Глава 2: Призрак прошлого

Вечер опустился на поезд незаметно. За окнами пятого вагона сгустилась синева, сменившись непроглядной чернотой, в которой изредка мелькали редкие огоньки полустанков. Вагон гудел приглушёнными голосами, детским плачем, кашлем стариков, но к полуночи всё стихло. Пассажиры угомонились, занавески в купе задёрнулись, и только дежурный свет горел в коридоре, отбрасывая длинные, зыбкие тени на линолеум. В их купе было тихо. Лилит, уставшая после второго полноценного рабочего дня, но полная впечатлений от утренней погони с половником и вечернего обхода, который она провела уже почти самостоятельно, чувствовала, как глаза слипаются. Петер сидел за столом, придвинув к себе тусклую лампу, и что-то писал в журнале, изредка поглядывая на наручные часы. У него была ночная смена. — Ты ложись, булочка, — сказал он негромко, заметив, как она трёт глаза. — Завтра тебе рано вставать. Я тут посторожу. Если что — крикнешь. Лилит кивнула, сонно улыбнувшись. Ей нравилось, как он называл её «булочкой». В этом было что-то тёплое, домашнее, несмотря на грубоватый голос и огромные ручищи. Она забралась на свою верхнюю полку и, не стесняясь его присутствия, принялась переодеваться. После сегодняшней беготни форма натирала, и ей хотелось скинуть её поскорее. Она стянула китель, повесила на специальный крючок у изголовья, расстегнула юбку и аккуратно сложила её на маленькой полке. Оставшись в тонком топике, она потянулась к чемодану и достала ночную сорочку — подарок дяди, о котором он сказал: «Для души, Лилечка, чтоб чувствовала себя женщиной, а не только проводником». Сорочка была из мягкого, почти невесомого шёлка, нежно-кремового цвета. Глубокий V-образный вырез спускался гораздо ниже, чем позволяли приличия, а тонкое кружево по краю делало её одновременно и невинной, и дьявольски соблазнительной. Лилит, поколебавшись секунду, натянула её через голову. Шёлк приятно скользнул по коже. Лил устроилась на полке, накрывшись своим пальто (казённое одеяло она так и не рискнула использовать), и посмотрела вниз. Петер сидел к ней спиной, ссутулившись над столом, и свет лампы выхватывал из полумрака его широкие плечи и тёмный затылок с проседью. Ей вдруг стало так спокойно от того, что он здесь, рядом, что она, не сказав ни слова, просто закрыла глаза и провалилась в сон. --- Петер слышал, как затихло дыхание на верхней полке. Шорох шёлка, когда она ворочалась, устроившись поудобнее, затих. В купе воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным стуком колёс. Он отложил ручку, потёр переносицу и откинулся на спинку стула. Работать больше не хотелось. Хотелось просто сидеть и смотреть в одну точку. Но точка эта была опасной. Стоило ему расслабиться, как мысли начинали течь не туда. В голову лезли картинки, которые он гнал от себя годами. Сначала просто серый туман, потом очертания... Петер зажмурился, пытаясь отогнать наваждение, но оно было сильнее... Он снова там. В окопе где-то у вёрта на куличиках. Зима, холод пронизывает до костей, шинель промёрзла насквозь и стояла колом. Рядом сидят пацаны, такие же молодые, как он тогда. Двадцать лет, а уже седина в висках от постоянного ужаса. Кто-то шепчет молитву, кто-то тупо смотрит в стенку окопа. А над головой свистят снаряды, земля вздрагивает, сыплется на головы. — Петя, курить есть? — слышит он чей-то голос. Голос Кольки, соседа по окопу, с которым они вместе чистили картошку вчера вечером. Он протягивает кисет. Колька тянется, и в этот момент — свист, совсем близко. Взрыв. Земля вздыбилась, и Кольки больше нет. Только кровавое месиво там, где только что была его голова, и рука, всё ещё сжимающая кисет, лежит отдельно. — Коля! — орёт он, но голос тонет в грохоте. Его трясёт, его выворачивает наизнанку прямо в окоп, рядом с тем, что осталось от друга. А вокруг крики, мат, команды, и снова свист, и снова взрывы... --- Петер дёрнулся всем телом, открыл глаза. Руки дрожали. На лбу выступила холодная испарина. Он сидел в своём купе, в тепле, под стук колёс, а перед глазами всё ещё стояла та рука, сжимающая кисет. Он слышал запах — запах смерти, крови и взрывчатки, который не выветривался годами. Дыхание сбилось, стало частым и поверхностным. Сердце колотилось где-то в горле. Он знал это состояние. Знал, что если не взять себя в руки, паника накроет с головой, и он может наделать глупостей. Например, закричать. Или разбудить её. Или вообще выскочить в тамбур и сигануть с поезда, лишь бы заглушить этот вой в голове. Рука сама потянулась к карману брюк. Нащупала маленький, твёрдый пузырёк, который он всегда носил с собой. Петер оглянулся на верхнюю полку. Лилит спала, отвернувшись к стене, и только белая прядь волос свешивалась вниз, чуть покачиваясь в такт движению поезда. Он выдохнул. Не видит. Петер вытащил пузырёк, скрутил крышку. Внутри лежали маленькие белые таблетки. Он не знал их точного названия, знал только, что их давали в госпитале, когда раненые орали от боли или, как он, от кошмаров. Потом он нашёл, где их можно достать. Слишком легко. Слишком дёшево для такого спасения. Он высыпал на ладонь одну таблетку, секунду помедлил, глядя на неё. Потом, не жуя, проглотил, запив холодным чаем из кружки, что стояла на столе. Горьковатый привкус осел на языке. Он закрыл глаза, прислонившись затылком к стене. Ждал. Минута, две... И вот оно пришло. Медленное, тягучее тепло разлилось по телу, смывая напряжение, расслабляя мышцы. Мысли перестали метаться, успокоились, стали вязкими, как патока. Ужас отступил, спрятался глубоко внутрь, за пелену блаженного безразличия. Вой в голове стих, сменившись ровным гулом, почти приятным. Проводник открыл глаза. Комната больше не давила. Тени в углах перестали казаться врагами. Он посмотрел на свои руки — они больше не дрожали. Посмотрел на верхнюю полку, на эту странную, светловолосую девушку, которая спит так безмятежно, не подозревая, что творится в душе у её нового наставника. — Булочка, — прошептал он одними губами. — Хорошая моя. Только не узнай. Никогда не узнай, какой я на самом деле. Он сидел так ещё долго, глядя в темноту за окном, пока таблетка делала своё дело, превращая кошмары в далёкий, нестрашный сон. А поезд всё нёсся вперёд, унося их обоих — её в новую жизнь, а его — в очередную ночь забвения, купленную ценой маленькой белой таблетки. Таблетка делала своё дело медленно, но верно. Петер сидел, откинувшись на спинку стула, и чувствовал, как тело наливается приятной, расслабленной тяжестью. Мышцы, которые были напряжены до состояния железных канатов, вдруг обмякли, плечи опустились, руки бессильно легли на колени. Он смотрел в одну точку — на танцующие тени за окном, на мелькающие в темноте силуэты деревьев и столбов, и постепенно реальность начинала терять свои чёткие очертания. Сначала просто поплыли краски. Тусклый свет лампы вдруг стал золотистым, тёплым, почти живым. Тени в углах купе перестали пугать, они зашевелились, но не враждебно, а скорее любопытно, будто рассматривали его. Потом пришло странное, щекочущее чувство где-то в груди — предвестник того, что должно было случиться. Петер знал этот момент. Знал, что сейчас границы между явью и тем, что таится в глубинах его измученной психики, начнут стираться. И тогда он услышал смех. Сначала тихий, далёкий, будто из-за толстой стены. Но с каждой секундой он становился всё громче, всё ближе, всё отчётливее. И этот смех Петер узнал бы из тысячи. Хрипловатый, с лёгкой хрипотцой, заливистый, как у человека, который умеет смеяться даже тогда, когда вокруг горит земля. — Петька! Ну ты и развалился! Как барыня на перине! Петер даже не вздрогнул. Он медленно повернул голову и увидел его. Колька сидел на краю его стола, свесив ноги и болтая ими в воздухе. Таким же, каким он был в последний раз — молодым, конопатым, в грязной гимнастёрке, с вечно взлохмаченными рыжеватыми волосами. Только вот головы у него не было. Вернее, голова была, но Петер отчётливо помнил, что в тот раз, в окопе, от Колькиной головы ничего не осталось. Но сейчас, в этом мягком, золотистом свете, Колька сидел целехонький, даже конопушки на носу виднелись, и улыбался во весь рот. — Здорово, Коль, — хрипло выдохнул Петер. Голос его звучал ровно, даже устало. Привык. За столько лет привык. — Здорово, здорово! — Колька спрыгнул со стола, подошёл ближе и бесцеремонно хлопнул Петера по плечу. Рука прошла сквозь плечо, не встретив сопротивления, но Петер кожей почувствовал этот хлопок — тёплый, почти настоящий. — Чего скис? Опять свои таблетки жрёшь? Я ж тебе говорил, Петька, не жри ты эту дрянь. Она ж тебя доконает. — А ты вместо неё что предложишь? — усмехнулся Петер, глядя на призрака. — Самогон, как в том году? Помнишь, мы у старшины выпросили, а он потом нас в наряд вне очереди засадил? Колька заливисто расхохотался, запрокинув голову. Смех был таким живым, таким настоящим, что у Петера на глазах выступили слёзы — не от горя, от какого-то странного, щемящего счастья. Колька здесь. Снова с ним. Говорит, смеётся. — Ой, не могу! — выдохнул Колька, вытирая выступившие от смеха слёзы (у призраков тоже бывают слёзы, оказывается). — А помнишь, как мы тогда у костра сидели, и ты рассказывал про свою девушку, которая тебя ждёт? Как её? Нюрка? Дуняшка? — Катя, — поправил Петер, и в горле запершило. — Её Катей звали. — А, Катя, точно! — Колька хлопнул себя по лбу. — Красивая была, по фотке видно. А что она потом? Не дождалась? — Не дождалась, — глухо ответил Петер. — Вышла замуж за какого-то интенданта, пока я в госпитале валялся. Письмо прислала, мол, прости, Петя, жизнь одна. — Дура, — безапелляционно заявил Колька. — Таких, как ты, поискать. А ты вон какой — красивый, большой, добрый. А что седой — так это даже лучше. Солиднее. Петер фыркнул, невольно улыбнувшись. — Льстишь, Коль. — А то! — Колька подмигнул и вдруг замер, уставившись куда-то вверх. — О, а это кто у тебя там? Петер проследил за его взглядом. На верхней полке, укрытая пальто, спала Лилит. Белая прядь волос свешивалась вниз, мерно покачиваясь в такт движению поезда. В полумраке она казалась почти нереальной — фарфоровая куколка в шелках и кружевах. — Это Лилит, — тихо сказал Петер. — Новый проводник. Со мной теперь живёт. — Ого! — Колька присвистнул, хотя свист у него получился какой-то бесплотный. — Петька, ты даёшь! Девку к себе в купе поселил? Да ещё такую... — он снова уставился на Лилит, и его конопатое лицо расплылось в одобрительной ухмылке. — Хороша! Фигуристая, волосы белые, как у ангела. И сорочка у неё... м-да, дядька у неё, видать, с понятием. — Коль, не начинай, — поморщился Петер. — Она мне как... как дочка, что ли. Маленькая, глупая, испуганная. Её дядька пристроил, фронтовая медсестра, списали по психике. Жалко девку. — Ага, жалко, — Колька хитро прищурился. — Я тебя знаю, Петька. Ты когда на женщину с жалостью смотришь, это у тебя первый звоночек. А потом глядишь — и любовь до гроба. — Иди ты, — отмахнулся Петер, но щёки его предательски потеплели. — Она ребёнок совсем. Двадцать лет. — А тебе сколько? Двадцать семь? — Колька заржал. — Да вы почти ровесники! И потом, Петь, двадцать лет разницы — это не ребёнок. Это девка на выданье. Ты на неё посмотри — она же спелая, как вишенка. Такая мужика захочет — и ой-ёй-ёй. — Колька, заткнись, — беззлобно огрызнулся Петер. — Она спит. — А, точно, — Колька притих, но ненадолго. Он уселся на пол, скрестив ноги, и уставился на Петера с выражением бесконечной, вековой тоски. — А помнишь, Петь, как мы с тобой в разведку ходили? Ночь, холод, враги в ста метрах, а мы ползём по-пластунски, и у каждого в голове одна мысль: лишь бы не подорваться. — Помню, — кивнул Петер, и перед глазами снова поплыли картинки. Холодная, промёрзшая земля, колючая проволока, тишина, которая страшнее любого взрыва. — Ты тогда чуть не спалился — чихнул в самый неподходящий момент. — Ага, — Колька довольно осклабился. — А ты меня прикрыл, своим телом накрыл. Лежим, ждём, когда патруль пройдёт, а я у тебя под боком трясусь от холода и страха. А ты шепчешь: «Колька, если мы отсюда выберемся, я тебе ящик водки поставлю». И ведь выбрались! — Не поставил, — вздохнул Петер. — Да ладно, — Колька махнул рукой. — Не до водки тогда было. А потом... — он вдруг замолчал, и его лицо стало серьёзным. — Потом был окоп. Петер сжал кулаки. Таблетка притупляла боль, но не могла стереть память. Окоп. Это слово было выжжено в его мозгу калёным железом. — Не надо, Коль, — попросил он тихо. — Давай не сегодня. — Ладно, ладно, — Колька поднял руки. — Не буду. Давай лучше про эту расскажи, — он кивнул на Лилит. — Чего она тут делает? Как сюда попала? И Петер, сам не замечая, начал рассказывать. Про дядю, который устроил, про фронт, где она медсестрой была, про то, как она вчера кота испугалась и запрыгнула на него, про то, как Зина за неё заступилась и чуть половником не прибила. Колька слушал, затаив дыхание, и время от времени прыскал со смеху. — Зина — это та, здоровенная? — уточнил Колька. — Помню, ты про неё рассказывал. Баба — огонь. Если она за Люську эту впряглась — считай, у девки броня. Зина любого на лопатки положит. — Ага, — усмехнулся Петер. — Я сегодня уже убедился. — А Уинстон? — Колька прищурился. — Твой друган каменный? Он как к ней? — Да нормально, — пожал плечами Петер. — По-своему. Сухо, но справедливо. Кота своего приносил, тот на неё шипел. Уинстону неловко было, я аж покраснел. — Уинстон краснеет? — Колька заржал так, что, казалось, стёкла задрожали. — Вот это новость! Надо будет к нему заглянуть, подколоть. — Только попробуй, — пригрозил Петер, но беззлобно. Они сидели так долго, в этом странном, размытом пространстве между явью и сном. Колька рассказывал истории из их общей жизни, которые Петер помнил наизусть, но каждый раз слушал снова, как в первый раз. Про то, как они воровали картошку у местных, как спасались от бомбёжки в овраге, как первый раз увидели вражеские танки и чуть не обделались от страха. Смеялись над этими историями, хотя ничего смешного в них не было. Просто они были живы. Тогда. В те моменты. Потом Колька вдруг замолчал, посмотрел на Петера долгим, пронзительным взглядом и сказал: — Петь, а ты ведь её береги, ладно? Эту, беленькую. Она хорошая. Я вижу. Такие, как она, не выживают в нашем аду, если за ними не приглядывать. Ты уж постарайся. — Постараюсь, — серьёзно ответил Петер, глядя на призрака. — И с таблетками завязывай, — добавил Колька. — А то скоро мы с тобой на постоянной основе общаться будем. А тебе ещё жить. Для неё, — он кивнул на Лилит. Петер не ответил. Просто смотрел, как силуэт Кольки начинает бледнеть, таять, растворяться в воздухе. Сначала исчезли ноги, потом туловище, потом лицо, на котором всё ещё держалась добрая, конопатая улыбка. — Прощай, Коль, — прошептал Петер в пустоту. — До следующего раза. И снова в купе воцарилась тишина. Только стук колёс, только ровное дыхание спящей девушки на верхней полке. Петер сидел, уставившись в одну точку, и чувствовал, как таблетка медленно отпускает его, возвращая в реальность. Боль уходила, но оставляла после себя пустоту и лёгкую, щемящую тоску. Он поднялся, осторожно, стараясь не шуметь, подошёл к верхней полке. Лилит спала, повернувшись к нему лицом. Шёлк сорочки сбился, открывая плечо и часть груди. Во сне она улыбалась — чему-то своему, девичьему. Петер смотрел на неё и думал о словах Кольки. «Береги её». — Берегу, булочка, — прошептал он, накрывая её пальтом, которое сползло в ноги. — Спи спокойно. Он вернулся за стол, пододвинул к себе журнал, но писать не мог. Просто сидел, глядя в темноту за окном, и ждал утра. Ждал нового дня, новой встречи с этой странной, светловолосой девушкой, которая, сама того не зная, начинала заполнять ту пустоту, что осталась в его душе после ухода Кольки и всех тех, кого война забрала навсегда. А поезд всё нёсся вперёд, разрезая ночь, унося их в неизвестность. Но теперь в этой неизвестности было чуточку меньше страха. Потому что они были вместе. --- Лилит проснулась оттого, что в купе стало светлее. Серое, мутное утро пробивалось сквозь грязное окно, рисуя на полу бледные полосы. Она несколько секунд лежала неподвижно, привыкая к мысли, что она не в дядиной квартире, не в госпитальной палате, а здесь — в тесном купе пятого вагона, под мерный стук колёс. Потом она повернула голову и посмотрела вниз. Петер сидел за столом, уронив голову на сложенные руки, и спал. Его широкие плечи мерно вздымались, тёмные волосы с проседью растрепались и закрывали лицо. А в его грубых пальцах была потухшая самокрутка, давно уже истлевшая до фильтра, оставившая на столешнице маленькую горку пепла. Лилит смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и щемящее. Он всю ночь просидел на посту, сторожил их маленькое убежище, а под утро сдался и уснул. Уснул так неудобно, согнувшись в три погибели, потому что не хотел её будить, не хотел занимать свою полку и мешать ей спать. — Петер, — тихо позвала она шёпотом, но он даже не пошевелился. Лилит осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, спустилась с верхней полки. Босая, в своей шёлковой сорочке, она подошла к нему и замерла. Во сне он выглядел совсем не таким грозным и шумным, как днём. Лицо его было спокойным, даже беззащитным, и от этого у неё сжалось сердце. Морщины вокруг глаз казались глубже, седина в волосах — заметнее. Он был похож на большого уставшего зверя, который наконец-то позволил себе расслабиться. Лилит протянула руку и осторожно, двумя пальцами, взяла окурок с его пальцев. Тот рассыпался в труху, но она стряхнула пепел в маленькую жестяную пепельницу, стоящую тут же на столе. Потом огляделась. На его нижней полке лежало казённое одеяло, скатанное в небрежный рулон. Она подошла, взяла его и, вернувшись к Петеру, осторожно накинула ему на плечи. Он даже не шелохнулся. Только вздохнул во сне глубже и, кажется, чуть расслабил плечи, словно во сне почувствовал тепло. Лилит замерла на секунду, глядя на него сверху вниз. Потом, повинуясь какому-то внутреннему порыву, наклонилась и легонько, едва касаясь, чмокнула его в висок, туда, где седина особенно густо переплеталась с тёмными волосами. Губы коснулись тёплой, чуть колючей кожи, и Лилит почувствовала, как её щёки заливаются краской. — Спасибо тебе, — прошептала она беззвучно. — За эту ночь. Она выпрямилась, взяла свой свёрток с туалетными принадлежностями и, стараясь ступать бесшумно, выскользнула из купе. --- В уборной было сыро и пахло хлоркой, как и вчера. Лилит заперлась, повесила свёрток на крючок и принялась за утренний ритуал. Умылась ледяной водой, фыркая и поёживаясь, почистила зубы порошком, тщательно растёрла лицо мягким полотенцем. Кожа после сна была свежей, чуть розовой, и Лилит довольно улыбнулась своему отражению в мутном зеркале. Сегодня она решила не заморачиваться с пучком. Волосы после вчерашнего дня были послушными, мягкими, и она просто собрала их в низкий, ленивый хвостик на затылке, закрепив резинкой. Несколько белых прядей выбились и легли вдоль щёк, смягчая строгость формы. Легкий макияж — совсем чуть-чуть, чтобы глаза были выразительнее, а губы не трескались на ветру. Она посмотрела на себя в зеркало: из мутной глубины на неё смотрела молодая, свежая девушка, готовая к новому дню. — Красавица, — шепнула она себе и улыбнулась. Форма наделась быстро и ловко — за вчерашний день она уже привыкла к этим пуговицам, к этому ремню, к этой фуражке, которая сидела на голове как влитая. Она поправила воротник, одёрнула китель, пригладила лацканы. Всё было идеально. Дядя не зря потратился на лучшего портного. Лили выскользнула из уборной, чувствуя себя уверенной и собранной. В коридоре было тихо — пассажиры ещё спали, только из-за некоторых дверей доносился приглушённый храп да кашель. Лилит прошла по вагону, стараясь не цокать каблуками, и направилась в четвёртый, в столовую. В вагоне-столовой было тепло, пахло кашей и свежим хлебом. Тётя Зина уже стояла на своём посту у раздаточной стойки, грозно поглядывая на редких ранних пассажиров, которые уже пришли завтракать. Миша суетился на кухне, звякая посудой. — О, Люська! — тётя Зина, увидев Лилит, расплылась в улыбке, которая делала её суровое лицо почти добрым. — А ты рано! Где твой-то, Петер? Небось, дрыхнет ещё, лежебок? Лилит подошла к стойке, улыбнулась в ответ. — Он всю ночь дежурил, тёть Зин. Под утро только уснул. Я его будить не стала. Можно мне завтрак, и ещё одну порцию с собой? Я ему отнесу, когда проснётся. — Ох, заботливая какая! — Зина одобрительно покачала головой. — Миша! Неси Люське завтрак! И вторую порцию собери, в контейнер какой-нибудь, чтоб не остыло. Из кухни вынырнул Миша, красный как рак. Увидев Лилит, он споткнулся о собственную ногу, чуть не выронил тарелку, но удержался и, пунцовый до ушей, водрузил перед ней дымящуюся кашу с маслом, булку и кружку сладкого чая. — С-спасибо, Миш, — ласково сказала Лилит, глядя на него своими светлыми глазами. Миша открыл рот, но не издал ни звука. Только кивнул и пулей улетел обратно на кухню, откуда тут же донеслось грохот упавшей кастрюли и сдавленное «ой». Тётя Зина проводила его насмешливым взглядом, потом перевела глаза на Лилит и хитро прищурилась. — А Мишка-то наш, Люська, того, — она покрутила пальцем у виска. — Совсем голову потерял. Как ты вчера ушла, он только о тебе и говорил. «А какая она красивая, а глаза у неё какие, а волосы белые как снег». Я уж думала, он рехнётся. Сегодня вон снова, как увидел, так и обмер весь. Лилит поперхнулась чаем, закашлялась, чувствуя, как краска заливает щёки. — Тёть Зин, ну что вы такое говорите! — смущённо пробормотала она. — Он просто... просто добрый. И застенчивый. — Добрый-то он добрый, — усмехнулась Зина. — А застенчивость у него оттого, что девок боится. А тебя не боится. Смотрит, как кот на сметану. Так что ты уж будь с ним помягче, не обламывай парня. Пусть хоть помечтает. Может, и на пользу. — Тёть Зин! — Лилит закрыла лицо руками, но сквозь пальцы пробивалась улыбка. — Ладно, ладно, — Зина махнула рукой. — Ешь давай. Вон каша стынет. И не смущайся, Люська. Красивая ты, это правда. Чего уж там. Мишка не слепой. Лилит ела, чувствуя, как её смущение понемногу проходит. В словах Зины было столько простой, тёплой заботы, что обижаться было невозможно. Она доела кашу, допила чай, и в этот момент из кухни вышел Миша, неся в руках завернутый в чистое полотенце контейнер. — Вот, — выдавил он, протягивая ей свёрток. — Тут каша, булка и чай в термосе. Чтоб не остыло. Петеру... Петеру передай. — Спасибо, Миш, — Лилит взяла контейнер, и их пальцы снова соприкоснулись. Миша отдёрнул руку так, будто обжёгся, и снова скрылся на кухне. Тётя Зина за спиной Лилит тихо хмыкнула. — Ну, иди, Люська. Работай. А за Петера не волнуйся, выспится. Он мужик крепкий, хоть и старый уже. — Он не старый, — вдруг сказала Лилит, сама не ожидая от себя этих слов. — Ему всего двадцать семь. Зина удивлённо подняла бровь, но ничего не сказала. Только покачала головой и махнула рукой, отпуская. --- Лилит вернулась в своё купе, стараясь ступать тихо. Дверь открылась бесшумно. Петер спал всё в той же позе, укрытый её заботливым одеялом. Она поставила контейнер на стол, рядом с ним положила записку, написанную на клочке бумаги: «Петер, завтрак на столе. Я на обходе. Не вздумай пропустить еду! Л.». Потом взяла папку с бланками и вышла в коридор. Утро только начиналось, но работа уже ждала. --- Обход сегодня давался ей легче. Лилит уже не робела, заходя в купе, не сбивалась, представляясь. Голос звучал ровно и уверенно. Пассажиры смотрели на неё с интересом — молодая, красивая проводница в идеально сидящей форме привлекала внимание. Кто-то просто улыбался, кто-то пытался завести разговор, но Лилит, помня наставления Петера, была вежлива, но сдержана. В третьем купе пожилой профессор, едущий на конференцию, долго расспрашивал её о расписании, хотя оно было написано на двери, и в конце, улыбнувшись, сказал: — Деточка, вы такая светлая. На вас глянешь — и на душе теплее становится. Спасибо вам за вашу работу. Лилит смутилась, поблагодарила и вышла. Настроение после этих слов стало ещё лучше. В пятом купе молодая мать с капризным ребёнком попросила кипятка, чтобы заварить смесь. Лилит сходила в служебное помещение, набрала воды и помогла женщине успокоить малыша, покачав его на руках пару минут, пока та возилась с бутылочкой. Ребёнок, почувствовав тепло и спокойные руки, затих и даже улыбнулся ей беззубым ртом. — Спасибо вам огромное, — выдохнула мать. — Он у меня с дороги совсем извёлся. Вы нас просто спасли. — Обращайтесь, если что, — улыбнулась Лилит. — Я в своём купе буду, или на обходе. К обеду она обошла почти все купе в пятом и даже заглянула в седьмой, где познакомилась с тамошним проводником — угрюмым мужиком лет сорока, который только кивнул и буркнул что-то неразборчивое. Но Лилит не обиделась. Она уже поняла, что в поезде каждый сам за себя, и только такие, как Петер и Зина, готовы принять чужого как своего. Вернувшись в купе, она застала Петера проснувшимся. Он сидел за столом, перед ним стоял пустой контейнер, а в руках он держал её записку и читал её, глупо улыбаясь. Увидев Лилит, он смутился, сунул записку в карман и крякнул. — А, булочка, вернулась! Спасибо за завтрак. И за одеяло. И вообще... — Не за что, — улыбнулась Лилит. — Выспался? — Ага, — он потянулся, хрустнув суставами. — Ты это... Мишке передай спасибо. Каша отличная. — Передам, — кивнула Лилит, но про себя подумала, что Мишке, кажется, нужно будет сказать спасибо и за что-то другое. Они помолчали. В купе было тихо, уютно, пахло табаком и остывшим чаем. За окном мелькали поля, перелески, редкие деревеньки. Поезд нёсся вперёд, унося их от прошлого в будущее, которое, несмотря ни на что, начинало казаться Лилит не таким уж страшным. — Ну что, — Петер встал, разминая затёкшие ноги. — Давай, булочка, я сейчас быстренько умоюсь, и пойдём обедать. А там и вечерняя смена не за горами. Научу тебя ночные записи делать. — Хорошо, — кивнула Лилит, и на душе у неё было тепло и спокойно. Потому что рядом был он. И потому что она знала: что бы ни случилось, этот огромный, лохматый, уставший мужик с сединой в волосах и добрыми глазами всегда будет рядом. И это было важнее всего. Петер вернулся из уборной свежий, умытый, даже волосы кое-как пригладил, отчего стал похож на большого лохматого медведя, который решил принарядиться. Он сгрёб со стола пустой контейнер и термос, сунул их под мышку и махнул Лилит рукой. — Пошли, булочка. Кормить народ, а потом и сами поедим. И Мишке с Зиной спасибо скажем. Завтрак был — пальчики оближешь. Они вышли в коридор и направились в четвёртый вагон. Настроение у Петера было отличное — выспался, поел, да ещё и записка от Лилит согревала душу где-то в районе левого кармана, куда он её бережно спрятал. Он чуть ли не вприпрыжку шёл по вагону, и Лилит, глядя на него, невольно улыбалась. В столовой народу было уже прилично — самая настоящая обеденная толкотня. Пассажиры сновали с подносами, ища свободные места, тётя Зина орала на помощников из кухни, чтобы несли добавку, Миша метался между столами, разливая компот и собирая грязную посуду. Увидев Петера и Лилит, он споткнулся в очередной раз, но удержался и даже помахал им рукой. — Теть Зин! — заорал Петер, перекрывая шум. — Я ваш должник! Завтрак — сказка! Я теперь век на вашей кухне молиться буду! Он подошёл к раздаточной, поставил на стойку пустой контейнер и термос и, не долго думая, схватил тётю Зину за плечи и чмокнул её в щёку. Зина опешила, покраснела (насколько может покраснеть женщина с каменным лицом) и замахнулась на него половником. — Ты что, идиот старый, совсем сдурел?! — заорала она, но в голосе её слышались нотки довольства. — Убери свои ручища, пока я тебе ими по шее не надавала! — Люблю вас, теть Зин! — Петер ловко увернулся от половника и тут же переключился на Мишу, который как раз проходил мимо с подносом грязных тарелок. — Мишаня! Друг! Спасибо тебе, брат! — он облапил ошалевшего парня и тоже чмокнул его в щёку. Миша застыл столбом, тарелки жалобно звякнули, но удержались. Лицо его приобрело цвет перезрелого помидора. — Пе-Петер, вы чего... я... это... — залепетал он, не зная, куда деваться от счастья и смущения. — Всё, молчу, — Петер отпустил его и хлопнул по плечу (легко, как с Лилит вчера, но Миша всё равно покачнулся). — Ты золото, Мишаня. Просто золотце. Лилит стояла рядом и наблюдала за этой сценой, прикрывая рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Петер в ударе был неудержим. Зина, уже оправившись от шока, погрозила ему половником, но в уголках её гул застыла довольная улыбка. — Ладно, артист, — проворчала она. — Садитесь жрать давайте, а то всё остынет. Люська, веди его за стол, пока он тут всех не перецеловал. Они устроились за тем же столом, что и вчера. Миша, всё ещё красный, принёс им дымящийся борщ, гречку с котлетой и компот. Отдельно поставил тарелку с хлебом и маслом. — Спасибо, Миш, — ласково сказала Лилит, и парень снова исчез в неизвестном направлении, чуть не сбив по пути какого-то пассажира. Обед прошёл в уютной суете. Петер травил байки, Лилит смеялась, Зина иногда вставляла свои пять копеек из-за стойки. Миша периодически выныривал из кухни, чтобы поглазеть на Лилит, и снова нырял обратно, красный как рак. Время летело незаметно. --- После обеда они вернулись в своё купе, чтобы немного отдохнуть перед вечерним обходом. Лилит присела на свою полку, свесив ноги, Петер развалился на нижней, довольно поглаживая живот. — Ну что, булочка, — сказал он, жмурясь от удовольствия. — Сейчас чайку попьём и пойдём людей проверять. Вечером публика сонная, но иногда и вечером попадаются буйные. Так что будь наготове. — Я всегда наготове, — улыбнулась Лилит. Она уже собралась слезть, чтобы налить чай, как вдруг дверь купе распахнулась без стука. На пороге стоял Уинстон. Лицо его было бесстрастным, но в глазах мелькало что-то, отдалённо напоминающее панику. — Петер, майор идёт, — выдохнул он. — Обход. Будет здесь через пару минут. Приведите себя в порядок и чтобы всё блестело. Петер крякнул и резво, на удивление быстро для своих габаритов, вскочил с полки. — Ох, ё-моё! Лилит, быстро! Проверь, всё ли у нас на столе? Бланки на месте? Печать? — он заметался по купе, хватая то одно, то другое. Лилит тоже спрыгнула и принялась наводить порядок, хотя и так всё было аккуратно. Петер судорожно заправлял рубаху в штаны и приглаживал волосы. — Уинстон, ты бы предупреждал заранее! — шипел он на друга. — А то врываешься, как снег на голову! — Я сам только что узнал, — огрызнулся Уинстон. — Он решил внезапно проверить свои владения. Ходит по вагонам, как... как... — Как индюк важный, — буркнул Петер, и Уинстон неожиданно хмыкнул. — Тише ты, услышит. — Ладно, ладно, — Петер выдохнул и повернулся к Лилит. — Ты главное молчи, булочка. На вопросы отвечай кратко, чётко, по делу. Он не любит болтовни. Лилит кивнула, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. Майор Саргас. О нём ходили легенды. Грозный, строгий, дотошный. Его боялись все, от проводников до пассажиров. — Всё, я пошёл, — Уинстон исчез так же внезапно, как и появился. В коридоре послышались тяжёлые, уверенные шаги. Лилит вцепилась в край стола, стараясь унять дрожь в коленях. Петер встал у двери, выпрямившись во весь свой огромный рост, и принял максимально невозмутимый вид. Шаги приблизились и замерли прямо у их двери. В проёме появился он. Майор Виктор Саргас был высок, поджар, идеально выбрит и одет в безупречную форму, на которой, казалось, не было ни пылинки. Его светлые, холодные глаза скользнули по купе, по Петеру, по Лилит, задержавшись на ней на долю секунды дольше, чем требовалось. Лилит показалось, что этот взгляд просвечивает её насквозь, видит все её страхи и секреты. Следом за ним, чуть поодаль, стоял Уинстон, всем своим видом демонстрируя готовность подчиняться и одобрять. — Петер, — голос майора был низким, бархатистым, но в нём чувствовалась сталь. — Доложи обстановку. — Всё в норме, товарищ майор, — Петер вытянулся по струнке, насколько позволяли его обычно ссутулившись плечи. — Пассажиры довольны, нарушений нет. Новый проводник, Лилит Келли, — он кивнул на неё, — вливается в рабочий процесс. Вчера обучил, сегодня уже самостоятельно обход провела. Саргас перевёл взгляд на Лилит. Она замерла, боясь дышать. — Проводник Келли, — произнёс он, и от его тона у неё по спине пробежал холодок. — Покажите отчёты за сегодня. Лилит, не сказав ни слова, взяла со стола папку и, стараясь, чтобы руки не дрожали, протянула её майору. Их пальцы не соприкоснулись — он взял папку, даже не коснувшись её, и принялся изучать бумаги. Тишина в купе стояла гробовая. Слышно было только, как за окнами стучат колёса, да как Петер сопит, стараясь дышать потише. Саргас листал страницы, вглядываясь в каждую запись, каждую подпись. Лилит показалось, что прошла вечность, прежде чем он поднял глаза. — Аккуратно, — коротко бросил он. — Разборчиво. Для первого дня — приемлемо. — Он протянул папку обратно, и Лилит поспешно её забрала. Саргас повернулся к Уинстону. — Что скажешь? Уинстон, который всё это время стоял с каменным лицом, слегка кивнул. — Характеристика положительная, товарищ майор. Замечаний нет. К работе приступила, с обязанностями справляется. Конфликтов не создаёт. Саргас перевёл взгляд на Петера. — А ты, Петер? Твой "отзыв"? Петер выдохнул и улыбнулся своей широкой улыбкой. — Девка золото, товарищ майор. Учится быстро, не капризная, с пассажирами вежливая. Мы с ней поладили. В обиду не дам. Саргас хмыкнул — это могло означать что угодно, от одобрения до насмешки. Он ещё раз окинул купе взглядом, задержался на верхней полке, где ещё виднелась вмятина от тела Лилит, и, кажется, на уголке шёлковой сорочки, выглядывающей из-под подушки. Лилит похолодела. Но майор ничего не сказал. Он просто развернулся и, бросив на прощание: «Продолжайте в том же духе», вышел в коридор. Уинстон, бросив на них быстрый взгляд, последовал за ним. Шаги затихли. В купе повисла тишина. Петер выдохнул так, будто всё это время не дышал, и рухнул на свою полку. — Уф-ф-ф, — простонал он. — Пронесло. Лилит, ты как? Лилит стояла столбом, прижимая к груди папку с отчётами. И вдруг, когда шаги за дверью стихли окончательно, она... начала. Сначала тихо, еле слышно, она выпрямилась, выпятила грудь, нахмурила брови и, скопировав ледяной, бархатистый тон майора, произнесла: — Проводник Келли, покажите отчёты. Аккуратно. Разборчиво. Приемлемо. — Она задрала нос и зашагала по купе, изображая важную походку. — Хм, хм, а это что у нас? Пылинка на форме? Расстрел! Нет, сначала в восьмой вагон, а потом расстрел! Петер сначала замер с открытым ртом, а потом из его груди вырвался такой хохот, что, казалось, стёкла задрожали. Он заржал в голос, сгибаясь пополам и хлопая себя по ляжкам. — Лилит! — выдохнул он сквозь смех. — Ты... ты... ой, не могу! А Лилит, войдя в раж, продолжала. Она прошлась по купе, заложив руки за спину, как это делал Саргас, и, нахмурившись, уставилась на Петера. — Петер, — произнесла она его же голосом, низким и важным. — Доложи обстановку. И чтобы без шуток. Я майор, между прочим. Я важный индюк. — Индюк! — заорал Петер, падая на полку и трясясь от смеха. — Господи, Лилит, прекрати, я сейчас умру! — Не умрёшь, — Лилит уже сама давилась смехом, пытаясь сохранить серьёзное лицо. — Я тебе приказываю! Я майор! Я тут главный! А ты кто? А, это ты, Петер. Ну, давай, работай, работай, а я пойду дальше важность наводить. Она задрала нос и, важно переставляя ноги, сделала круг по купе, потом остановилась, посмотрела на Петера и не выдержала — расхохоталась в голос, уткнувшись лицом в ладони. Петер лежал на полке, вытирая выступившие от смеха слёзы, и смотрел на неё с обожанием. — Булочка, — прохрипел он. — Ты чудо. Просто чудо. Если бы майор узнал, что ты его индюком называешь... Он бы тебя... ну, не знаю что, но было бы весело. — Не узнает, — успокоилась Лилит, вытирая слёзы. — А если и узнает — скажу, что это ты меня научил. — Я?! — возмутился Петер. — Да я святой! Я майора уважаю! Я... — Ты только что ржал как конь, когда я его изображала, — перебила Лилит. — Так что ты соучастник. Петер задумался, потом махнул рукой. — Ладно, булочка. Соучастник так соучастник. Зато весело. А теперь пошли, людей проверять, пока нас тут за разговорами майор снова не накрыл. Они вышли в коридор, всё ещё посмеиваясь. Лилит чувствовала, как напряжение уходит, сменяясь лёгкостью и каким-то щенячьим восторгом. Она не только выдержала проверку самого грозного майора, но и посмеялась над ним. И это было лучшим лекарством от страха. А в голове у неё всё ещё звучал тот важный, индюшачий голос, и она знала, что теперь, при каждой встрече с Саргасом, будет видеть не грозного майора, а того самого «важного индюка», которого они с Петером сегодня так весело высмеяли. И это делало жизнь в поезде чуточку легче. Они вышли в коридор пятого вагона, всё ещё посмеиваясь над только что пережитой проверкой. Лилит чувствовала необыкновенную лёгкость — будто гора с плеч свалилась. Она не только не опозорилась перед грозным майором, но и сумела разрядить обстановку своей дурацкой пародией. Петер шагал рядом, довольно улыбаясь и то и дело поглядывая на неё с каким-то новым, тёплым выражением. — Ну что, булочка, — сказал он, останавливаясь у первого купе. — Готова к вечернему обходу? Тут публика уже уставшая, сонная, но могут быть сюрпризы. Кто-то после ужина расслабляется, кто-то, наоборот, буянить начинает. — Готова, — кивнула Лилит, поправляя фуражку. Они пошли по вагону. Лилит уже уверенно заходила в купе, улыбалась пассажирам, проверяла билеты, отвечала на вопросы. Петер шёл следом, наблюдал и изредка подсказывал, если она сомневалась. Всё шло гладко, пока в четвёртом купе их не окликнула пожилая женщина с круглым, добрым лицом. — Молодой человек! — позвала она Петера. — Молодой человек, зайдите, пожалуйста! Петер, которого давно никто не называл молодым человеком, удивлённо приподнял бровь, но послушно заглянул в купе. Там, на нижней полке, сидела та самая женщина, а рядом с ней, на верхней, возился маленький мальчик лет четырёх, с вихрастой русой головой и огромными любопытными глазами. — У нас тут полочка расшаталась, — пожаловалась женщина, указывая на небольшую откидную полку у окна, на которой стояла её сумка. — Вещи положить нельзя — того и гляди рухнет. Вы не могли бы посмотреть? А то я одна, с ребёнком, а мужика в нашем купе нет... — Конечно, мамаша, сейчас глянем, — Петер шагнул в купе, примериваясь к полке. Он пошатал её, прикинул, что к чему, и кивнул. — Тут шуруп разболтался. Надо подкрутить. Лилит, подожди меня пару минут, я быстренько. Лилит кивнула и зашла следом. Мальчик на верхней полке, увидев новое лицо, оживился. Он уставился на неё своими глазищами и вдруг заулыбался. — Тётя красивая, — заявил он громко, на весь вагон. Лилит вспыхнула, женщина засмеялась, а Петер, уже возившийся с полкой, фыркнул. — А ты, парень, прав, — одобрительно буркнул он. — Тётя у нас красавица. Ты давай, не отвлекай её, а то она работать должна. Но мальчик не унимался. Он сполз с верхней полки, подбежал к Лилит и уставился на неё снизу вверх. — А у тебя волосы белые, как у снеговика! — восхищённо сказал он. — Ты снегурочка? Лилит не выдержала и рассмеялась. Присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Нет, я не снегурочка. Я проводник. А зовут меня Лилит. А тебя как? — Егорка! — радостно сообщил мальчик. — А ты будешь со мной играть? — Ну, я пока работаю, — улыбнулась Лилит. — Но могу немножко. Петер тем временем сосредоточенно ковырялся с полкой, пытаясь подтянуть шуруп при помощи маленького складного ключа, который всегда носил с собой. Он был так увлечён, что не замечал ничего вокруг. И тут по коридору послышались знакомые тяжёлые шаги. Лилит краем глаза увидела в приоткрытой двери две фигуры, приближающиеся к их купе. Саргас и Уинстон возвращались из хвоста поезда, прямиком в локомотив. Они шли медленно, величественно, как два павлина, и Уинстон, как обычно, нёс за майором папку с бумагами, всем своим видом демонстрируя преданность и готовность услужить. Лилит замерла. В голове мгновенно созрела шальная мысль. Она повернулась к Егорке, который с интересом следил за её взглядом, и, приложив палец к губам, прошептала: — Хочешь, я тебе птичку покажу? Мальчик закивал, затаив дыхание. Лилит осторожно, чтобы не привлекать внимания, взяла его на руки и приподняла так, чтобы он мог видеть в приоткрытую дверь купе. Как раз в этот момент Уинстон поравнялся с дверью. Он шёл, выпятив грудь, с каменным лицом, заложив руки за спину, и был похож... ну, точь-в-точь на большого, важного, нахохлившегося снегиря. — Смотри, — прошептала Лилит Егорке, кивая на Уинстона. — Видишь дяденьку в синем? Это снегирь. Важная птица. Смотри, как он грудку выпятил, как будто сейчас запоёт. Егорка глянул на Уинстона, потом на Лилит, потом снова на Уинстона, и вдруг заливисто, по-детски звонко, расхохотался. Его смех прозвучал в коридоре неожиданно громко. Уинстон на секунду замер, бросил быстрый взгляд в их сторону, но, увидев только ребёнка на руках у молодой проводницы, ничего не сказал и пошёл дальше. Саргас даже не обернулся — его это явно не касалось. Лилит, прижимая к себе хохочущего малыша, сама давилась от смеха, зажимая рот рукой. Плечи её тряслись, глаза слезились, но она изо всех сил старалась не издать ни звука, пока важные птицы не скрылись за поворотом в тамбур. Петер, услышав детский смех, отвлёкся от полки и обернулся. Увидел Лилит с ребёнком на руках, её трясущиеся плечи, зажатый рот и выражение дикого, еле сдерживаемого веселья на лице. Потом перевёл взгляд на дверь, где были удаляющиеся спины Саргаса и Уинстона. И до него дошло. — Снегирь... — прошептал он одними губами, и его собственное лицо начало медленно расплываться в улыбке. — Лилит, ты... ты показала ребёнку на Уинстона и сказала, что это снегирь? Лилит кивнула, не в силах говорить, и тут Петера прорвало. Он заржал. Не просто засмеялся, а заржал, как конь, во всю мощь своих лёгких. Его огромное тело сотрясалось от хохота, руки выпустили ключ, и он, чтобы не упасть, схватился за полку, которую только что чинил. Полка, не выдержав такого напора, жалобно скрипнула и накренилась, грозясь рухнуть вместе с сумкой. — Осторожно! — ахнула бабушка, бросаясь к своим вещам. — Петер, полка! — сквозь смех выдохнула Лилит, ставя Егорку на пол. — Ай, чёрт! — Петер попытался одной рукой удержать полку, другой утереть выступившие от смеха слёзы, но это было невозможно. Он хохотал, полка шаталась, бабушка охала, Егорка, глядя на всех, тоже заливался смехом, ничего не понимая, но заражаясь общим весельем. В какой-то момент Петер всё же пересилил себя, кое-как придержал полку свободной рукой и, продолжая давиться смехом, кое-как докрутил шуруп. Полка встала на место. Бабушка облегчённо выдохнула и укоризненно покачала головой. — Ох, молодёжь, — проворчала она, но в глазах её плясали смешинки. — Развеселились. А у меня чуть вещи не упали. — Простите, мамаша, — выдохнул Петер, утирая слёзы. — Это она, — он ткнул пальцем в Лилит. — Она меня рассмешила. А я не могу, когда она смеётся, у меня самого крышу сносит. Лилит, уже немного успокоившись, но всё ещё с блестящими от смеха глазами, подошла к бабушке. — Извините нас, пожалуйста. Мы не хотели. Всё в порядке? — В порядке, в порядке, — махнула рукой бабушка. — Идите уже, работайте. А ты, Егорка, иди сюда, дай людям работать. Но Егорка не хотел уходить. Он уставился на Лилит и спросил: — А ты ещё придёшь? Со мной играть? — Обязательно, — пообещала Лилит, погладив его по вихрастой голове. — Я здесь каждый день хожу. Буду заглядывать. Они вышли в коридор. Петер всё ещё посмеивался, качая головой. — Булочка, ты невыносима, — сказал он, когда они отошли на достаточное расстояние. — Уинстон — снегирь. Я теперь, когда его увижу, буду ржать. А если он спросит, с чего это я? — Скажешь, что вспомнил анекдот, — пожала плечами Лилит. — Или что у тебя нервное. — Ага, нервное, — усмехнулся Петер. — Нервное у меня от тебя, булочка. Ты меня в могилу сведёшь своим весельем. — Зато весело, — улыбнулась Лилит. — А что в жизни ещё надо? Петер посмотрел на неё, на её светящееся лицо, на выбившиеся из-под фуражки белые пряди, и вдруг понял, что она права. Что в этой жизни, полной горя, страха и усталости, главное — это вот такие моменты. Когда можно посмеяться над важным снегирём, починить полку и пообещать маленькому мальчику, что ещё заглянешь. — Пошли дальше, булочка, — сказал он, осторожно, кончиками пальцев, поправив ей фуражку. — Работа не ждёт. И они пошли дальше по коридору, оставляя за спиной смех, тепло и маленькую тайну о том, что самый грозный старший проводник на самом деле — просто большой, важный, нахохлившийся снегирь. Обход наконец-то закончился. Лилит чувствовала, как от усталости гудят ноги, а глаза слипаются, но на душе было тепло и спокойно. День выдался насыщенным — проверка майора, пародии, ремонт полки, игра с Егоркой, да ещё и этот дурацкий, но такой весёлый момент с Уинстоном-снегирём. Она улыбнулась своим мыслям. Петер, который шёл рядом, заметил её улыбку и хмыкнул. — Чего лыбишься, булочка? Устала небось, а тут же, улыбается. — Устала, — честно призналась Лилит. — Но хорошо. По-хорошему устала. — Ну, раз хорошо, тогда пошли, — Петер вдруг развернулся на каблуках не в сторону их купе, а дальше по коридору, в сторону первого вагона. — Я тут подумал, надо бы тебя с соседями познакомить. Не с пассажирами, а с нашими. Пошли к Уинстону в гости. Он, может, и сухарь, но кофе у него отличный. И Джек, надеюсь, уже не будет на тебя кидаться. Лилит замерла на секунду, вспомнив прошлую атаку рыжего монстра. Но любопытство пересилило страх. — А он не против? — осторожно спросила она. — Уинстон, не Джек. — Уинстон всегда против, — усмехнулся Петер. — Но он мой друг, так что потерпит. Пошли, не трусь. Купе Уинстона находилось в первом вагоне, почти у самого локомотива. Оно было чуть больше, чем у них, и гораздо аккуратнее. Всё блестело, вещи лежали на своих местах, на столе стояла стопка идеально ровных бумаг. На верхней полке, развалившись на специально постеленном пледе, возлежал Джек. Увидев вошедших, кот лениво приоткрыл один глаз, но, к удивлению Лилит, не зашипел. Он посмотрел на неё, моргнул и снова закрыл глаз, всем своим видом показывая: «Ладно, проходите, так уж и быть». — О, гляди, — Петер ткнул Лилит в бок. — Джек тебя признал. Это честь. Он вообще никого не любит, кроме Уинстона. И меня иногда, если я с колбасой прихожу. Уинстон, сидевший за столом, поднял на них взгляд. Лицо его было бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее радость. Или, по крайней мере, отсутствие враждебности. — Заходите, — коротко бросил он. — Чай? Кофе? — Кофе давай, — Петер плюхнулся на нижнюю полку, которая жалобно скрипнула под его весом. — И колбаски, если есть. А то мы с Лилит наработались, оголодали. Уинстон вздохнул, но полез в небольшой шкафчик и достал нарезанную колбасу, хлеб и две кружки. Лилит тем временем, нерешительно приблизилась к полке, где лежал Джек. Кот снова открыл глаз и уставился на неё. Она протянула руку, затаив дыхание. — Можно? — спросила она у Уинстона. Тот кивнул, даже не обернувшись. Лилит осторожно коснулась рыжей шерсти. Джек дёрнул ухом, но не отстранился. Тогда она, осмелев, запустила пальцы глубже, почесала его за ухом. И вдруг по купе разнёсся громкий, довольный урчащий звук. Джек мурлыкал, как трактор, и подставлял голову под её руку. — Офигеть, — выдохнул Петер, наблюдая эту картину. — Уинстон, ты видел? Твой зверь мурлычет. На женщину. Которая вчера от него по стенам прыгала. — Вижу, — спокойно ответил Уинстон, разливая кофе. — Джек умеет признавать свои ошибки. — Ошибки? — переспросила Лилит, продолжая гладить кота, который уже перевернулся на спину, подставляя пушистое белое пузо. — Он что, вчера ошибся? — Он принял тебя за угрозу, — пояснил Уинстон, ставя перед ними кружки. — А сегодня понял, что ты своя. Коты это чувствуют. Лилит была на седьмом небе от счастья. Она гладила Джека, чесала ему пузо, и кот довольно жмурился, урча на все лады. Петер смотрел на это с умилением, а Уинстон — с привычной невозмутимостью, но где-то в глубине его глаз пряталась тёплая искорка. — Ну что, снегирь, — вдруг сказал Петер, отхлёбывая кофе. — Как там твоё важное настроение после сегодняшней прогулки с майором? Уинстон поперхнулся. Он медленно поднял на Петера взгляд, в котором смешивались удивление и лёгкое подозрение. — Что ты сказал? — Снегирь, говорю, — Петер расплылся в довольной улыбке. — Птица такая. Важная. Грудку красную выпячивает. Похож? Уинстон перевёл взгляд на Лилит, которая, гладя кота, пыталась спрятать улыбку в его шерсти. — Это ты придумала? — спросил он без злости, скорее с любопытством. Лилит подняла глаза, виновато улыбаясь. — Ну... я просто показала мальчику птичку, а вы как раз мимо шли. Он засмеялся. А Петер уже сам додумал. — Понятно, — Уинстон вздохнул, но в его голосе не было и намёка на обиду. — Снегирь, значит. Что ж, могло быть хуже. Мог бы сказать, что я похож на индюка. — Индюк у нас уже есть, — ляпнула Лилит и тут же прикусила язык. Петер заржал в голос. Уинстон поднял бровь. — Индюк? — переспросил он. — И кто же этот индюк? — Да так, — Петер отмахнулся, давясь смехом. — Одна важная птица. Ты её сегодня видел. С тобой в купе заходила. Уинстон на секунду задумался, потом до него дошло. На его каменном лице появилось выражение, которое можно было назвать «лёгкий ужас, смешанный с восхищением». — Вы что, майора... индюком назвали? — Я? — Петер поднял руки. — Я святой. Это Лилит. Она артистка. Она его так изобразила после вашего ухода, я чуть не помер со смеху. Уинстон посмотрел на Лилит долгим, изучающим взглядом. Та замерла, перестав гладить кота, и приготовилась к самому худшему. Но Уинстон вдруг... улыбнулся. Редкая, почти невероятная улыбка осветила его обычно суровое лицо. — Снегирь и индюк, — произнёс он задумчиво. — Целый птичий двор. Если майор узнает, он нас всех в курятник превратит. — Не узнает, — уверенно заявила Лилит. — Мы умеем хранить тайны. — Ага, — подтвердил Петер. — У нас с Лилит теперь общая тайна. Мы сообщники. — Сообщники, — повторил Уинстон, и в его голосе прозвучала нотка одобрения. — Ладно. Но если что — я ничего не знаю. Вы меня в это не впутывайте. — А ты и так впутан, — Петер подмигнул ему. — Ты же у нас снегирь. Самая важная птица после индюка. Они сидели в уютном купе, пили кофе, ели колбасу, и Лилит чувствовала себя частью чего-то большого и тёплого. Джек, окончательно покорённый её лаской, перебрался к ней на колени и теперь лежал, развалившись, и довольно жмурился. Уинстон и Петер обменивались дружескими подколами, вспоминали старые истории, и Лилит слушала их, затаив дыхание. — А помнишь, Уинстон, как ты в первый раз дежурил ночью и уснул на посту, а я тебя нашёл с лицом, вдавленным в стол? — ржал Петер. — Помню, — без тени смущения ответил Уинстон. — А помнишь, как ты пытался научить меня играть в карты и проиграл мне всё жалованье за месяц? — Я тебе не проигрывал! — возмутился Петер. — Ты мухлевал! — Я не мухлевал, я просто лучше знал правила. — Какие правила, ты их сам выдумал! Они хохотали, и Лилит хохотала вместе с ними. В этом маленьком купе, в компании огромного Петера, невозмутимого Уинстона и урчащего кота, она забывала о своих страхах, о войне, о госпитале, о кошмарах. Она была просто Лилит, просто девушка, которая нашла друзей. Когда они уже собрались уходить, Уинстон вдруг остановил Лилит. — Келли, — сказал он, и она замерла. — Ты... держись. Если что — обращайся. Я не кусаюсь. И Джек теперь тоже. Лилит улыбнулась ему той самой тёплой, искренней улыбкой, от которой у Петера каждый раз замирало сердце. — Спасибо, Уинстон. Вы... вы все очень хорошие. Я рада, что попала сюда. — Иди уже, — смутился Уинстон, отводя взгляд. — А то Петер без тебя заскучает. — А то! — подтвердил Петер, подхватывая Лилит под руку. — Пошли, булочка. Отдыхать. Завтра новый день. Они вышли в коридор, и Лилит в последний раз оглянулась на дверь купе, за которой остался невозмутимый снегирь и его рыжий кот. И на душе у неё было так тепло и спокойно, как не было уже очень давно. Может быть, никогда.