казалось, что больше никого и никогда она так сильно не полюбит. В семь лет её посетила глупая детская мысль: она любит Фреда не просто сестринской любовью. Она даже решила, что никогда не выйдет замуж и всегда будет рядом с ним — ведь больше него ей никто не нужен. Фред, услышав это откровение, не посмеялся над ней, как над глупым ребёнком. Он лишь потрепал её рыжие волосы, тепло улыбнулся и сказал: — Джин, зачем тебе такой балбес, как я? Моя сестра достойна самого лучшего — умного, красивого парня. Ты вырастешь и обязательно встретишь такого. А если он тебя обидит, я всегда буду рядом, чтобы надрать ему зад! Тогда Джинни поняла: её главным богатством всегда был Фред. А теперь это богатство у неё нагло отняли. Она бьёт кулаками по холодному кафелю, пытаясь заглушить эмоции, — кулаки ноют, но боль только подстёгивает ярость. Нос шмыгает, дыхание сбивается в тяжёлые хрипы от накатывающей истерики. Сердце колотится так яростно, что кажется, вот-вот выломает рёбра изнутри. Сколько ещё людей она потеряет в этой войне? Кого ещё унесёт за собой Тёмный Лорд? Почему эта бездушная тварь всё ещё ходит по свету, пока её брат лежит среди развалин замка? Она не сдерживает вскрик — короткий, полный бессильной злобы. Когда Гарри уехал с Роном и Гермионой искать крестражи — выполнять миссию Дамблдора, в которую её не посвятили, Джинни снова почувствовала себя на втором плане, среди запасных игроков. Её лишили права на месть, оставили без шанса хоть что-то изменить, хоть как-то помочь. Она снова второстепенный герой в чьей-то истории: персонаж, которого не жалко убить или потерять, чьи действия не влияют на сюжет. Безвольная, неинтересная. Самая обыкновенная. Декорация. Лишняя в этой игре. Вместе с Фредом ушла и её уникальность. Она больше не особенная. Холодные дорожки слёз стекают по свинцовым щекам, затекают в уши, нос, рот. Они прилипают мерзкой слизью к коже, оставляя жгучие, солёные отпечатки. Внутри растекается чувство безысходности и самоотвращения — будто всё случившееся её вина. Это она не уследила, не смогла защитить, не оказалась рядом вовремя. Она должна была умереть вместо него, принять удар и спасти брата. Он всегда был достойнее. Его жизнь весила больше её собственной — он должен был остаться, чтобы защищать их всех, чтобы все снова могли улыбаться, как раньше. А что могла дать миру Джинни? Дверь туалета со скрипом отворяется. Кто-то осторожно входит. Джинни, скорчившаяся в углу, не сразу поднимает взгляд, но рефлекторно нащупывает палочку под складками юбки. Чей-то шумный выдох и подрагивающие плечи вырывают её из омута мыслей. Расфокусированный взгляд плывёт, мир расплывается в бесформенную массу, но сквозь мрак Джинни различает отблеск зелёного слизеринского галстука на чужой шее. Незнакомец затравленно всхлипывает. Она вяло усмехается: не она одна сбежала сюда рыдать. Осторожно поднимается, надеясь проскользнуть незамеченной, — но любопытство берёт верх. Пользуясь тем, что гость поглощён собой, Джинни бесшумно подбирается ближе, со спины. Парень опирается руками о грязную раковину, тяжело дыша — почти как она сама несколько минут назад. В зеркале лица не видно, но фигура кажется до боли знакомой. Впрочем, внимание Джинни приковывает другое: во тьме и смраде заброшенного туалета блестит кулон на его шее. Она впивается взглядом в зеркальное отражение, пытаясь разглядеть детали. Осознание парализует. По коже бегут мурашки странного, лихорадочного предвкушения — словно она нашла истинный клад, последнюю надежду исправить хоть что-то. Не отдавая себе отчёта, что творит, Джинни резко прижимает парня к стене и устремляет палочку в его шею. В этот миг она почти уверена: могла бы ударить Авадой без колебаний. — Отдай мне это. Сейчас же! — шипит она зло, отчаянно. Чужие серые глаза смотрят потерянно, безразлично — и внутри Джинни что-то надрывается от этой пустоты. Маховик времени предательски поблёскивает в лунном свете. Один взмах палочки, один нарушенный обет — и в её руках шанс. Пьяный, безумный азарт и надежда переполняют её. Может, она уже сошла с ума? — В прошлое нельзя вторгаться, Уизли, — безэмоциональный голос режет тишину, подтверждая: это не бред, а реальность. Палочка впивается в бледную кожу сильнее. Джинни вспоминает. Теодор Нотт — однокурсник Гарри и Рона, один из прихвостней Малфоя. Тот чудаковатый, молчаливый наследник Ноттов. Она слышала о нём от Гермионы. Кто бы мог подумать, что судьба сведёт их так трагично. Он — с потерянным взглядом, подглазниками на пол-лица, потрескавшимися губами; нижняя губа кровоточит, алая капля блестит на ней — доказательство, что он ещё жив. Она — с растрёпанными волосами, заплаканными, опухшими глазами, размазанной тушью — наставляет палочку на его горло. — Всем, кроме тебя, конечно! — её голос срывается в рык загнанного зверя. Свободной рукой она прижимает Нотта к холодной мраморной стене, вдавливая куда-то в район солнечного сплетения. Джинни не успевает удивиться, откуда в ней такая сила и злость. Слизеринец даже не сопротивляется. — Я не вмешивался в ход времени — лишь наблюдал. Но ты… Ты не сможешь стоять в стороне! — с отчаянием говорит он, глядя прямо в глаза, будто пытаясь заставить её одуматься. — Я и не планирую жалко наблюдать! Я всё исправлю… Я всё изменю! Он ошеломлённо смотрит, не веря, что раньше не замечал этого безумия в ней. — Ты не в себе… — Заткнись, Нотт! Это ты привык трусливо стоять в стороне и смотреть, как другие разгребают дерьмо! То, что натворил твой отец и все они… А ты — весь в белом, не при делах! Тебе не понять, что я чувствую, потому что ты никого не терял… — Ты ничего не знаешь, Уизли!‐ Он пытается оттолкнуть её, но Джинни вцепляется в него с новой силой. — Ещё одно движение — и клянусь, Нотт, я не дрогну! — ярость в её глазах заставляет Теодора застыть. Она действительно может убить. Это не угроза — она на грани. — Ты понимаешь, что натворишь, если вернёшься в прошлое? Это опасно, Джинни, — он называет её по имени, пытаясь достучаться до остатков разума. На миг глаза Джинни светлеют, но этого мало. — У меня нет другого выхода… Как я могу стоять в стороне, пока умирают близкие? Пока гибнут люди, с которыми мы учились, те, кто нас учил… Никто не заслужил этого, Тео! Если есть шанс — почему не попробовать? Я устала ждать, пока «избранный» всё исправит! Это не война Гарри и Тёмного Лорда — это наша война. И я не хочу жалеть, что ничего не сделала… Прошу, отдай маховик! Тео заворожённо смотрит. Почему он раньше не замечал этого огня, этого безрассудства? Очередная Уизли? Нет. В ней было нечто большее — то, чего, кажется, не хватало ему самому. Интересно, это Гарри Поттер заразил её безрасудством, или она всегда такой была? — Зачем спрашиваешь разрешения? Забирай! Порви цепочку, сорви с шеи! Убей меня Авадой и беги в прошлое! Чего ждёшь?!- кричит Нотт. Пришло время слизеринцу выпускать ярость в свою душу. Джинни прикрывает глаза, сглатывает вязкую слюну и убирает палочку. Это не она. Она не может так поступить насильно. — Ха, одумалась! Она злобно смотрит. — Потому что я не такая! Я лучше! Не хочу уподобляться их тьме, мучить невиновных. Грань между «можно» и «нельзя» стёрлась, но я не буду играть по их правилам! Не этому меня учили родители, Мерлин тебя дери! Поэтому, прошу: дай мне маховик. Если хочешь… пойдём вместе? Что тебе здесь делать? Не от большого счастья ты рыдал в девчачьем туалете и нацепил эту штуку! Давай исправим всё — попробуем. А если не выйдет, всегда можно вернуться в начало, — она почти умоляет. От её трясущихся рук, дрожащих губ и умоляющих глаз Нотт вздрагивает. Неужели он сам выглядит так же жалко? Он облизывает потрескавшиеся губы, набирает воздуха в грудь. Висит тяжёлое молчание — мысли Тео почти осязаемы в холодной пустоте. — Куда хочешь попасть?- он сам поражён своим вопросом — слова слетают с языка раньше мысли. Джинни тупит взгляд. В какой момент всё пошло наперекосяк? На Турнире Трёх Волшебников? В 1992-м, когда она впервые открыла дневник? В 1981-м, когда Волан-де-Морт убил родителей Гарри? Или… — В 1944-й. Когда Тёмного Лорда ещё не существовало, но Том Реддл уже был. — Ты спятила… — Пусть! Но... Этот маховик отличается от того, что был у Гермионы. В чём подвох, Тео? Он молчит, смотрит куда-то вниз на плитку пола. —Ты почти согласен — я же вижу! Не прошу тебя умирать ради идеи. Но попытаться спасти самого себя – вот, что я тебе предлагаю. Остальное сделаю я, не сомневайся, — она криво улыбается, пытаясь внушить доверие, но Нотт чувствует её надлом — такой же, как у него. Тео давно смирился, сдался. Она права: трусливый наблюдатель. Но, может, она и правда смогла бы… Может, в ней больше сил. — Это другой маховик. Очень темная вещь, Джинни. Он не просто переносит во времени — он пересаживает душу в чужое тело. Джинни непонимающе смотрит. — Что ты имеешь в виду? Тео ухмыляется, уловив нотку неуверенности в её голосе. — Маховики не держат в чужом времени надолго — рискуешь исчезнуть, как рудимент. Чтобы задержаться, он вселяет твою душу в тело кровного родственника того времени. Непредсказуемо. В прошлый раз я… попал в тело отца. Джинни сглатывает. — Я согласна. Тео смотрит нечитаемо. — Что сделаешь с… Реддлом? — Убью его, Тео, — невозмутимо говорит Джинни, подходит вплотную и касается маховика. Кончики пальцев холодит металл. Нотт прикусывает губу — вкус крови отрезвляет, но руки Джинни уже раскручивают маховик. Он не успевает сопротивляться. Время засасывает их. ВСПЫШКА