Глава 1: Неожиданный сожитель

Февральский ветер продувал перрон станции «Разъезд №12» насквозь, бросая в лицо колючую снежную крупу. Лилит Келли стояла, вжав голову в плечи, и чувствовала, как её новые, с иголочки, форменные туфли на невысоком каблуке скользят по перрону. Рядом, заслоняя её от самого злого ветра своей широкой спиной в дорогом пальто, стоял дядя. — Ну, Лилечка, — Дмитрий Викторович поправил ей воротник, хотя та и так была замотана шарфом до самых глаз. — Не дрейфь. Работа, она облагораживает. И потом, я договорился. Вагон пятый, с хорошим мужиком. Не то что в этой дыре седьмой... — он поморщился, покосившись на хвост состава. — И купе на двоих, я вопрос решил. Не в общем вагоне же тебе спать со всеми работниками. Лилит молча кивнула. За полгода «нормальной» жизни, что дядя организовал ей в своей столичной квартире, она так и не привыкла говорить много. Тишина стала её лучшим другом после всего, что она видела там, на фронте, в госпитале. Медсестрой она была хорошей — руки помнили, как накладывать жгуты и бинтовать культи, даже когда сознание отказывалось это помнить. Но психика дала трещину, и комиссия её списала. — Вон, смотри, — дядя кивнул на высокую фигуру в тёмно-синей форме, которая чётким шагом направлялась к ним от головы состава. — Старший проводник, Уинстон Смит. Хороший мужик, сухой, но справедливый. Я с ним созванивался. Ты слушайся его, как меня. Уинстон подошёл, козырнул, но больше дяде, чем ей. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Лилит с ног до головы. Форма, сшитая в лучшем ателье по дядиному заказу, сидела на ней идеально, подчёркивая округлости бёдер и груди, которые никак не хотели прятаться за строгий китель. — Проводник Келли, — сухо произнёс он. — Дмитрий Викторович. Документы готовы? Дядя протянул пухлую папку. Уинстон бегло пролистал, кивнул. — Пойдёмте. Провожу до пятого вагона, покажу ваше купе и представлю напарнику. Ваши вещи? — Вот, — Лилит впервые подала голос. Тихо, сипловато. Она указала на небольшой чемодан у своих ног. Дядя настаивал взять больше, но она упёрлась. Лишнего ей было не надо. Уинстон подхватил чемодан, даже не напрягаясь от его веса, и развернулся к поезду. Лилит быстро чмокнула дядю в холодную щёку. — Спасибо, дядь Дима. — Звони, если что, — он сжал её плечо. — Я договорился, связь будет. И помни: ты сильная. Справишься. Она не была в этом уверена, но кивнула и, стараясь не скользить на каблуках, пошла за Уинстоном. В тамбуре пятого вагона пахло угольной пылью, мазутом и кислой капустой. После стерильной чистоты дядиной квартиры это был удар по обонянию. Лилит поморщилась, но промолчала. — Ваше купе второе по коридору от этого тамбура, — Уинстон остановился у железной двери с номером «2» и ржавой ручкой. — Первое — уборная. Учтите. Второе — ваше. Сосед ваш уже тут, отдыхает после смены. Зовут Петер. Проводник опытный, всему научит. Только... — Уинстон запнулся, и на его каменном лице мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Только он не в курсе, что вы... такая. Я не успел предупредить. — Какая? — не поняла Лилит. — Молодая, — лаконично ответил Уинстон и, не постучавшись, дёрнул дверь в сторону. — Петер! Принимай пополнение. В купе было тесно, накурено и темно. С нижней полки, согнувшись чуть ли не пополам, чтобы не удариться головой о верхнюю, резво вскочил мужчина. Лилит сначала увидела только широченные плечи, обтянутые простой футболкой, и тёмные, взлохмаченные волосы с проседью. Потом он выпрямился, развернулся... и замер. Петер уставился на неё. На её аккуратную стрижку (длинные волосы пришлось убрать по уставу, хотя она отстригла их до лопаток), на пухлые щёки, на испуганные светлые глаза, которые смотрели на него из-под форменной фуражки. Он перевёл взгляд на Уинстона, потом снова на неё. И расхохотался. — Уинстон, ты чего, сбрендил? — голос у него оказался хриплым, но заразительно весёлым. — Я просил напарника, а ты мне ребёнка привёл? Ты где такого нашёл? В суворовском училище? Ей лет-то сколько? Четырнадцать? Лилит почувствовала, как краска заливает щёки. Дядя говорил, что она выглядит молодо, но не настолько же! — Мне двадцать, — сказала она максимально твёрдо, насколько позволял дрожащий голос. — И я не ребёнок. Петер её даже не слушал. Он, продолжая ржать, как конь, подошёл к Уинстону и с размаху хлопнул его ладонью по плечу. От этого хлопка Уинстона качнуло, но лицо старшего проводника осталось бесстрастным. — Ну ты и шутник, Смит! — заливался Петер. — Приколол так приколол! А где настоящий-то? Давай, зови его сюда! Мы тут с пацаном покурим, жизнь обсосём, пока этот... — он кивнул на Лилит, — ...это чудо в кукольном платье на печку пойдёт караулить. Лилит стиснула зубы. Чемодан в руке Уинстона показался ей единственной точкой опоры. Она стояла и молча слушала, как этот огромный, небритый мужик угорает над её ростом и внешностью. Уинстон же, к её удивлению, не спешил его останавливать. Наоборот, уголок его собственного рта дёрнулся в подобии улыбки. — Это и есть твой напарник, Петер, — сказал он, когда тот на секунду затих, чтобы перевести дух. — Проводник Лилит Келли. С сего часа живёт с тобой в купе. Всё, я пошёл, дел по горло. — Он поставил чемодан на пол и, бросив на неё короткий взгляд, в котором читалось «разбирайся сама», вышел, захлопнув дверь. Тишина после его ухода стала вакуумной. Потом Петер повернулся к Лилит. Он уже не смеялся, но на лице застыло выражение крайней степени офигения. Он снова оглядел её с головы до ног. Задержался взглядом на груди, туго обтянутой кителем, на круглыхых бёдрах. И снова глянул в лицо. — Двадцать, говоришь? — недоверчиво протянул он. — Ну, допустим. А грудь у тебя откуда такая? Детским питанием, что ли, откормили? Лилит вспыхнула до корней волос. — Это не ваше дело. — Ах, не моё? — он, кажется, снова начал заводиться. — Слушай, малыш... э... как тебя там? — он махнул рукой. — Короче, пацан... Ты хоть понимаешь, что это за поезд? Тут баб таких, как ты, — он щёлкнул пальцами, — ...в моменте разбирают на запчасти. Тут не детский сад! Тут работать надо! А ты... — он обвёл рукой её силуэт, — ...ты тут будешь как бельмо на глазу! — Я не пацан, — голос Лилит начал наливаться сталью. Ей было страшно, обидно, но внутри закипала и злость. — Я девушка. И я медсестра. На фронте была. Я, может, таких мужиков, как вы, по частям собирала! А вы тут... в тапках стоите и ржёте, как жеребец! Петер замер. Его брови поползли вверх. — Медсестра? На фронте? — он как-то по новому посмотрел на неё. — Врешь, поди. — Если бы я врала, я бы придумала что-то получше, — огрызнулась Лилит. Её трясло. — А вы, между прочим, мне ещё не представились. А уже успели меня и пацаном назвать, и грудью моей заинтересоваться. Нехило для первого знакомства! Петер смотрел на неё, открыв рот. Потом вдруг хлопнул себя по ляжкам и снова заржал, но уже не так обидно. Как-то по-доброму, что ли. — О, господи! — выдохнул он, вытирая выступившие слёзы. — Ну и попутчика мне бог послал! Маленькая, пухленькая, а язычок как бритва! Он шагнул к ней и, не рассчитав силу, сильно хлопнул по плечу. Но для Лилит этот хлопок был как удар камнем. Она пошатнулась и больно ударилась бедром о край стола. — Ай! — вырвалось у неё. — О! — Петер отдёрнул руку, глядя на свою ладонь, будто впервые её видел. — Это... это я не рассчитал. Ты чего такая хрупкая-то? — в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на извинение. — Я ж привык с мужиками... с нашими... они покрепче будут. — Я де-вуш-ка, — по слогам, растирая ушибленный бок, повторила Лилит. — И меня зовут Лилит. Можно Лиля. И, пожалуйста, не бейте меня больше. — Да я не бил! — возмутился он. — Я похлопал! По-дружески! — но голос его звучал уже виновато. Он почесал затылок, отводя взгляд. — Ладно, Лилит. Буду знать. Ты это... извиняй, если что. Я не со зла. Просто реально не ожидал. Думал, Уинстон мужика какого пришлёт, а тут ты. — Я заметила, — сухо ответила Лил. Повисла пауза. Он стоял посреди купе, огромный и какой-то растерянный, не зная, куда деть руки. В вагоне мерно стучали колёса, где-то в коридоре кашлянул пассажир. — Ну, давай тогда знакомиться заново, — Петер, наконец, взял себя в руки. Он протянул ей большую, грубую ладонь. — Петер. Просто Петер. Без отчеств. Будем на «ты», если не против. А то с этим «выканьем» в такой конуре с ума сойти можно. Лилит посмотрела на его руку, потом в его глаза. В них больше не было насмешки. Было любопытство и какая-то странная, детская надежда на то, что его простят. Она вздохнула и вложила свою ладонь в его. Его ручища накрыла её целиком. — Лилит. Можно Лиля. Будем на «ты». Петер улыбнулся широко, почти счастливо. — Ну вот и ладненько! — он тут же, забывшись, попытался снова хлопнуть её по плечу, но на полпути отдёрнул руку, сжал в кулак и убрал за спину. — Тьфу, привычка дурацкая. Ты это... давай располагайся. Вон твоя полка, верхняя. Я на нижней. Если что надо — спрашивай. Не стесняйся. Я, в общем-то, не кусаюсь. Только ржу громко. Лилит, глядя на этот жест, впервые за вечер слабо улыбнулась. — Учту. — Ну и отлично! — он потёр руки, явно обрадовавшись, что конфликт исчерпан. — Чай будешь? У меня заварка есть, настоящая, не казённая. А то с дороги, поди, замёрзла? Она кивнула. Сумбурное, грубое, но такое живое знакомство с этим странным большим человеком неожиданно отогнало тот ледяной страх, что сковал её на перроне. Здесь было странно, тесно и пахло табаком. Но, кажется, здесь можно было попробовать начать заново. Петер ловко, несмотря на свои габариты, вскипятил воду в маленьком закопчённом чайнике и разлил по кружкам. Лилит тем временем присела на краешек его застеленной нижней полки — на своей, верхней, было не очень-то удобно сидеть, свесив ноги. Она расстегнула чемодан и, к своему удивлению, поняла, что руки перестали дрожать. Ритмичный стук колёс и этот огромный, но какой-то уже не чужой мужик напротив действовали успокаивающе. — Ты это чего там прячешь? — поинтересовался Петер, кивнув на чемодан. Лилит достала жестяную коробку с заваркой, которую дядя заставил взять «для души», и пачку печенья в яркой обложке. — Ого! — Петер присвистнул. — Импортное! Да ты, я смотрю, барышня не промах. Дядя, значит, постарался? — Дядя, — кивнула Лилит, заваривая чай. — Он у меня… заботливый. — Ага, вижу, — Петер с интересом наблюдал, как она ловко управляется с кружками. — Вон как откормил. — Он вдруг потянулся через стол и, прежде чем она успела дёрнуться, большим и указательным пальцем легонько сжал её щёку. — Пухленькая, тёплая. Как булочка. — Он тут же отдёрнул руку, будто обжёгся, и виновато посмотрел. — Ой, прости. Опять я со своими ручищами. Но ты правда… ну… симпатичная. Вкусно пахнешь. Чай, наверное, или духами? Лилит, ошарашенная таким бесцеремонным, но почему-то не обидным жестом, покраснела, но улыбнулась. — Мне дядя всегда говорит, что я у него самая красивая, — тихо ответила она, прихлёбывая горячий чай. Печенье хрустело громко, и она даже зажмурилась на секунду от удовольствия. — Дядька твой дело говорит, — неожиданно серьёзно сказал Петер. — Не буду спорить. А теперь давай, вводить тебя в курс дела буду, пока время есть. Он отхлебнул из своей кружки, крякнул от удовольствия и начал: — Значит, слушай сюда, Лилит-булочка. Поезд наш — это государство в миниатюре. Вагон пятый, где мы с тобой кукуем, — это получше, чем седьмой в хвосте, но не вип-уровень. Тут публика разная: инженеры, партийные мелкой рукой, вояки среднего звена. Наша задача — порядок. Проверять билеты у новеньких, документы глядеть, чтоб без фокусов. Кто уж давно едет но ничего не знает — им можно подсказать, где столовая, где туалет, когда остановка. — А столовая где? — спросила Лилит, стараясь запомнить каждое слово. — Четвёртый вагон, — пояснил Петер. — Там заправляет тётя Зина. Баба — кремень. С виду строгая, как старый устав, но если что — и пожалеет, и лишнюю порцию нальёт, ежели человек хороший. А с ней парень молодой, Миха. Годков двадцать пять, наверное. Миша. Спокойный, тихий, слова лишнего не скажет. Добрый. Он тебе поможет, если что на кухне надо будет. К тёте Зине лучше с подходом. Но ты с такими щёчками, — он подмигнул, — может, и сразу подход найдёшь. Лилит смущённо уткнулась в кружку. — Дальше. Есть ещё у нас начальство. Ты, наверное, видела уже, Уинстон — старший проводник. Он мужик правильный, по уставу. Если накосячишь — отчитает по всей форме. Но справедливый. Я с ним давно, дружим, можно сказать. А есть ещё главный, майор Саргас. Виктор. Этот в локомотиве сидит, в VIP-вагоне. Он вообще отдельная песня. Строгий до ужаса, но если дело делает — то на совесть. Его бойся, но не показывай, что боишься. Поняла? — Поняла, — кивнула Лилит, чувствуя, как от одного упоминания майора по спине пробежал холодок. — Ну и распорядок, — продолжил Петер. — Завтрак в четвёртом вагоне с семи до восьми утра. Так что наш подъём — без пятнадцати семь. Умоемся, приведём себя в божеский вид и бегом жрать. Потом, в девять, начало смены. До обеда. Обед с часу до двух. Вечером ужин. Ночью, если что, — дежурство по очереди. Я тебе покажу, как что заполнять, где рапорты лежат. Главное — не теряться. — Я постараюсь, — тихо ответила Лилит, чувствуя, как от этого потока информации начинает слегка кружиться голова. Петер заметил её состояние и вдруг улыбнулся той самой широкой, почти отеческой улыбкой. — Ничего, булочка. Привыкнешь. Ты, главное, не дрейфь. Если что — я рядом. Хоть и ручищи у меня как лопаты, но я за своих горой. А ты теперь своя. — Он поднял свою кружку. — Давай, за знакомство, что ли? Лилит подняла свою. Фарфор тихо звякнул. — За знакомство, — эхом отозвалась она. Чай был горячим и сладким. Печенье таяло во рту. А за тонкой стенкой вагона стучали колёса, унося их в неизвестность. Но здесь, в этом прокуренном купе, с этим огромным, неуклюжим и, кажется, очень добрым человеком, Лилит впервые за долгое время почувствовала себя не одной. И это было самое важное. Чай был допит, печенье доедено, а на столе остались только пустые кружки да крошки. Петер довольно откинулся на спинку сиденья, но тут же поморщился, полез в карман и вытащил мятую пачку папирос. — Ну всё, Лилит-булочка, — объявил он, поднимаясь. — Сейчас я тебя покину на пару минут. Дело есть. Важное. Государственной важности. — Какое? — не поняла она. Он поднёс пачку к носу и выразительно понюхал. — Стратегический перекур в межвагонье. Хочешь со мной? — спросил он скорее для проформы, уже натягивая видавшую виды шинель поверх майки. — Хотя нет, ты ж не куришь. Да и холодно там, зябко. Сиди, отдыхай, располагайся. Он уже взялся за дверную ручку, когда Лилит вдруг вскочила. — Петер, подожди! — окликнула она. — Можно… можно я с тобой? Он обернулся, удивлённо приподняв бровь. — Чего? Замёрзнешь ведь. Или соскучилась уже? — Нет, просто… — она замялась, теребя пуговицу на кителе. — Я никогда не курила. Правда. Ни разу в жизни. — Она посмотрела на него снизу вверх, и в её грустных, от природы, глазах плескалось что-то странное — не любопытство даже, а какая-то тихая, давняя тоска. — Но запах… этот запах табака. Он мне нравится. У нас на фронте врач курил. В перевязочной. Когда было особенно тяжело, он выходил в коридор и курил. А дым затягивало обратно, и… я не знаю. Это был запах, который означал, что всё будет хорошо. Что он рядом. Что поможет. Петер слушал молча, и его лицо, обычно грубовато-весёлое, стало серьёзным. Он смотрел на эту маленькую, пухленькую девушку в новенькой форме, которая вдруг рассказала ему о войне так просто, так по-свойски, что у него внутри что-то ёкнуло. Фронтовая медсестра. Он и забыл уже. — Ладно, — сказал он вдруг. — Пошли. Но только смотри, не замёрзни. И если чихать начнёшь — не жалуйся. Он распахнул дверь, и они вышли в тесный, дребезжащий тамбур, а оттуда — в открытое межвагонье. Ледяной ветер сразу же вцепился в лицо, завывая в металлических щелях. Лилит поёжилась, но не отступила. Петер пристроился у перил, заслоняя её от основного потока воздуха своей широкой спиной, и ловко свернул самокрутку. — Держи, — он протянул ей уже готовую, тонкую папироску. — Понюхай пока. Или просто подержи. Потом решишь. Лилит взяла самокрутку дрожащими пальцами. Поднесла к носу. Запах был тем самым — терпким, чуть сладковатым, с горчинкой. Он ударил в голову, и перед глазами на мгновение всплыла картинка: разбитое окно операционной, керосиновая лампа, усталый врач в окровавленном халате, стоящий в дверях с папиросой, и дым, плывущий в палату, где лежали раненые. Там, под этим дымом, было не так страшно умирать. — Можно попробовать? — выдохнула она, глядя на огонёк его зажигалки. Петер хмыкнул, но поднёс огонь к её самокрутке. — Затягивайся, но не глубоко. И не глотай дым сразу, а то вырвет. Лилит прикоснулась губами к мокрой бумаге, втянула воздух. Дым — горячий, колючий — ворвался в рот, обжёг горло. Она закашлялась, из глаз брызнули слёзы. Петер тут же хлопнул её по спине, но на этот раз легонько, почти невесомо. — Осторожнее, говорю же! Ну как? Она прокашлялась, вытерла слёзы и снова поднесла самокрутку ко рту. На этот раз затянулась осторожнее, подержала дым во рту и выдохнула тонкой струйкой. Вкус был горьковатый, неприятный, но запах… запах, который остался на губах, был тем самым. Родным. Почти что домашним. — Ничего не понимаю, — честно призналась она, глядя на тлеющий кончик. — Гадость ведь. Но пахнет… как будто я снова там. Но не страшно. А почему-то спокойно. Петер молча курил, глядя на мелькающие за решёткой рельсы. Потом, не поворачиваясь, сказал: — Это память так работает, Лилит. Запахи — они самые хитрые. Могут унести куда угодно. Даже туда, куда не хочешь возвращаться. — Он докурил, щелчком отправил окурок в темноту. — Ты это… не начинай, ладно? Из-за памяти. Дурная привычка, денег стоит, а пользы никакой. Если хочется запаха — просто рядом постой. Я много курю, нанюхаешься. Лилит посмотрела на него. Он стоял, большой, лохматый, заслоняя её от ветра, и смотрел в ночь. Она вдруг поняла, что этот странный, грубоватый мужик с руками-лопатами, который час назад ржал над ней как конь, сейчас говорит с ней как-то очень по-человечески. Просто и правильно. — Спасибо, Петер, — тихо сказала она, протягивая ему догорающую самокрутку. — Наверное, ты прав. Не буду начинать. Просто… иногда рядом постою, ладно? Он взял окурок, удивившись, что она почти не курила, просто держала его в пальцах, греясь огоньком. — Ладно, — усмехнулся он. — Стой. Места много. А теперь пошли внутрь, а то околеешь тут. Завтра смена ранняя, а ты ещё не привыкла. Они вернулись в тёплый, прокуренный, но уже почти родной тамбур. Лилит чувствовала, как её губы и пальцы всё ещё хранят тот горьковатый привкус, но внутри разливалось тепло. Не от табака — от чего-то другого. От того, что в этом огромном поезде, в этом тесном купе, у неё появился кто-то, с кем можно просто постоять рядом в межвагонье и помолчать. И это было бесценно. Ночь в купе пятого вагона оказалась для Лилит на удивление спокойной. Она боялась, что будет ворочаться, прислушиваться к каждому стуку, вздрагивать от громкого храпа соседа. Но организм, измотанный дорогой, сменой обстановки и эмоциональными качелями вечера, взял своё. Едва её голова коснулась плоской, пахнущей хлоркой подушки, она провалилась в глубокий, без сновидений, сон. Проснулась она от того, что кто-то очень громко и очень близко вздохнул. Открыв глаза, она несколько секунд не могла понять, где находится. Низкий деревянный потолок, тесные стены, запах табака и старой одежды. Потом память вернулась — поезд, Петер, дядя, перрон. Она лежала на верхней полке, укрытая своим же пальто (одеяло показалось слишком казённым), и смотрела вниз. Петер ворочался на нижней полке, пытаясь, видимо, найти удобное положение для своего крупного тела. Он что-то бормотал во сне, вздыхал и почёсывал грудь. Лилит тихонько улыбнулась. В этом огромном, лохматом мужике, который вчера напугал её своим гоготом, сейчас было что-то почти трогательное. Беззащитное, что ли. Она осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, спустилась вниз. За окном только начинало сереть — до подъёма было ещё минут двадцать. Но спать больше не хотелось. Хотелось привести себя в порядок, почувствовать себя человеком, а не мешком с картошкой после долгой дороги. Она на цыпочках прошла к двери, прихватив с чемодана небольшой свёрток с туалетными принадлежностями, которые дядя заботливо упаковал. На секунду замерла, глядя на Петера. Он спал, раскинувшись на спине, и его лицо, обычно грубоватое и насмешливое, сейчас было спокойным, почти детским. Губы чуть приоткрыты, тёмные волосы с проседью разметались по подушке. Лилит хмыкнула про себя — двадцать семь лет, а выглядит на все сорок. Война, видно, никого не красит. В уборной, которая была первой от тамбура, пахло сыростью и дезинфекцией. Но Лилит, привыкшая к госпитальным запахам, даже не поморщилась. Она заперла дверь на хлипкий крючок и выдохнула. Наконец-то можно побыть одной. Умывальник был ржавым, зеркало над ним — мутным и в трещинах, но это было лучше, чем ничего. Лилит пустила ледяную воду, намочила руки и умылась, фыркая и поёживаясь. Холод отрезвлял, прогоняя остатки сна. Она достала из свёртка маленькое мыло в мыльнице (дядин подарок, настоящее, «французское», пахло лавандой) и тщательно вымыла руки и лицо. Потом настала очередь зубной щётки и порошка. Чистить зубы над раковиной, периодически сплёвывая в отверстие с решёткой, было тем ещё удовольствием, но она справилась. Самым сложным было уложить волосы. Её белоснежные, волнистые от природы пряди за ночь превратились в настоящее воронье гнездо. Она долго расчёсывала их деревянным гребнем, морщась от боли, когда гребень натыкался на особенно упрямые колтуны. Волосы были её гордостью и наказанием одновременно. Длинные, до лопаток, белые, как свежевыпавший снег, они делали её похожей то ли на ангела, то ли на привидение. На фронте она носила их постоянно стянутыми в тугой пучок, под косынку, иначе было неудобно. Здесь, в поезде, по уставу полагалось убирать волосы, но пучок — это была хотя бы привычная вариация. Она ловко скрутила волосы на затылке, закрепив их невидимками и шпильками, которых у неё был целый арсенал. Несколько прядей всё же выбились и мягко обрамляли лицо, но это даже придавало образу какую-то нестрогую женственность. Лилит посмотрела на себя в мутное зеркало. Кожа после умывания порозовела, но была по-прежнему фарфоровой, почти прозрачной. Глаза — большие, светлые, с длинными ресницами — смотрели на неё из зеркала с усталой настороженностью. Она была бледна, но это была её обычная, привычная бледность. Лил достала из свёртка маленькое карманное зеркальце и косметичку. Макияж она любила, но пользовалась им умеренно. На фронте это было невозможно, а здесь, в новой жизни, ей хотелось чувствовать себя женщиной, а не просто «медсестрой» или «проводником». Она слегка подвела глаза серым карандашом, делая взгляд более выразительным. Чуть-чуть подкрасила ресницы — чтобы не выглядеть слишком блеклой. На губы — каплю гигиенической помады, чтобы не обветривались на холодном ветру в межвагонье. Румян у нея не было, да и не нужны они были — щёки и так разрумянились от ледяной воды. Она оделась быстро, но тщательно. Форма, сшитая на заказ, сидела безупречно. Тёмно-синяя юбка-карандаш обтягивала её округлые бёдра и открывали колени с длинными чулками, но не сковывала движений. Китель с золотыми пуговицами идеально подчёркивал тонкую талию и высокую грудь. Лилит поправила воротник белоснежной рубашки, застегнула все пуговицы, прицепила значок, который вчера ей передал Петер перед отбоем. Фуражка сидела на голове как влитая, скрывая её тщательно уложенный пучок. Она ещё раз глянула на себя в зеркало. Из мутной глубины на неё смотрела не испуганная девушка, приехавшая на поезд, а строгий, собранный проводник. Молодой, неопытный, но готовый к работе. Лилит глубоко вздохнула, убрала все принадлежности обратно в свёрток и вышла в коридор. В купе было уже светло от серого утра, просачивающегося сквозь грязное окно. Петер сидел на своей полке, уже одетый в форменные брюки и не глаженную, но чистую рубашку, и сосредоточенно пытался "расчесать" пальцами свои вихры перед крошечным осколком зеркалом, прилепленным к стене. Увидев её, он замер. Лилит стояла в дверях, прижимая к груди свёрток с вещами, и смотрела на него. Он — на неё. Его взгляд медленно, словно он не верил своим глазам, прошёлся по ней с ног до головы. — Ни хрена себе, — выдохнул он наконец. — Лилит, ты… это… того. — Чего «того»? — не поняла она, смущаясь от его пристального взгляда. — Красивая, — просто сказал он, и в его голосе не было ни намёка на вчерашнюю насмешку. Только искреннее, почти детское удивление. — Ты вчера была просто девушка в форме, а сегодня… как с картинки. Фарфоровая куколка. Волосы эти белые… Глазищи… — он запнулся, будто сам испугался собственных слов, и резко отвернулся к своему зеркалу. — Ладно, чего расселась? Завтрак через десять минут. Шевелись давай. Лилит улыбнулась его смущению. Ей было приятно. Не то чтобы она ждала комплиментов, но такое простое, грубоватое восхищение грело душу. — Я готова, — сказала она, пряча свёрток в чемодан и снова поправляя фуражку. — Можно идти. Петер крякнул, в последний раз пригладил волосы и накинул шинель прямо поверх рубашки. — Пошли, куколка. Кормить тебя будем. А то упадёшь где-нибудь от голода, ищи тебя потом по вагонам. Они вышли в коридор. Утро в вагоне уже начало просыпаться. Из-за дверей некоторых купе доносились приглушённые голоса, кашель, детский плач. Пахло подгоревшей кашей и кислой капустой — стойкий запах поезда дальнего следования. Лилит шла за Петером, стараясь не отставать. Её каблуки цокали по металлическому полу, но она уже научилась не скользить. Они прошли через тамбур в четвёртый вагон, и здесь запах еды стал сильнее. Вагон-столовая оказался больше, чем она думала. Длинные столы, привинченные к полу, были уже частично заняты сонными пассажирами, которые молча жевали кашу из жестяных мисок. Петер же уверенно направился к раздаточному окну. За стойкой стояла женщина лет пятидесяти, плотная, с суровым лицом и руками, которые, казалось, знали толк не только в поварёшках, но и в кулаках. Это была, видимо, та самая тётя Зина. Рядом с ней суетился молодой парень в белом фартуке поверх обычной одежды — Миша. Он был плечист, с русыми вихрами и добрыми, немного испуганными глазами. — О, Петер! — тётя Зина, увидев проводника, даже чуть смягчила своё каменное лицо. — А это что за цыпа с тобой? Новая? — Цыпа, — фыркнул Петер, подталкивая Лилит вперёд. — Проводник наш новый, Лилит. С вчерашнего дня со мной в купе живёт. Ты это… давай ей добавку. Она у нас ещё не оклемалась с дороги. И вообще, вон какая бледная, подкормить надо. — Сама разберусь, кого кормить, — отрезала тётя Зина, но глаза её при этом с любопытством и даже какой-то бабьей жалостью ощупали Лилит с ног до головы. — Худющая, — вынесла она вердикт, хотя Лилит при своих формах «худющей» не была. — Садись, девонька. Миша, неси кашу. Погорячее. И булку дай, вчерашнюю, но мягкую. И чаю сладкого. Миша засуетился, то и дело поглядывая на Лилит и краснея до корней волос. Когда он ставил перед ней тарелку с дымящейся пшённой кашей, их руки случайно соприкоснулись, и парень отдёрнул свою так, будто обжёгся. — С-спасибо, — тихо сказала Лилит, поднимая на него глаза. Миша открыл рот, но не издал ни звука. Просто кивнул и поспешил обратно к тёте Зине, которая, глядя на это, лишь усмехнулась в усы. — Не обращай внимания, — прогудел Петер, усаживаясь напротив и наваливаясь на свою кашу. — Миша у нас стеснительный. Рядом с красивыми девушками вообще немеет. А ты у нас красивая, это я уже выяснил. Лилит смущённо улыбнулась и принялась за еду. Каша была пресной, но горячей и сытной. Чай — сладким и обжигающим. Булку она отломила и макала в чай, как в детстве, когда мама ещё была рядом. Вкус детства, простой и уютный. — Тётя Зина, — позвал Петер, дожёвывая. — Ты это, если что, приглядывай за нашей куколкой. Если она одна придёт, не дай бог, обидит кто — ты мне сразу свисток дай. Я разберусь. — Обидят тут, как же, — проворчала тётя Зина, но в голосе её слышалась готовность. — Она под моим присмотром теперь. Не боись. Миша, слышал? Если что — беги к Петеру или сразу мне докладывай. Миша кивнул, снова покраснев, и бросил на Лилит быстрый, застенчивый взгляд. Завтрак пролетел незаметно. Лилит съела всё до крошки, выпила две кружки чая и чувствовала себя почти счастливой. Рядом с Петером, под присмотром тёти Зины и застенчивого Миши, поезд переставал казаться таким чужим и враждебным. Здесь, за этим грубым столом, в прокуренном вагоне, пахнущем едой и углём, зарождалось что-то новое. То, что позже она назовёт «домом на колёсах». После завтрака Петер, сытый и довольный, повёл Лилит обратно в пятый вагон, по пути инструктируя её на тему того, как правильно проводить утренний обход. — Значит, смотри, Лилит-булочка, — начал он, загибая пальцы. — Первое дело — билеты. У нас каждый день кто-то садится, кто-то сходит. Утром, после завтрака, берёшь папку с бланками и идёшь по вагону. Стучишься в каждое купе, вежливо так говоришь: «Граждане пассажиры, предъявите билетики». Улыбаешься, даже если не хочется. Поняла? — Поняла, — кивнула Лилит, старательно запоминая. — Если кто-то новый, проверяешь документы, сверяешь с билетом, ставишь печать. Печать у тебя в левом кармане, — он хлопнул её по карману, но легонько, почти невесомо. — Если старый пассажир, который уже едет, просто отмечаешь в ведомости, что жив-здоров, и идёшь дальше. Второе дело — жалобы. Если кто-то жалуется на холод, на шум, на соседей — выслушай, запиши, пообещай разобраться. Но не геройствуй. Если проблема серьёзная — сразу ко мне или к Уинстону. Они зашли в купе, и Петер вытащил из-под своей полки потёртую кожаную папку, набитую бумагами. — Вот, гляди. Это наш отчёт. Заполняется просто: номер вагона, номер купе, фамилия пассажира, дата посадки, дата высадки. Здесь графа для особых отметок. Если кто-то буянил, если кто-то заболел, если кто-то умер — тьфу-тьфу-тьфу, — он постучал по деревянной столешнице, — то пишем сюда. Лилит вглядывалась в бланки, пытаясь понять систему. Петер объяснял терпеливо, даже несколько раз повторил, когда она путалась в графах. — А вот здесь, — он ткнул пальцем в нижний угол, — подпись проводника. Твоя подпись теперь будет тут. Распишись-ка для тренировки. Она взяла казённую ручку, обмакнула перо в чернильницу и аккуратно вывела: Лилит Келли. Петер одобрительно хмыкнул. — Красиво пишешь. Как в прописях. У меня вот как курица лапой, — он показал ей свой прошлый отчёт, где буквы скакали и плясали. Лилит невольно улыбнулась. — Ладно, с бумагами разобрались. Теперь главное — как с пассажирами себя вести, — Петер уселся на свою полку, жестом приглашая её сесть рядом. — Ты девушка молодая, симпатичная. Будут к тебе приставать. Будут хамлить. Будут пытаться на слабину давить. Твоя задача — не бояться. Держи спину прямо, голос твёрдо. Если что — зови меня. Я всегда рядом. — А если ты занят? — спросила Лилит. — Тогда зовони Уинстону. Он хоть и сухарь, но своих в обиду не даст. А если уж совсем край — у тебя свисток есть? — он покосился на её форму. — Есть, — она вытащила из кармана маленький металлический свисток на шнурке. — Молодец. Свистишь — я прибегу. Даже если буду в сортире. Поняла? — Поняла, — серьёзно кивнула она. — Ну, тогда пошли, попробуешь на практике. Я рядом, буду подсказывать. Они вышли в коридор. Петер открыл дверь первого купе и кивнул Лилит. Та зашла, вежливо поздоровалась, попросила билеты. Пассажиры — пожилая пара — посмотрели на неё с удивлением, но билеты дали. Лилит проверила, поставила печать (немного криво, но Петер кивнул — сойдёт), поблагодарила и вышла. — Молодец, — шепнул он. — Дальше. Так они прошли несколько купе. Лилит постепенно осваивалась, голос звучал увереннее, печать ложилась ровнее. Петер довольно ухмылялся. В четвёртом купе их ждал сюрприз. Дверь была приоткрыта но пассажиров в нём не должно было быть, и оттуда доносилось странное шипение. Лилит первой заглянула внутрь и замерла. На нижней полке, развалившись на казённом одеяле, лежал огромный рыжий кот. Толстый, с белой манишкой и пушистым хвостом, он лениво облизывал лапу. Увидев Лилит, кот перестал умываться, уставился на неё жёлтыми глазищами и вдруг зашипел так, что у неё волосы на затылке зашевелились. — Ой, — выдохнула она, делая шаг назад. Кот недобро прижал уши, выгнул спину и прыгнул с полки прямо на неё. Лилит взвизгнула и, не думая, рванула обратно — прямо в Петера, который стоял у неё за спиной. Она вцепилась в его шинель и, не отдавая себе отчёта, запрыгнула на него, обхватив ногами за талию и вжавшись лицом ему в плечо. — А-а-а! Убери его! — заверещала она. Петер от неожиданности пошатнулся, но устоял подхватив её бёдра. Кот замер в дверях купе, глядя на них с выражением глубочайшего презрения. — Это чей зверь? — только и смог выдавить Петер, чувствуя, как по его спине расползается тепло от прижавшейся к нему девушки. — Я… я не знаю! — простонала Лилит, не разжимая объятий. Кот, убедившись, что противник сдал позиции, гордо поднял хвост и, виляя толстым задом, пошёл по коридору дальше, останавливаясь у ног Петера. И тут из тамбура появился Уинстон. Он шёл по своим делам, с папкой под мышкой, видимо к Петеру или проводнику 7 вагона, и наткнулся на эту картину: огромный Петер стоит посреди коридора, а на нём, как на дереве, висит перепуганная Лилит, вцепившись в него мёртвой хваткой. Рядом, потираясь о его ноги, сидит рыжий нахал Джек. Уинстон замер. Его каменное лицо дрогнуло. Он переводил взгляд с Лилит на Петера, с Петера на кота. Потом, медленно, очень медленно, на его губах появилась улыбка. Редкая, почти невероятная улыбка. — Петер, — сказал он тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Я, конечно, понимаю, что у вас там знакомство, но не слишком ли быстро? — Да я тут ни при чём! — взревел Петер, пытаясь одновременно удержать Лилит и отмахнуться от кота. — Это твой чёртов кот на неё кинулся! Она испугалась! — Джек, — Уинстон строго посмотрел на кота. — Иди сюда. Джек, сделав вид, что это не к нему, демонстративно вылизал заднюю лапу. Уинстон вздохнул, наклонился и, хмыкнув, подхватил кота на руки. Тот довольно замурчал, сверкнув на Лилит победным взглядом. — Всё, можешь слезать, — Петер похлопал Лилит по спине одной рукой. — Уинстон забрал этого шилопопа. Лилит медленно разжала руки, сползла с Петера, когда мужчина отпустил её бёдра, и встала на пол, красная как рак. Форма её была слегка измята, фуражка съехала набок, из пучка выбились белые пряди. — Я… простите… — пробормотала она, не глядя на мужчин. — Я не знаю, что на меня нашло. Я кошек вообще-то люблю. Но этот… он так зашипел… — Джек у нас с характером, — усмехнулся Уинстон, поглаживая кота. — Он женщин не жалует. Ревнует, наверное. — Ревнует к кому? — не поняла Лилит. Петер и Уинстон переглянулись. Петер фыркнул, а Уинстон, к своему ужасу, почувствовал, что его щёки начинают предательски розоветь. — Ладно, — быстро сказал он, отводя взгляд. — Инцидент исчерпан. Петер, зайди ко мне потом. А ты, проводник Келли, — он посмотрел на Лилит, и в его глазах всё ещё плясали смешинки, — не бойся. Джек больше не придёт. Я прослежу. Он развернулся и ушёл, унося на руках довольно урчащего кота. Лилит проводила их взглядом, потом повернулась к Петеру. Тот стоял, зажимая рот рукой, и плечи его тряслись. — Ты чего? — насторожилась она. — Ничего, — прохрипел он. — Просто… ты… на мне… как обезьянка… — Петер! — Всё-всё, молчу! — он поднял руки в примирительном жесте, но сдерживаться уже не мог. Из его горла вырвался сначала всхлип, потом хрюканье, а потом он заржал в голос, сгибаясь пополам и хлопая себя по ляжкам. — Ой, не могу! Уинстон! Кот! Ты на мне! Лилит, ты бы себя видела! — Ничего смешного! — возмутилась девушка, но краска на её щеках сменилась с пунцовой на просто розовую, и в уголках губ уже дрожала предательская улыбка. — Он правда страшно шипел! — Страшно, страшно, — сквозь смех выдохнул Петер. — Ладно, булочка, проехали. Пошли дальше обход делать. А то из-за тебя и твоего кошачьего десанта мы половину вагона пропустили. Он обнял её за плечи (легко, почти по-отечески) и повёл по коридору. Лилит шла, всё ещё красная, но уже посмеиваясь над собой. В голове крутилось: «Первый день на работе, а я уже запрыгнула на мужика из-за кота. Дядя бы оценил юмор ситуации». Из-за дверей купе доносились приглушённые смешки — пассажиры, видевшие эту сцену в щёлочки, тоже развлекались. Но Лилит было уже всё равно. Рядом с Петером даже неловкие моменты становились просто смешными историями, которые можно будет рассказать когда-нибудь. Если, конечно, переживёшь этот безумный день. Оставшаяся часть утреннего обхода прошла на удивление гладко. Лилит, воодушевлённая тем, что пережила кошачью атаку и не умерла со стыда после того, как спрыгнула с Петера, вдруг почувствовала небывалую уверенность. Она заходила в купе, вежливо улыбалась, проверяла билеты и даже пару раз сама, без подсказки, ответила на вопросы пассажиров. Петер шёл сзади, наблюдал и довольно хмыкал, думая: «Молодец девчонка, быстро схватывает.» И правда, на Лилит засматривались. Молодые парни в одном купе чуть шеи не свернули, провожая её взглядами. Какой-то пожилой инженер в очках дважды переспросил про расписание, хотя она уже всё объяснила, просто чтобы ещё раз послушать её голос. Но никто не лез, не хамил, не пытался приставать. То ли форма с золотыми пуговицами действовала отрезвляюще, то ли маячивший за спиной огромный Петер с его недобрым взглядом, который он умел включать по желанию. — Молоток, — похвалил Петер, когда они вернулись в своё купе, чтобы оставить папку с отчётами. — Быстро учишься. Я думал, ты до обеда будешь мямлить и путаться, а ты вон как бойко. И мужики на тебя пялятся, аж завидки берут. — Петер! — смутилась Лилит. — А что такого? Я ж по-доброму. Радуйся, пока молодая да красивая. Потом состаришься, как я, никто и не посмотрит, — он подмигнул ей и хлопнул себя по животу. — Пошли жрать, булочка. Зина, небось, уже заждалась. В четвёртом вагоне народу за столами было поменьше — основная волна пассажиров отобедала, и теперь в столовой царила относительная тишина. Тётя Зина стояла у раздаточного окна, опершись мощными руками о стойку, и хмуро оглядывала зал. Миша возился где-то на кухне, звякая посудой. Увидев Петера и Лилит, Зина подобрела лицом. — А, явились, голубки, — прогудела она. — Проходите, садитесь. Сейчас Миша по тарелкам разложит. Они взяли подносы с дымящимся супом, гречкой с подливкой и компотом и устроились за ближайшим столом. Ели молча, с аппетитом. Лилит даже не заметила, как опустошила тарелку. — Добавки хочешь? — спросил Петер, с интересом наблюдая, как она вылавливает последние кусочки мяса из подливки. — Нет, спасибо, я наелась, — честно ответила она, хотя глаза её, кажется, были не против добавки. — Ладно, потом попросишь, если что. Зина у нас добрая, не откажет. Они отнесли грязную посуду на специальный столик и подошли к раздаточному окну. Петер хотел поблагодарить Зину и заодно узнать, нет ли чего-то к чаю. — Теть Зин, а печенья там не осталось? — спросил он, облокачиваясь на стойку. — А то наша булочка, видать, сладкого хочет. — Для Люськи печенье всегда найдётся, — Зина, которая уже про себя окрестила Лилит «Люськой» за её светлые волосы и фарфоровую кожу, полезла под стойку и вытащила жестяную коробку с домашним печеньем. — На, Люська, ешь. А ты, Петер, — она вдруг ткнула в него толстым пальцем, и её лицо приняло суровое выражение, — смотри мне! Если ты эту девку обидишь, если хоть пальцем тронешь, не дай бог, приставать там или ещё что — я тебе лично башку оторву. И Уинстону твоему скажу, чтобы он тебя в угольный бункер засунул. Понял меня? Петер опешил. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. — Теть Зин, да вы чего? Я ж... она ж... мы ж просто работаем! Я её учу! Я за неё горой! — залепетал он, разводя руками. — То-то же, — удовлетворённо кивнула Зина. — Я за ней приглядывать буду. Она девка хорошая, сразу видно. Не чета некоторым... — она многозначительно посмотрела на Петера. Лил, стоявшая рядом, залилась краской, но внутри разливалось приятное тепло. Её здесь уже защищали. Это было... невероятно. В этот момент Лилит опустила глаза вниз и заметила на полу, у самых ног Петера, маленький блестящий кружочек. Копеечка, самая обычная, медная, видимо, выпала у кого-то из кармана. Она машинально присела на корточки, чтобы поднять её — с детства была приучена, что деньги не валяются. Петер, который в этот момент как раз собирался отойти от стойки и увлечь Лилит обратно в вагон, чтобы продолжить обучение, не глядя на неё, махнул рукой, подталкивая её вперёд. Он целился ей в спину, но промахнулся. Его тяжёлая ладонь, предназначенная для дружеского похлопывания, со всего размаху пришлась Лилит по затылку. Звук был звонкий. Лилит, не ожидавшая удара, ткнулась носом чуть ли не в пол и выронила монетку, которая покатилась под стойку. В глазах у неё на секунду потемнело. Наступила тишина. Такая гулкая, что было слышно, как за соседним столом кто-то поперхнулся чаем. Петер замер с открытым ртом, глядя на свою руку, как на предателя. — Я... это... Лилит, ты чего там делаешь? — промямлил он. Лилит медленно выпрямилась. Глаза её были огромными, в них стояли слёзы — от неожиданности и боли. Она потирала затылок и смотрела на Петера с таким выражением, будто он её предал. — Я монетку... поднимала... — прошептала она дрожащим голосом. Тут из-за стойки, как фурия, вылетела тётя Зина. Лицо её побагровело, глаза метали молнии. Она была страшна в своём гневе. — ПЕТЕР!!! — заревела она так, что, казалось, задребезжали стёкла в вагоне. — ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, ИДИОТ СТАРЫЙ?! Я ЖЕ ТЕБЕ ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛА! А ТЫ УЖЕ ЛЮСЬКЕ ПО ГОЛОВЕ ЛУПИШЬ?! — Теть Зин, я не хотел! — Петер попятился, выставив руки в защитном жесте. — Я думал, она стоит! Я хотел по спине! По-дружески! А она наклонилась! Я не видел! — НЕ ВИДЕЛ ОН! — Зина схватила с раздачи половник и замахнулась на Петера. — Я ТЕБЕ СЕЙЧАС ТАК «НЕ УВИДЕЛ» ПОКАЖУ! БУДЕШЬ У МЕНЯ ПОТОМ ЛОЖКОЙ СУП ХЛЕБАТЬ, ЕСЛИ ЗУБЫ ОСТАНУТСЯ! — Теть Зин, простите! — взмолился Петер, уворачиваясь от половника. — Лилит, скажи ей! Скажи, что я не специально! Лилит стояла, потирая затылок, и смотрела на эту сцену. На огромного, грозного Петера, который прыгал по столовой, уворачиваясь от разъярённой поварихи с половником. На Зину, которая гонялась за ним, как наседка за коршуном, забывшим, что цыплят обижать нельзя. И вдруг ей стало... смешно. Боль в затылке утихла, слёзы высохли, а из груди вырвался нервный, сдавленный смешок. — Тётя Зина, — позвала Лилит сквозь смех. — Тётя Зина, не надо! Правда, не надо! Он не специально! Зина замерла, тяжело дыша, сжимая половник, как боевой топор. Перевела взгляд с Петера на Лилит. Увидела, что та улыбается, и медленно опустила оружие. — Точно? — недоверчиво спросила она. — Он тебя не обидел? — Нет, что вы, — Лилит покачала головой, поглаживая затылок. — Просто немного неожиданно. Он правда не видел. Я присела, а он... ну, вы знаете, у него руки как лопаты. Не рассчитал. Петер, воспользовавшись моментом, выскользнул из-за спины Зины и встал рядом с Лилит, тяжело дыша и поправляя съехавшую фуражку. — Вот, видите? — сказал он, пытаясь вернуть себе достоинство. — Она не в обиде. Всё нормально. Мы ж свои, по-свойски. Я её учу, она учится. Бывает. — Учитель хренов, — проворчала Зина, но половник всё же положила на место. — Смотри мне, Петер. Ещё раз так «поучишь» — я тебя научу, как с девушками обращаться. Понял? — Понял, теть Зин, — смиренно кивнул Петер, потирая ухо, которое чуть не пострадало от половника. Зина подошла к Лилит, взяла её за подбородок, повертела головой, заглянула в глаза. — Синяк будет? — спросила она строго. — Нет, думаю, обойдётся, — улыбнулась Лилит. — Он не сильно. — Ладно, — Зина отпустила её и сунула ей в руки горсть печенья из коробки. — На, Люська, ешь. А ты, — она ткнула пальцем в Петера, — проваливай уже, пока я не передумала. Петер, не дожидаясь повторения, схватил Лилит за руку и потащил к выходу из столовой. В тамбуре они остановились. Петер прислонился к стене, закрыл глаза и выдохнул. — Ох, ё-моё, — прошептал он. — Чуть не убила меня твоя новая подруга. Лилит, ты это... прости меня, дурака. Я правда не хотел. Руки у меня действительно как лопаты, и привык я с пацанами... с мужиками... они покрепче. А ты хрупкая. — Я заметила, — Лилит жевала печенье и улыбалась. — Но ты не переживай. Я не обиделась. Даже смешно получилось. — Смешно ей, — проворчал Петер, но в его глазах уже плясали черти. — А меня чуть половником не уделали. Зина у нас — зверь. Но справедливый. Если она тебя «Люськой» назвала и печенье дала — считай, ты её приёмная дочь теперь. Она за тебя любому глотку перервёт. Даже мне. — Это хорошо, — тихо сказала Лилит. — Значит, я не одна. Петер посмотрел на неё. На эту маленькую, пухленькую, с печеньем в одной руке и с потиранием затылка другой, девушку. И вдруг понял, что эта странная, нелепая ситуация с подзатыльником и разъярённой Зиной сделала их ближе. Сделала их почти родными. — Не одна, булочка, — сказал он, осторожно, кончиками пальцев, поправив выбившуюся из пучка белую прядь. — Теперь ты наша. Так что привыкай. У нас тут, знаешь, и не такое бывает. Лилит улыбнулась ему. И в этом вагоне, под стук колёс, с печеньем в руке и лёгкой болью в затылке, она чувствовала себя почти счастливой.