Глава 5: Инспекция с душком

Утро пятого вагона началось не с кофе. И даже не с чая. Оно началось с тяжёлого, почти похоронного стука в дверь купе — три удара, чётких и беспощадных, как приговор военного трибунала. Петер, который только-только натянул штаны и пытался пригладить свои вихры пальцами, замер. Лилит, сидевшая на верхней полке с расчёской в руке, замерла тоже, да так и осталась сидеть с гребнем, запутавшимся в белой пряди. — Открыто! — рявкнул Петер, даже не спрашивая, кто там. Он и так знал. Такие стуки бывают только у двух существ во Вселенной: у кредиторов и у майора Саргаса. Дверь отъехала в сторону. На пороге, залитый тусклым утренним светом из коридора, стоял Виктор Саргас собственной персоной — наглаженный, начищенный, пахнущий одеколоном и служебным рвением. В руке у него была тонкая кожаная папка, а на лице сияла та самая улыбка, от которой у Петера сразу начинало дёргаться левое веко. — Доброе утро, товарищи проводники, — произнёс Саргас тоном, в котором слышалось: «Сейчас я вам устрою весёлую жизнь». — Доброе, товарищ майор, — буркнул Петер, а Лилит поспешно спрыгнула с полки, одёргивая юбку и пытаясь придать себе максимально уставной вид. — Не ждали? — Саргас шагнул в купе, оглядываясь с таким видом, будто искал по углам вражеских лазутчиков. — Плановая инспекция. Чистота, порядок, документация. — Так у нас всё чисто, товарищ майор, — начал было Петер, но Саргас уже ткнул пальцем в угол под потолком. — Это что? Петер и Лилит синхронно уставились в указанном направлении. Там, в паутине (которая, честно говоря, висела там с момента постройки вагона), сидел маленький, совершенно безобидный паук. — Паук, товарищ майор, — честно ответил Петер. — Я вижу, что паук, — ледяным голосом произнёс Саргас. — А должно быть чисто. Пауки не предусмотрены уставом. Петер медленно выдохнул через нос, и Лилит, стоявшая рядом, почувствовала, как напряглись его плечи. Она быстро накрыла его руку своей, предупреждающе сжала. Петер скосил на неё глаза и едва заметно кивнул: «Молчу, молчу». Саргас тем временем переключился на стол. Открыл папку с отчётами, которые Лилит старательно заполнила ещё вчера вечером, и принялся листать страницы с таким лицом, будто читал шпионские донесения. — Келли, — сказал он, не поднимая глаз. — Вот здесь у вас, в графе «Особые отметки», написано: «Пассажир из купе семь жаловался на храп соседа, приняты меры». Какие меры? — Я предложила ему беруши, — чётко ответила Лилит. — Беруши, — повторил Саргас задумчиво, будто пробовал это слово на вкус. — А где вы их взяли? — У меня с собой были, — призналась Лилит. — Дядя положил в чемодан. Сказал, пригодятся. Саргас поднял на неё свои светлые, холодные глаза, и Лилит на секунду показалось, что её сейчас поставят перед трибуналом за неучтённые беруши. Но майор лишь усмехнулся и перевернул страницу. Петер за его спиной медленно, с чувством, поднял руку и вытянул средний палец. Лилит, увидев это, чуть не задохнулась. Она дёрнула его за рукав, зашипела: — Убери! Сейчас же! Петер нехотя, с видом человека, которого лишают последней радости в жизни, опустил палец. Саргас, кажется, ничего не заметил — он изучал следующую страницу. — А вот здесь, Петер, — продолжал майор, — у тебя запись про сломанную полку в четвёртом купе. Починил? — Так точно, — отрапортовал Петер, сжимая кулаки. — Ещё вчера починил, как только доложили. — Хорошо. А то знаю я твои «починил», — Саргас наконец обернулся и посмотрел прямо на Петера. — Помнишь, как ты в прошлом году унитаз в седьмом вагоне «починил»? Всё машинное отделение потом неделю проветривали. — Так то унитаз, товарищ майор, — процедил Петер сквозь зубы. — А то полка. — Всё равно проверю, — отрезал Саргас и двинулся к выходу. — Идёмте, покажете мне это четвёртое купе. И по пути заглянем в уборную. Когда майор отвернулся, Петер снова вскинул средний палец, на этот раз целясь ему между лопаток. Лилит, не выдержав, повисла у него на руке и силой опустила её вниз. — Петер! — прошипела она. — Прекрати немедленно! Он же заметит! — Да пусть замечает, — прорычал Петер, но руку всё-таки убрал. В коридоре их уже ждал Уинстон — он появился из своего купе, как по волшебству, с папкой под мышкой и выражением вселенской усталости на каменном лице. Увидев Саргаса, он замер, а потом, заметив Петера, который за спиной майора делал какие-то замысловатые жесты, молча прикрыл глаза — то ли вздохнул, то ли помолился про себя всем известным богам. — Уинстон, — поприветствовал его Саргас. — Присоединяйся. Инспекция пятого вагона. — С превеликим удовольствием, — ответил Уинстон голосом человека, которого только что приговорили к пожизненной каторге. Процессия двинулась по коридору — впереди Саргас с прямой, как штык, за ним Петер, который шёл, чеканя шаг слишком громко, за Петером — Лилит, вцепившаяся в его локоть, и замыкал шествие Уинстон, сжимающий переносицу двумя пальцами. — А вот это что? — Саргас резко остановился у двери с номером «3» и ткнул пальцем в медную табличку, которая висела на ней криво. — Табличка, — сказал Петер. — С номером. Чтобы не перепутали. — Я вижу, что табличка, — Саргас слегка повернул голову, и в его голосе зазвенел металл. — Почему кривая? — Потому что её пассажир в прошлом месяце плечом задел, — объяснил Петер. — А по уставу, чтобы поправить табличку, нужен специальный допуск и инструмент третьей категории. — Специальный допуск, — повторил Саргас и вдруг улыбнулся. — Так получи. Он протянул руку, взялся за край таблички и одним лёгким, почти небрежным движением выровнял её. Табличка встала идеально ровно. Петер, глядя на это, почувствовал, как у него внутри начинает закипать что-то очень горячее. — Охуеть, — пробормотал он себе под нос. — Полгода ждали слесаря, а тут — раз, и готово. — Что ты сказал? — Саргас обернулся. — Говорю, поху... то есть, похвально, товарищ майор, — выкрутился Петер, растягивая губы в подобии улыбки. — Очень профессионально. Сразу видно — рука мастера. Саргас подозрительно прищурился, но ничего не сказал. Лилит за спиной Петера выдохнула, не заметив, что всё это время не дышала. Уинстон за их спинами тихо, но отчётливо произнёс: «Господи, дай мне сил». В четвёртом купе было тесновато — на нижней полке сидела та самая пожилая женщина с Егоркой, который, увидев Лилит, просиял так, что, казалось, в купе стало светлее. Но поздороваться ему не дали: Саргас уже изучал починенную полку с пристрастием милицейского эксперта. — Шуруп не до конца закручен, — констатировал он, потрогав полку пальцем. — На пол-оборота. Петер закатил глаза с такой силой, что едва не увидел собственный затылок. За спиной Саргаса его средний палец снова пошёл вверх, но Лилит, не глядя, шлёпнула по нему ладонью, как по мухе. — Петер, — прошептала она одними губами, — ещё раз — и я тебя ударю. — Уже, — так же неслышно ответил он, потирая руку. — Петер! — голос Саргаса разрубил их перешёптывание, как топор. — Докрути шуруп. При мне. Петер, мысленно перебирая все известные ему матерные конструкции, полез в карман за ключом. — Вот те нате, хуй в томате, — пробормотал он, наклоняясь к шурупу. — Пол-оборота... Целая катастрофа вселенского масштаба. Поезд, небось, без этих пол-оборота с рельсов сойдёт. — Что ты там бормочешь? — поинтересовался Саргас. — Говорю, полка сейчас будет в полном порядке, товарищ майор, — громко ответил Петер, докручивая шуруп. — Как в аптеке. Хоть танцуй на ней. — Танцевать не надо, — сухо сказал Саргас. — Просто чтобы не падала. Егорка, который всё это время молчал, вцепившись в бабушкин рукав, вдруг ткнул пальцем в Саргаса и громко, на весь вагон, спросил: — Бабушка, а это тот самый важный индюк, о котором тётя Лилит рассказывала? В купе наступила тишина. Такая глубокая, что было слышно, как в соседнем вагоне кто-то уронил ложку. Лилит стала цвета мела(хотя куда белее?). Петер медленно, очень медленно выпрямился, и на его лице застыло выражение крайней степени ужаса, смешанного с диким, едва сдерживаемым восторгом. Уинстон за дверью издал странный звук — что-то среднее между кашлем и сдавленным смехом. Саргас повернулся к Егорке. Посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на Лилит, которая была готова провалиться сквозь пол вагона. — Индюк? — переспросил он. — Ребёнок что-то перепутал, — быстро сказала Лилит, хватая Егорку за плечо. — Он, наверное, сказку вспомнил. Про... про зоопарк. Да, Егорка? Про зоопарк? — Нет, — честно ответил мальчик. — Ты сказала, что дядя важный, как индюк, и что он ходит, как будто у него... — Егорка! — Лилит зажала ему рот ладонью, но было поздно. Саргас усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у подчинённых холодело в животе. — Проводник Келли, — произнёс он ледяным голосом, но в глазах его плясали те самые странные бесенята, которые означали, что он, кажется, не злится. Или злится, но как-то творчески. — Зайдите ко мне в кабинет после инспекции. Обсудим орнитологию нашего поезда. А заодно и птичий двор. Лилит кивнула, не в силах произнести ни звука. Петер, стоявший рядом, смотрел на Саргаса и давился смехом, закусив губу так сильно, что та побелела. — А ты, Петер, — майор перевёл взгляд на него, — лучше следи за своими руками. А то я заметил твой палец ещё на первом купе. Улыбка сползла с лица Петера мгновенно. — Я... это... — Молчи, — оборвал его Саргас. — Идём дальше. Уборная. Они вышли в коридор гуськом. Впереди — Саргас, за ним — красная как рак Лилит, за ней — Петер, который шёл, бормоча под нос что-то про «пиздаблюев ебаных» и «туебней в погонах», и замыкал процессию Уинстон, который больше не сжимал переносицу. Вместо этого он тихо, едва слышно, смеялся — плечи его вздрагивали, а каменное лицо дало первую за утро трещину. Уборная пятого вагона была тесной, с тусклой лампочкой и вечно запотевшим зеркалом. Пахло хлоркой, которую Лилит самолично развела вчера вечером. Саргас зашёл туда с таким видом, будто это была не уборная общего пользования, а место преступления. — Зеркало грязное, — констатировал он, проведя пальцем по стеклу. Петер за его спиной, пользуясь моментом, снова вытянул средний палец. Но в этот раз Саргас смотрел прямо в зеркало и прекрасно всё видел. — Петер, — сказал он, не оборачиваясь, — твой палец прекрасно отражается в этом грязном зеркале. Убери. Петер убрал палец так быстро, что хрустнул сустав. Лилит, стоявшая рядом, закрыла лицо руками и тихо застонала. — А ты, Келли, — продолжал Саргас, поворачиваясь к ней, — зеркало протрёшь. И полку в четвёртом купе Петер докрутит. И табличку я вам поправил, так что будете должны. — Он сделал паузу, оглядел всех троих и вдруг улыбнулся — по-настоящему, почти по-человечески. — Ладно. Инспекция окончена. Все свободны. Кроме Келли — тебя жду через полчаса. Он вышел, и в коридоре воцарилась тишина, нарушаемая только удаляющимися шагами майора. Петер выдохнул так, будто всё это время держал в лёгких воздух. — Ну что, булочка, — сказал он, поворачиваясь к Лилит. — Теперь ты у нас орнитолог. Птичек изучаешь. — Петер, — простонала Лилит, всё ещё не отнимая рук от лица, — это ты виноват. Ты и твой палец. Он из-за тебя меня вызвал. — Я виноват? — возмутился Петер. — Это кто ребёнку про индюка рассказал?! Кто, блядь, маленькому человеку лекцию по орнитологии устроил?! — Я думала, он забудет! — Забудет он, ага. У него память как у слона. И бабушка сдала нас с потрохами. Вот те нате, хуй в томате! — Прекрати материться! — Лилит замахнулась на него куском мыла, который схватила с мыльницы, стоящей на раковине. — Не прекращу! — Петер ловко увернулся. — Я в своём праве! Ты меня под монастырь подвела, а я, между прочим, просто палец показывал! Молча! А ты — целую лекцию ребёнку! «Это, Егорка, индюк, смотри, как у него перья...» — Я такого не говорила! — Говорила! Я слышал! Уинстон, ты слышал? Уинстон, который всё это время стоял у двери, молча покачал головой. Его лицо снова обрело каменное выражение, но в уголках губ всё ещё пряталась улыбка. — Я ничего не слышал, — сказал он. — И ничего не видел. Я вообще сплю. И мне снится сон, где у меня нормальные подчинённые. — Пиздаблюй! — обвинил его Петер. — Ты всё слышал! Ты даже смеялся! — Не смеялся, — сухо ответствовал Уинстон. — Я анализировал ситуацию. — Анализировал он, блядь! — Петер схватился за голову. — Лилит, ты слышала? Он анализировал! Лилит, которая уже немного пришла в себя, посмотрела на Петера, потом на Уинстона, потом на дверь, за которой скрылся Саргас, и вдруг расхохоталась. Смех у неё был звонкий, почти детский, и он разнёсся по коридору, заставляя выглядывать из купе заспанных пассажиров. — Вы ненормальные, — выдохнула она сквозь смех. — Оба. И майор ваш — такой же. — Он не наш, — проворчал Петер. — Он сам по себе. И он меня бесит. — А ты его, — напомнила Лилит. — Особенно когда пальцы показываешь. — Это не пальцы, — возразил Петер. — Это выражение моего отношения к бюрократии. Немая матерная поэзия, блядь. — Поэт хуев, — негромко сказал Уинстон, и Петер уставился на него, открыв рот. — Уинстон! Ты выругался! — Я констатировал факт, — поправил тот, но щёки его слегка порозовели. — Ладно, идите. Завтракать пора. А тебе, Келли, советую придумать, что ты скажешь майору. Он такое не забывает. Лилит вздохнула и поплелась в сторону четвёртого вагона. Петер шагал рядом, всё ещё бормоча под нос что-то про «важного индюка» и «пол-оборота шурупа». А Уинстон, проводив их взглядом, прислонился к стене и тихо, почти неслышно, произнёс: — Индюк. Надо же. Метко. И ушёл к себе в купе, качая головой и пряча улыбку за папкой с бумагами. ---- Завтрак в четвёртом вагоне прошёл в напряжённой тишине. Тётя Зина, заметив, что Лилит бледнее обычного, а Петер, наоборот, краснее варёного рака(от смеха), молча поставила перед ними двойную порцию каши и булок. Миша, который принёс чай, попытался было спросить, что случилось, но, наткнувшись на взгляд Петера — мрачный, как предгрозовое небо, — передумал и ретировался на кухню. Лилит ковыряла кашу ложкой. Аппетита не было. Мысль о предстоящем визите в кабинет майора тяжело ворочалась в голове, как мельничный жёрнов. — Не дрейфь, булочка, — Петер отхлебнул чай и поморщился — то ли чай был горячий, то ли мысли горькие. — Съест он тебя, что ли? Не съест. Он мужик, в общем-то, справедливый. Просто любит, когда перед ним трясутся. — Я не умею трястись, — тихо ответила Лилит. — У меня коленки сами трясутся. Я этим процессом не управляю. — Это ничего, — Петер задумчиво почесал затылок, а потом вдруг хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули кружки. — Значит, так. Я тебя сейчас подготовлю. Духовно. Встань. — Что? — Лилит удивлённо подняла на него глаза. — Встань, говорю, — Петер поднялся сам, обошёл стол и рывком поставил Лилит на ноги. — Ща будет обряд. Древний. Проводницкий. Меня ему ещё мой наставник научил, а его — его наставник, а того, блядь, вообще, наверное, ангелы с рельсов спиздили. Короче, стой смирно и не перебивай. Лилит замерла, ничего не понимая. Петер возложил свою огромную, тёплую ладонь ей на лоб — так, что чёлка-шторка сбилась на глаза, — и глубоко вздохнул. Потом, глядя куда-то в потолок, загробным голосом начал: — Господи, ты там это... услышь меня, грешного. Я, Петер, ебаный проводник пятого вагона, обращаюсь к тебе, потому что больше не к кому. Знаю, святой из меня как из дерьма пуля, но ты уж послушай, не отворачивайся. Дело такое: стоит перед тобой сейчас девица, Лилит Келли, белая как снег и красивая как... ну, как очень красивая, ты сам видишь. И идёт она сейчас в кабинет к майору Саргасу, который, прямо скажем, мужик хороший, но характер у него — врагу не пожелаешь. Так вот, прошу тебя, Господи, защити эту булочку от гнева начальственного. Сделай так, чтобы майор был сегодня добрый, как сытый Джек, и не кушал её мозги чайной ложечкой. А если она там накосячила с индюком — так это я виноват, туебень старый, потому что не предупредил, что дети всё запоминают. И вообще, Господи, если кого и карать за индюка, то карай меня, ибо я есть пиздаблюй ебаный и заслужил. А Лилит пусть идёт с миром и возвращается с миром, и пусть у неё коленки не трясутся, а то она юбку помнёт, а юбка казённая. Аминь, блядь. Он перекрестил Лилит три раза свободной рукой — размашисто, но старательно, — потом перекрестился сам и убрал ладонь с её лба. Лилит стояла, хлопая глазами. В голове у неё был полнейший штиль — такой бывает, когда мозг просто отказывается обрабатывать полученную информацию, потому что она в него не влезает. — Петер, — наконец выдавила она, — что это было? — Молитва, — гордо ответил он. — Боевая. Проводницкая. По уставу не положена, зато действенная. Всё, булочка, теперь ты под защитой. Давай, дуй к майору. И помни: если что — кричи громко, у меня на тебя нюх. Я услышу. — У тебя на меня что? — Нюх, говорю. Чутьё. Прибегу. Лилит посмотрела на него — огромного, лохматого, с проседью в тёмных волосах и с глазами, в которых сейчас плескалась абсолютно серьёзная, почти детская вера в то, что его молитва с матом действительно поможет. И от этого у неё вдруг потеплело внутри — так, что коленки и правда перестали трястись. — Спасибо, — тихо сказала она. — Пойду. — Иди, — Петер легонько подтолкнул её к выходу. — И не бойся. Майор, он кто? Просто человек. А ты у нас кто? Проводница пятого вагона. Ты вон того хмыря с серёжкой печатью в лоб приложила, а тут всего лишь разговор. Прорвёмся. Лилит поправила фуражку, одёрнула китель и, глубоко вдохнув, вышла в коридор. Путь до локомотива она помнила наизусть. Четвёртый вагон, третий, второй, потом переход через машинное отделение — жаркое, гудящее, пахнущее маслом и углём. Кочегар, тот самый, что курил в тамбуре, кивнул ей и махнул рукой в сторону лестницы. Она поднялась на второй этаж, где было тихо и пахло деревом. Дверь в кабинет майора была приоткрыта. Из щели тянуло дорогим табаком. Лилит замерла на секунду, собираясь с духом, и — вспомнила слова Петера. «Прорвёмся». Она постучала. — Войдите, — раздалось изнутри. Лилит толкнула дверь и шагнула навстречу своей участи, чувствуя, как на лбу всё ещё горит невидимый след от Петеровой ладони. И от этого было почему-то спокойно. Почти. — А, проводник Келли, — Саргас сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами, и вертел в руках дымящуюся кружку. Джек, развалившийся на подлокотнике кресла в углу, лениво приоткрыл один глаз, узнал Лилит и снова закрыл — мол, проходи, свои. — Проходи. Присаживайся. Разговор будет долгий. Лилит села на краешек стула, выпрямив спину, как учил Петер. И почему-то ей показалось, что майор Саргас, несмотря на свой ледяной тон, смотрит на неё не зло. Скорее, с любопытством. Как на забавную зверушку, которую нечасто встретишь в этих краях. Саргас откинулся в кресле, сцепил пальцы в замок и уставился на Лилит долгим, тяжёлым взглядом. Лилит внутренне сжалась, чувствуя, как коленки снова начинают предательски дрожать, несмотря на Петерову молитву. В кабинете было тихо, только слышно было, как Джек на подлокотнике урчит во сне да где-то внизу гудит машинное отделение. И вдруг майор грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули все бумаги, кружка с чаем жалобно звякнула, а Джек с перепугу свалился с подлокотника кресла. — Келли! — рявкнул Саргас, и его голос, обычно бархатный и сдержанный, сейчас гремел, как гудок поезда. — Вы вообще понимаете, что вы натворили?! «Индюк»! При ребёнке! Вы, блядь, проводник или кто?! Вы лицо поезда! Вы образец дисциплины и порядка! А вы что творите?! Распускаете слухи! Порочите честь офицера! Да за такое в военное время под трибунал отдавали! Вы думаете, это смешно?! Думаете, я не знаю, что вы там с Петером за моей спиной цирк устраиваете?! Я вам что — клоун?! Я — майор Саргас, чёрт вас дери!!! Он замолчал, тяжело дыша. Лилит сидела бледная, вцепившись в края кресла, и чувствовала, как глаза наполняются слезами — нет, не от страха, а от обиды и стыда, которые смешались в один горячий комок где-то в горле. Она не знала, что сказать, поэтому молчала, глядя в одну точку на его столе. Саргас посмотрел на неё — на её побелевшее лицо, на дрожащие губы, на руки, которые стиснули китель так, что костяшки побелели, — и вдруг осёкся. Провёл ладонью по лицу, вздохнул, и с этим вздохом из него будто вышел весь гнев. Он медленно развернул кресло вполоборота, так что теперь Лилит видела только его профиль — мощный, желваки на скулах, усталые глаза, устремлённые куда-то в стену. — Ладно, — сказал он уже спокойно, почти устало. — Остыл. Продолжим. Лилит выдохнула, но расслабляться не спешила. Она знала, что майор непредсказуем — сегодня кнут, а завтра пряник. И ещё неизвестно, что хуже. — Я понимаю, — продолжал Саргас, глядя в стену, — что Петер — тот ещё воспитатель. Сам с усами, а ума как у паровозной топки — много шуму, мало толку. И что вы, Келли, девушка молодая, нахватались от него всякого. Но я ожидал от вас большего. Вы медик. У вас дисциплина в крови должна быть. А вы... Он осёкся, потому что его взгляд упал на ковёр. Там, прямо у ножки стола, расплывалось небольшое пятно. Коричневатое, не очень заметное в полумраке кабинета, но Саргас увидел его сразу. — Чай пролил? — пробормотал он себе под нос, наклоняясь ближе. — Или Джек наблевал?.. Он вытянул ногу и начал тереть пятно носком начищенного сапога — старательно, сосредоточенно, будто это было сейчас самым важным делом на свете. Лилит сидела, не зная, можно ли ей дышать. Прошло секунд десять. Двадцать. Саргас тёр ковёр, хмурился, шептал что-то неразборчивое про «никакого уважения к казённому имуществу» и «кота пора сажать на диету». Лилит осторожно кашлянула. Майор не отреагировал. Он уже достал носовой платок, смочил его в кувшине с водой и теперь оттирал пятно с таким усердием, будто это было не пятно, а вражеский шифр, который нужно уничтожить любой ценой. — Товарищ майор? — робко позвала Лилит. Тишина. Саргас тёр ковёр. — Товарищ майор, с вами всё в порядке? Саргас вздрогнул, резко повернул голову и уставился на неё с таким выражением, будто увидел привидение. В его глазах на секунду мелькнуло что-то до смешного похожее на испуг — как у человека, который думал, что он в комнате один, а тут вдруг обнаружил, что за ним наблюдают. — А! — вырвалось у него. — Келли! Ты ещё здесь? — Вы меня не отпускали, товарищ майор, — напомнила она почти шёпотом. Саргас моргнул. Потом медленно, стараясь сохранить остатки достоинства, выпрямился, убрал платок в карман и снова развернулся к ней лицом. — Так вот! — произнёс он с нажимом, будто и не было этих тридцати секунд войны с ковром. — О чём я говорил? — О дисциплине, — подсказала Лилит. — Да. О дисциплине, — Саргас кивнул и снова принял начальственный вид. — Значит, слушай моё решение. За распространение порочащих слухов и подрыв авторитета командования — наказание. Будешь отмывать пятый вагон. Весь. От тамбура до тамбура. Стены, полы, окна, поручни, таблички. Неделю. Вместо Петера — он, идиот старый, всё равно никогда нормально не моет, у него руки из жопы растут и глаза на заднице. Лилит открыла рот, чтобы возразить — неделя мытья вагонов казалась ей чрезмерной карой за одного индюка, — но майор поднял руку, останавливая её. — И ещё, — добавил он, и его голос снова стал ледяным. — В следующий раз, когда захочешь назвать меня индюком, или снегирём, или ещё какой-нибудь птицей из вашего с Петером зоопарка, — говори мне это в лицо. Прямо. Ясно? Не за спиной, не через детей, не через Петера и его поганый средний палец. Лично. Мне. В глаза. Вы не крыса, Келли, чтобы за моей спиной обсуждать мои повадки. Поняли? Лилит густо покраснела и кивнула. — Виновата, товарищ майор. Больше не повторится. — Надеюсь, — Саргас кивнул. — Свободна. Лилит встала со стула, чувствуя, как от облегчения слабеют ноги. Она вытянулась по стойке смирно и, как учил Петер, вскинула ладонь к виску в уставном жесте. Саргас посмотрел на её козырёк и замер. Его лицо вытянулось в гримасе такого неподдельного страдания, будто она не честь ему отдала, а плюнула на стол. — Это что? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Козырнула, товарищ майор, — ответила Лилит, не опуская руки. — Козырнула, — повторил Саргас и закрыл глаза. Он медленно, очень медленно откинулся на спинку кресла и начал массировать веки пальцами — долго, тщательно, будто пытался стереть воспоминание о том, что только что увидел. Потом поднял голову к потолку и адресовал ему безмолвный вопрос, полный вселенской скорби. Потом снова посмотрел на Лилит. — Ладонь, — сказал он, цокая языком, — прямее. Не как тряпка. Пальцы вместе, большой прижат. Локоть не оттопыривай, ты не курица, которую на вертел насаживают. Лилит попыталась исправиться. Получилось, судя по лицу Саргаса, ещё хуже. — Господи, — прошептал он, закатывая глаза. — Да за что мне это?.. Ещё и этому вас учить? Келли, вы где служили? В госпитале? Там вас что, не учили честь отдавать? — Там было не до этого, товарищ майор, — честно призналась Лилит, всё ещё держа руку у виска. — Там раненые кричали. И рук не хватало. Не до козыряний было. Саргас посмотрел на неё долгим взглядом. Потом вздохнул — на этот раз как-то по-человечески, не по-начальственному. — Ладно, — сказал он устало. — После отбывания наказания решим. Придёшь. Будем учить. Заодно и Петера с собой притащи — ему козырёк я уже лет пять поправить пытаюсь, но он дуб и необучаемый. Всё. Иди. Лилит, забыв про козырёк, просто кивнула и попятилась к выходу. — Келли, — окликнул её Саргас, когда она уже взялась за дверную ручку. — Да, товарищ майор? — Петеру передай. Если я ещё раз в зеркале увижу его средний палец, он будет мыть не пятый вагон, а весь поезд. Снаружи. На ходу. С мылом и мочалкой. Поняла? — Поняла, — выдохнула Лилит и выскользнула за дверь. В коридоре она прислонилась к стене, прижала руки к груди и впервые за последние полчаса нормально вдохнула. А потом вдруг улыбнулась. Потому что майор Саргас, оказывается, не такой уж и страшный. Просто одинокий. И с пятнами на ковре. И, кажется, ему действительно некому было поправить козырёк. Когда она спустилась в пятый вагон и открыла дверь их купе, Петер вскочил с полки, чуть не ударившись головой о верхнюю. — Ну?! — выпалил он, вглядываясь в её лицо. — Жива? Съел? Уволил? В восьмой вагон отправил? Что он сказал? Как ты? Почему бледная? Почему улыбаешься? Лилит, не молчи, я сейчас лопну, блядь! — Всё хорошо, — ответила она, проходя внутрь и устало опускаясь на нижнюю полку. — Кричал. Потом успокоился. Сказал, что я буду мыть пятый вагон вместо тебя неделю. — Вместо меня? — Петер нахмурился. — Это ещё почему? — Потому что, говорит, у тебя руки из жопы растут и глаза на заднице. Петер замер. Открыл рот. Закрыл. А потом вдруг расхохотался — громко, раскатисто, хлопая себя по ляжкам. — Ну Виктор! Ну даёт! А он, оказывается, не только офицер, но и диагност! «Глаза на заднице» — это ж надо! Бля, я ему теперь должен за комплимент! — Это не комплимент, Петер, — возразила Лилит, но тоже улыбалась. — А я что, не знаю? — он подсел к ней, обнял за плечи. — Но ты главное скажи: не обидел он тебя? Кроме крика? А то я пойду, ему лично в лицо всё выскажу, без зеркала. — Не надо, — Лилит прижалась к его плечу. — Он сказал, чтобы я ему оскорбления в лицо говорила, а не как крыса за спиной. И ещё... он мне козырёк поправить пытался, но я, кажется, безнадёжна. — Да ну? — Петер удивлённо приподнял бровь. — Это он на тебя время потратил? Охренеть. Он за пять лет мне ни разу козырёк не поправил. Только орал: «Петер, сожми пальцы, Петер, не позорь меня перед пассажирами!» А тут вон как. — Он сказал, что ты дуб и необучаемый. — А это я и так знаю, — отмахнулся Петер. — Ты мне лучше скажи: как ты себя чувствуешь? А то от стресса, знаешь, у девок бывает... ну, всякое. Истерика, слёзы, желание побить посуду. У нас, правда, посуды нет, но могу одолжить у Зины. — Нормально я себя чувствую, — Лилит улыбнулась и вдруг, сама от себя не ожидая, обняла его крепко, уткнувшись носом в плечо. — Даже хорошо. Он сначала страшный, а потом... потом он просто человек. Одинокий. С пятнами на ковре. — С какими пятнами? — не понял Петер. — Долго рассказывать, — пробормотала Лилит в его рубашку. — Ты лучше скажи: та молитва правда действенная? Потому что он меня не съел. Только пожевал немного. Петер усмехнулся, погладил её по голове своей огромной лапищей и ответил: — Конечно действенная. Я ж говорил: проводницкая, боевая. Мой наставник по ней в своё время от трибунала ушёл. А теперь давай, вставай. Надо идти к Зине, рассказать, что ты жива. Она там, небось, уже с половником на низком старте — ждёт сигнала, чтобы идти майора бить. Лилит рассмеялась, и этот смех — лёгкий, почти счастливый — эхом разнёсся по их маленькому купе. А Петер подумал, что, наверное, ради такого смеха можно и палец показать лишний раз, и молитву с матом сочинить, и даже — если прижмёт — научиться козырёк отдавать по уставу. Но это уж вряд ли. --- Вечер опустился на пятый вагон, как мокрая тряпка — тяжело и неизбежно. Лилит, закатав рукава форменной рубашки до локтей и повязав голову косынкой, драила коридор с остервенением, которому позавидовал бы любой уборщик. В одной руке у неё было ведро с мыльной водой, в другой — швабра, а на лице застыло выражение мрачной решимости. Петер сидел на корточках у стены, прислонившись спиной к двери их купе, и наблюдал за ней с видом человека, который хочет помочь, но боится, что его тоже заставят мыть. — Булочка, может, передохнёшь? — спросил он в пятый раз. — Ты уже час трёшь одно и то же пятно. Оно, по-моему, сдалось и хочет переговоров. — Оно не оттирается! — огрызнулась Лилит, яростно елозя шваброй по линолеуму. — Это не пятно, это, блядь, ископаемое! Оно тут с момента постройки поезда! Его мамонты оставили! Петер присвистнул. Лилит материлась редко, но когда это случалось, звучало это как-то особенно мило — будто котёнок пытался рычать. — Мамонты, говоришь? — он поднялся, подошёл ближе. — Ну-ка, дай гляну. Лилит отступила, тяжело дыша и вытирая пот со лба. Петер присел над пятном, поскрёб его ногтем, понюхал палец и авторитетно заявил: — Мазут. Смешанный с угольной пылью. Возраст — примерно как у Барта. Оттирается только специальным составом, который хранится в машинном отделении, а ключ от машинного отделения — у Саргаса, а Саргас после твоего визита, небось, пьёт валерьянку и никому не откроет. Так что предлагаю забить хуй. — Не могу, — Лилит упрямо сжала швабру. — Он сказал — до блеска. Будет блеск. — Какого хуя он вообще тебя заставил? — Петер нахмурился. — Это ж моя работа. Ты — проводник, а не поломойка. Я завтра сам ему скажу... — Не надо, — перебила Лилит. — Я сама. Я уже взрослая. Я справлюсь. Петер посмотрел на неё — на эту маленькую, упрямую, с белыми волосами, выбившимися из-под косынки, с красными от мыльной воды руками, — и вдруг почувствовал, как в груди что-то сжимается. Не то гордость, не то жалость, не то что-то ещё, чему он пока не знал названия. — Ладно, — сказал он. — Тогда я рядом посижу. Для моральной поддержки. Если что — швабру подам. --- Поезд начал тормозить, когда за окнами уже сгустились сумерки. Станция «Разъезд №9» была крошечной — деревянный перрон, покосившийся фонарь, будка стрелочника и ни души вокруг. По расписанию — двадцать минут стоянки: заправка водой, проверка сцепок, мелкий ремонт. Лилит, воспользовавшись остановкой, решила вымыть окна в тамбуре — снаружи они были покрыты слоем дорожной грязи, и через них ничего не было видно. Она открыла дверь, высунулась наружу с тряпкой и ведром и принялась тереть стекло. Петер стоял рядом, курил и давал советы, которых она не просила. — Ты снизу начинай, снизу! А то разводы будут. И тряпку отожми, она ж мокрая как... как не знаю что. У тебя вода течёт на туфли. Лилит, у тебя туфли промокли! — Я вижу! — рявкнула она, пытаясь дотянуться до верхнего угла окна. — Петер, отойди, ты мне свет загораживаешь! Петер послушно отодвинулся, и в этот момент тряпка выскользнула из замёрзших пальцев Лилит и шлёпнулась прямо в лужу мазута под вагоном. Лилит уставилась на неё. Тряпка, ещё секунду назад относительно чистая, теперь была чёрной, склизкой и отвратительно пахла. — Ну всё, — сказала Лилит тихо. — Что — всё? — не понял Петер. — ВСЁ! — заорала она так, что стрелочник на будке вздрогнул и выронил кружку. — ЗАЕБАЛО! ДОСТАЛО! НЕНАВИЖУ ЭТОТ ПОЕЗД! НЕНАВИЖУ ЭТОТ МАЗУТ! НЕНАВИЖУ ЭТУ ТРЯПКУ! Я УХОЖУ! Она спрыгнула с подножки и быстрым шагом, почти бегом, направилась прочь от поезда — в темноту, в сторону будки стрелочника, куда глаза глядят. — Лилит! — Петер выронил папиросу. — Ты куда?! Стой! — НЕ СТОЙ! — донеслось из темноты. — УХОЖУ! В ДРУГОЙ ПОЕЗД! В ДРУГУЮ ЖИЗНЬ! ГДЕ НЕТ МАЗУТА И НЕТ МАЙОРОВ! Петер скатился с подножки, чуть не поскользнувшись на той самой луже, и рванул за ней. Догнал он её уже у будки стрелочника, который с круглыми глазами наблюдал за этой сценой, прижимая к груди разбитую кружку. — Булочка! — Петер схватил её за плечи, останавливая. — Ну ты чего? Ну бывает! Тряпка — это фигня! У меня этих тряпок — знаешь сколько? Целый склад! Хочешь, я тебе десять тряпок принесу? Двадцать! Вообще все тряпки мира! — Не хочу я тряпок! — Лилит вырывалась, но он держал крепко. — Я хочу, чтобы всё было нормально! Чтобы я не позорилась перед майором! Чтобы пятна оттирались! Чтобы Петер не показывал пальцы! Чтобы... — Всё, всё, всё, — Петер прижал её к себе, гладя по спине, как ребёнка. — Тише, булочка. Тише. Пальцы я больше не показываю. Ну, почти не показываю. А пятна... да хер с ними, с пятнами! Подумаешь, пятно! Завтра я сам его ототру. Спецсоставом. У меня есть доступ к машинному отделению, я Уинстона за яйца возьму, он откроет. А Саргас... Саргаса мы вместе переживём. Он орёт, но он отходчивый. Ты же сама сказала — он человек. Лилит перестала вырываться и затихла, уткнувшись лицом в его китель. Плечи её вздрагивали — то ли от холода, то ли от подступающих слёз. — Я устала, — прошептала она. — Я просто устала. И эта тряпка... она была последней каплей. — Знаю, — Петер погладил её по голове, чувствуя, как намокает его шинель от её слёз. — Знаю, маленькая. Давай вернёмся. Я тебе чай сделаю. С мёдом. И в карты с тобой сыграю. И дам тебе выиграть. И Уинстону скажу, чтобы не ворчал. И завтра сам пойду к Саргасу и скажу ему, что он... ну, что он индюк. В лицо. Хочешь? — Не надо, — всхлипнула Лилит, и в её голосе послышалась слабая улыбка. — Не надо ему в лицо. Он же тебя уволит. — А я что, работы боюсь? — фыркнул Петер. — Я, блядь, проводник с десятилетним стажем. Таких, как я, днём с огнём. Саргас без меня пропадёт — ему тогда вообще никто пальцы показывать не будет. Скучно же. Лилит тихо рассмеялась, не поднимая головы. Петер почувствовал, как её плечи перестали дрожать, и облегчённо выдохнул. — Пойдём, — сказал он. — А то поезд без нас уйдёт. А у нас там тряпка на перроне валяется. Казённая. За неё Саргас нам обоим голову оторвёт. — Ты же сказал, что у тебя их целый склад, — напомнила Лилит, отстраняясь и вытирая глаза. — Соврал, — признался Петер. — У нас одна тряпка. На весь вагон. Так что надо её спасать. Потопали. Он подал ей руку, и она взялась за неё — холодную, грубую, но такую надёжную. И они вместе побрели обратно к поезду, где на перроне сиротливо лежала чёрная от мазута тряпка, а в дверях тамбура стоял Уинстон с сигаретой в зубах и смотрел на них с выражением человека, который ничему уже не удивляется. --- Час спустя, когда поезд снова нёсся сквозь ночь, Петер и Уинстон стояли в тамбуре пятого вагона с открытой дверью — следили чтобы Лилит ничего не сделала и курили. Лилит, уже немного успокоившаяся, но всё ещё мрачная, сидела на корточках у стены и методично, с каким-то зловещим спокойствием, тёрла ту самую тряпку о решётку пола, пытаясь отскрести с неё мазут. — Ну и вечер, — нарушил молчание Петер, выпуская дым в темноту. — Я думал, она реально уйдёт. Прям до будки стрелочника дошла. Я чуть инфаркт не получил. — Ты чуть инфаркт не получил? — переспросил Уинстон, стряхивая пепел. — А я стоял в тамбуре и думал: «Сейчас Петер побежит за ней, споткнётся, упадёт в лужу, и мне придётся тащить обоих». Рад, что обошлось. — Спасибо за веру в меня, — буркнул Петер. — Я, между прочим, спортсмен. Почти. В прошлом году за пассажиром бегал, который без билета ехал. Догнал ведь! — Тот пассажир был пьяный и спал на ходу, — напомнил Уинстон. — Ты его не догонял, ты его будил. — Один хуй — догнал! Лилит, не отрываясь от своего занятия, пробормотала что-то неразборчивое про «туебней обоих» и с ожесточением тёрла тряпку дальше. Уинстон покосился на неё, потом на Петера, и на его каменном лице появилось то самое выражение, которое означало, что сейчас будет шутка. Очень плохая шутка. — Знаешь, Петер, — сказал он задумчиво, — глядя на твою напарницу, я начинаю за тебя беспокоиться. — В смысле? — Петер насторожился. — В прямом. Посмотри на неё. — Уинстон кивнул в сторону Лилит, которая с мрачным лицом тёрла тряпку, и от этого её движения были какими-то пугающе ритмичными. — У неё сейчас такое настроение, что она скорее кого-то убьёт, чем вагоны отмоет. И так всю неделю. — Да ладно тебе, — отмахнулся Петер. — Лилит — девочка добрая. Она и мухи не обидит. — Мухи не обидит, а "шишке" в лоб печать «БРАК» поставила, — напомнил Уинстон. — Ну не майору, конечно, но всё же. У неё потенциал. И сейчас этот потенциал направлен на тряпку. А что будет, когда тряпка кончится? Кто будет следующим? Ты? — Я? — Петер фыркнул. — Я её напарник. Я её защищаю. Она на меня не нападёт. — Защищаешь, — Уинстон усмехнулся. — Особенно когда она на тебе верхом от кота спасается. Или когда ты ей молитву с матом читаешь. Кстати, я слышал краем уха. «Пиздаблюй ебаный» — это у тебя от души вышло. Прям литургия. — А ты не подслушивай! — огрызнулся Петер. — Молитва — это личное! — Личное, — согласился Уинстон. — А теперь перейдём к насущному. Петер, ты вообще понимаешь, что тебя скоро съедят? — Кто? — Она, — Уинстон снова кивнул на Лилит. — Не в прямом смысле, хотя кто знает. Я про другое. Ты за ней бегаешь, ты её успокаиваешь, ты её «булочкой» называешь, ты её на коленях держишь... Ты не видишь, что происходит? — А что происходит? — Петер уставился на него с искренним недоумением. — Я забочусь. Я наставник. — Наставник, — Уинстон глубоко затянулся и медленно выдохнул дым. — Ты, Петер, тупее паровозного гудка. Я пытаюсь тебе намекнуть уже час, но ты слышишь только себя. — Так скажи прямо! — возмутился Петер. — Что ты ходишь вокруг да около, как этот... как индюк вокруг индюшки? Говори как есть! Уинстон посмотрел на него долгим, страдальческим взглядом. Потом на Лилит, которая как раз подняла тряпку к свету, оценивая ущерб. Потом снова на Петера. — Прямо? — переспросил он. — Хорошо. Прямо так прямо. Ты ей нравишься, идиот. Она тебя чуть ли не глазами ест, а ты твердишь про наставничество. Ещё пара дней — и она сама тебя съест. Причём в том смысле, в котором ты даже мечтать боишься. Всё. Я сказал. Теперь живи с этим. Петер замер. Папироса в его пальцах догорела до фильтра, но он этого не замечал. — Ты... — начал он, и голос его сел. — Ты серьёзно? — Я всегда серьёзен, — ответил Уинстон. — Кроме тех случаев, когда шучу про твою мать. — Про мою мать? — Петер нахмурился. — А что с моей матерью? — Ничего, — Уинстон выпустил струйку дыма, и его лицо осталось бесстрастным. — Я просто её уважаю. Очень. Глубоко. И регулярно. Петер моргнул. Потом ещё раз. До него доходило медленно, как до жирафа, но когда дошло — его лицо вытянулось, а глаза стали размером с блюдца. — УИНСТОН! — взревел он. — Ты охренел?! Ты сейчас про мою мать пошутил?! — Я не шучу, — невозмутимо ответил Уинстон. — Я констатирую факт. Твоя мать — прекрасная женщина. Ей сорок шесть, она в расцвете сил. И она заслуживает уважения. Самого глубокого. Я готов выразить ей это уважение при первой же возможности. Лично. Можно даже без тебя. — Ты! — Петер замахнулся на него, но Уинстон ловко отступил на шаг, пряча улыбку за сигаретой. — Ты, блядь, снегирь недоделанный! Ещё слово про мать — и я тебя этой тряпкой задушу! — Тряпка у Лилит, — напомнил Уинстон. — А Лилит сейчас в таком состоянии, что скорее отдаст тряпку мне, чем тебе. Потому что ты тупой, а я хотя бы пытался тебе помочь. — Помочь?! — Петер кипел. — Называется «помочь» — это про мою мать шутки кидать?! — Это не шутки, — Уинстон сделал последнюю затяжку, затушил окурок и выбросил его в урну. — Это чёрный юмор. Ты сам просил меня шутить. Вот я и шучу. А если тебе не нравится — думай быстрее. А то пока ты соображаешь, твоя напарница отмоет не только вагон, но и всю станцию, и уйдёт в закат. А ты останешься здесь — с тряпкой, мазутом и моими шутками про твою мать. Оно тебе надо? Петер замолчал. Перевёл взгляд на Лилит, которая теперь стояла, подбоченившись, и смотрела на тряпку с видом победителя — кажется, ей удалось отскрести большую часть мазута. Её волосы растрепались, щёки раскраснелись от холода, а в глазах горел тот самый опасный огонёк, который Уинстон только что описывал. — Ладно, — буркнул Петер. — Допустим, ты прав. Допустим. Но про мать — это было лишнее. — Про мать — это было святое, — поправил Уинстон. — И ты знаешь, что я шучу. У меня другие предпочтения. Но ты бы видел своё лицо. — Пошёл ты, — беззлобно ответил Петер и вдруг, сам не ожидая от себя, расхохотался. — Ну ты и пиздаблюй, Уинстон. Самый натуральный. Тебе бы проповеди читать. — Я подумаю над этим, — серьёзно ответил Уинстон. — А пока иди к своей булочке. Она, кажется, победила тряпку и теперь ищет новую жертву. Пусть это будешь ты, а не я. Петер хмыкнул, хлопнул его по плечу и направился к Лилит, которая уже выжимала тряпку над ведром с видом человека, завершившего великое дело. Уинстон проводил его взглядом, покачал головой и тихо, в темноту, произнёс: — Два сапога — пара. Только один сапог тупой, а второй — нервный. Идеально. И ушёл в свой вагон, оставив за собой только запах дорогого табака и лёгкое ощущение того, что жизнь в этом поезде с каждым днём становится всё более и более абсурдной. --- Неделя подходила к концу. Семь дней — семь кругов проводницкого ада, наполненных мыльной водой, мазутом, хлоркой и тихими, но от этого не менее яростными проклятиями в адрес майора Саргаса. Лилит отдраила пятый вагон так, как его не драили с момента постройки. Стены сияли, поручни блестели, окна были прозрачны, как горный хрусталь, а то самое пятно, которое она обозвала ископаемым, исчезло без следа, сдавшись под натиском спецсостава и Лилиткиного упрямства. Петер, глядя на всё это, только качал головой и бормотал что-то про «женщин с тряпками» и «ядерное оружие бледнеет». Но в глубине души он гордился. Его булочка не сдалась. Его булочка победила. Его булочка теперь знала о чистящих средствах больше, чем весь обслуживающий персонал вместе взятый. И вот, на седьмой день, когда Лилит натирала последнюю табличку с номером «5» до состояния зеркала, в тамбуре послышались знакомые шаги. Тяжёлые, уверенные — майор Саргас. И рядом с ним — шаги полегче, чёткие, как метроном — Уинстон. Лилит замерла. Сердце ёкнуло и ушло куда-то в пятки. Петер, сидевший на корточках у стены и лениво куривший в приоткрытую дверь межвагонья, мгновенно подобрался и встал. — Спокойно, булочка, — шепнул он, занимая позицию за её спиной. — Он просто проверит и уйдёт. Не кипятись. — Я спокойна, — ответила Лилит, сжимая тряпку в руке. — Я абсолютно спокойна. Я сама невозмутимость. Я статуя. Я... — Тряпку положи, — посоветовал Петер, заметив, с какой силой её пальцы стиснули несчастный кусок ткани. — На всякий случай. Лилит не положила. Саргас вошёл в вагон, как всегда, безупречный — ни пылинки на кителе, ни морщинки на брюках, ни единого намёка на то, что он вообще состоит из плоти и крови. Уинстон следовал за ним с папкой, и его лицо выражало обычную каменную невозмутимость, но где-то в глубине глаз пряталась искорка — предвестник того, что он ожидает чего-то интересного. — Проводник Келли, — произнёс Саргас, оглядывая коридор. — Докладывайте. Как прошла неделя? Лилит вытянулась по стойке смирно, всё ещё сжимая тряпку. — Вагон вымыт, товарищ майор. От тамбура до тамбура. Стены, полы, окна, поручни, таблички. Пятно удалено. Пауков нет. — Пауков нет, — повторил Саргас и хмыкнул. — Уже хорошо. Посмотрим. Он медленно, очень медленно, двинулся по коридору. Провёл пальцем по поручню — палец остался чистым. Заглянул за трубу отопления — ни пылинки. Осмотрел окно — прозрачное, без разводов. Лилит стояла, затаив дыхание, и чувствовала, как внутри медленно закипает надежда. — Неплохо, — выдал Саргас через пять минут молчаливого осмотра. — Для первого раза — очень неплохо. Лилит выдохнула. Петер за её спиной облегчённо перекрестился. — Однако, — продолжил Саргас, и от этого «однако» у Лилит всё внутри оборвалось, — есть замечания. — Какие замечания? — вырвалось у Лилит. — Вон там, — Саргас ткнул пальцем в верхний угол коридора, где потолок смыкался со стеной. — Паутина. Маленькая, но есть. И здесь, — он указал на нижний край дверной ручки их купе, — след от пальцев. Кто-то брался грязными руками. Лилит уставилась на паутину размером с ноготь мизинца. Потом на пятнышко на ручке, которое она лично протёрла три раза подряд. Потом на Саргаса. Тот стоял к ней спиной, изучая невидимые простому смертному недостатки, и продолжал: — А это что? — он наклонился к плинтусу. — Крошка. Хлебная. Келли, у вас тут что, голуби живут? Или вы тут едите втайне от столовой? Лилит почувствовала, как внутри что-то щёлкает. Неделя. Целая неделя. Она не спала нормально, у неё руки были стёрты до мозолей, она отскребала этот чёртов вагон до блеска, а он... он нашёл крошку. И паутину. И пятно на ручке. Саргас, наклонившись к очередному «недостатку», представлял собой идеальную мишень. Его спина в безупречном кителе, его затылок, его самоуверенная поза человека, который никогда в жизни не мыл полы, — всё это вдруг слилось для Лилит в одну ослепительно-красную точку ярости. Она замахнулась. Тряпка, мокрая и тяжёлая, описала в воздухе идеальную дугу. Ещё секунда — и она ударила бы точно между лопаток майора Саргаса, оставив на его кителе роскошное мокрое пятно. Но Петер, который всё это время стоял начеку, среагировал мгновенно — с реакцией, которой позавидовал бы любой вратарь. Он перехватил её руку, прижал к её груди, а второй рукой обхватил Лилит за талию, рывком притягивая к себе. Со стороны это выглядело так, будто он просто обнимает свою напарницу — нежно, заботливо, по-дружески. Но Лилит чувствовала, как его пальцы впиваются в её бок — предупреждающе, отрезвляюще. — Тише, — прошептал он ей в самое ухо. — Тише, булочка. Не надо. — Он... он... — зашипела Лилит, пытаясь вырваться, но Петер держал крепко. — Знаю, — шепнул он. — Но если ты его ударишь, он нас обоих в восьмой вагон отправит. А у меня там аллергия. На всё. Даже на воздух. Лилит дёрнулась ещё раз, но Петер ущипнул её за бок — легонько, но достаточно, чтобы она ойкнула и замерла. — Пусти, — прошипела она. — Не пущу, пока не успокоишься. Саргас, который всё это время изучал плинтус, выпрямился и обернулся. Он увидел Петера, который стоял, обнимая Лилит, прижимая её руки к её груди, и его брови поползли вверх. — Петер, — произнёс он ледяным тоном. — Что это за нежности на рабочем месте? — А это... — Петер растянул губы в самой обаятельной из своих улыбок, — это я её поддерживаю. Морально. Она неделю пахала, устала, еле на ногах стоит. Вот, держу, чтоб не упала. — Я не падаю, — процедила Лилит сквозь зубы. — Падаешь, — ласково возразил Петер и снова ущипнул её за бок. — Ещё как падаешь. У тебя коленки дрожат. От усталости. Исключительно от усталости. Саргас перевёл взгляд на Лилит. Та стояла красная, как помидор, с тряпкой в руке (которой Петер так и не дал ей ударить Виктора), и дышала часто, как загнанный зверёк. — Келли, — сказал он, — у вас лицо странного цвета. Вы не заболели? — Я... — начала Лилит, но Петер снова её ущипнул. — Она здорова! — бодро отрапортовал он. — Просто переволновалась. Перед проверкой. Очень хотелось угодить товарищу майору. Правда, булочка? Лилит медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на Петера. В этом взгляде читалось обещание долгой и мучительной расправы. Но Петер только улыбнулся шире и прижал её к себе ещё крепче. — Правда, — выдавила Лилит, чувствуя, как его пальцы снова сжимаются на её боку. — Очень хотелось угодить. Саргас смотрел на них с прищуром. Потом перевёл взгляд на Уинстона, который стоял у двери и с каменным лицом изучал потолок — видимо, там происходило что-то невероятно интересное. — Уинстон, — позвал Саргас. — Ты что-нибудь понимаешь? — Нет, товарищ майор, — чётко ответил Уинстон, не отрывая взгляда от потолка. — Я вообще стараюсь не понимать то, что происходит в этом вагоне. Это вредно для психики. — Мудро, — хмыкнул Саргас и снова повернулся к Лилит. — Ладно, Келли. Паутину убрать, ручку протереть, крошку подмести. Сделаете к вечеру — и наказание считаю отбытым. А пока... — он сделал паузу и вдруг усмехнулся, — ...продолжайте в том же духе. Петер, держи её крепче. А то у неё, кажется, чешутся руки. — Так точно, товарищ майор! — гаркнул Петер. — Буду держать! Хоть всю смену! Саргас развернулся и вышел. Уинстон на секунду задержался в дверях, посмотрел на Лилит, которая всё ещё стояла в захвате Петера, на тряпку в её руке, на выражение её лица — и тихо, одними губами, произнёс: — Молодец. Я бы на твоём месте тоже кинул. И вышел, прикрыв за собой дверь. В коридоре повисла тишина. Петер медленно, очень медленно ослабил хватку. — Ну? — спросил он осторожно. — Успокоилась? Лилит повернулась к нему. Её глаза метали молнии, но тряпку она всё-таки опустила. — Ты, — сказала она тихо, — зачем ты меня щипал? — Чтобы ты не кинула тряпку в майора, — честно ответил Петер. — И чтобы не сказала ему что-нибудь... ну, такое, от чего мы оба оказались бы в восьмом вагоне. В лучшем случае. — Я не собиралась в него кидать! — возмутилась Лилит. — Ага, — Петер скептически посмотрел на тряпку в её руке. — А зачем ты замахнулась? Хотела помахать ему на прощание? Лилит открыла рот, закрыла, посмотрела на тряпку — и вдруг рассмеялась. Смех был нервный, с истерическими нотками, но это был смех. — Я чуть не убила майора, — выдохнула она, прижимая руки к лицу. — Тряпкой. Мокрой тряпкой. Я бы вошла в историю поезда. «Лилит Келли — проводница, которая замахнулась тряпкой на майора Саргаса». — Звучит как начало легенды, — согласился Петер. — Но давай ты войдёшь в историю как-нибудь иначе. Например, как проводница, которая отдраила пятый вагон так, что Саргас нашёл только одну паутину и одну крошку. Это, блядь, рекорд. Я за десять лет ни разу не получал «неплохо». Всегда было «херово», «переделать» и «Петер, ты опять проспал углы». Лилит опустила руки и посмотрела на него. В его глазах не было ни насмешки, ни осуждения — только теплота и какая-то странная, почти отцовская гордость. — Спасибо, — тихо сказала она. — Что остановил меня. Я правда чуть не сорвалась. — А я для чего? — Петер улыбнулся. — Я твой наставник. Моя задача — учить тебя уму-разуму и не давать кидаться тряпками в начальство. Пока что справляюсь. А теперь пошли. Уберём эту паутину, протрём ручку, подметём крошку — и свободны. А вечером я тебе устрою праздничный ужин. С тётей Зиной, с Мишей, с Уинстоном. Даже Саргаса позовём, если хочешь. — Не хочу, — отрезала Лилит, но улыбнулась. — Ладно, — легко согласился Петер. — Тогда без него. Но с печеньем. У Уинстона, по-моему, ещё осталось. И вино, если Саргас поделится. А если не поделится — украдём. Я знаю, где он прячет. — Петер! — Молчу, молчу. Пошли, булочка. Работа сама себя не сделает. Вечером пятого вагона, когда последняя паутина была снята, последняя крошка подметена, а ручка дверная натёрта до такого блеска, что в неё можно было смотреться, как в зеркало, Лилит сидела в их купе и чувствовала себя так, будто с неё сняли бетонную плиту. Неделя кончилась. Наказание было отбыто. И где-то в глубине души, под слоями усталости и пережитого стресса, теплилась маленькая, робкая гордость: она справилась. Петер, как и обещал, организовал праздничный ужин. В четвёртом вагоне, после того как основные пассажиры отужинали и разошлись, тётя Зина накрыла отдельный стол в углу — с гречкой, с котлетами, с солёными огурцами, с компотом и даже с бутылкой красного вина, которую Петер каким-то чудом выцыганил у Саргаса. — Сказал, что у Лилит день рождения, — признался Петер шёпотом, когда они усаживались за стол. — А что? Врёшь — не красней, лишь бы выпить повкусней. Саргас, конечно, пиздаблюй, но вино у него — пальчики оближешь. Не то что та кислятина, которую нам по праздникам выдают. — Ты соврал майору? — ужаснулась Лилит. — Я не соврал, — возразил Петер с достоинством. — Я творчески переосмыслил реальность. Сегодня день рождения твоей свободы от наказания. Чем не праздник? Лилит покачала головой, но спорить не стала. Вино и правда было отличное. За столом собралась вся их маленькая компания. Тётя Зина, раскрасневшаяся от кухонного жара, сидела во главе стола и зорко следила, чтобы все ели. Миша, как обычно, краснел каждый раз, когда Лилит на него смотрела, и дважды чуть не опрокинул компот. Уинстон, пришедший без Джека (кот, по его словам, «был занят — вылизывал хвост и игнорировал человечество»), сидел с каменным лицом, но бокал держал охотно. И Петер — огромный, лохматый, счастливый, — сидел рядом с Лилит и время от времени подливал ей вина, приговаривая: «Пей, булочка, заслужила». — Ну, за окончание трудовой недели! — провозгласил Петер, поднимая кружку. — И за нашу Лилит, которая выжила там, где я бы сдох ещё на второй день! — За Люську! — поддержала тётя Зина, и все чокнулись кто чем — кружками, бокалами и даже ложкой, которую Миша не успел положить на стол. Лилит, раскрасневшаяся от вина и общего внимания, улыбалась так, что щёки болели. — Спасибо, — сказала она тихо. — Вы все... вы даже не представляете, как это для меня важно. Я ведь думала, что не справлюсь. Особенно в тот вечер, на станции... — А, это когда ты тряпку швырнула и пошла в закат? — перебил Петер. — Помню-помню. Эпичный момент. Я чуть инфаркт не получил. А Уинстон стоял и смотрел, как будто это был театр. — Я анализировал ситуацию, — поправил Уинстон, не меняясь в лице. — И пришёл к выводу, что Петер споткнётся. Он не споткнулся. Я был разочарован. — Ах ты ж! — Петер замахнулся на него салфеткой, но Уинстон ловко перехватил её на лету и положил рядом со своей тарелкой. — Не кидайся вещами, детка, — сказал он ровным голосом, и все за столом расхохотались. — Детка! — заржал Петер. — Ты меня опять деткой назвал! Лилит, ты слышала? Он меня уже второй раз так называет! По-моему, он ко мне неровно дышит! — Я к тебе ровно дышу, — ответил Уинстон. — Просто ты иногда ведёшь себя как ребёнок. Вот и называю соответственно. — А тебя тогда как называть? — Петер прищурился. — Снегирь? Индюк? Заяц? — Можно просто Уинстон, — отрезал тот. — Или «товарищ старший проводник». На ваш выбор. — А можно «Уин»? — вдруг спросила Лилит. — Мне кажется, тебе подходит. Уинстон замер. Посмотрел на неё долгим взглядом. Потом уголки его губ дрогнули — на миллиметр, не больше, но все заметили. — Можно, — сказал он тихо. — Иногда. Когда никто не слышит. — Охренеть! — выдохнул Петер. — Лилит сделала то, что я не мог сделать года три! Она получила разрешение называть тебя сокращённо! Всё, Уинстон, ты попал. Теперь ты у нас в кармане. Вместе с Джеком и его колбасой. — Джек колбасу заслужил, — серьёзно ответил Уинстон. — А тебе, Петер, до Джека ещё расти и расти. — Ну вот, — Петер картинно вздохнул, — меня тут никто не ценит. Даже кот — и тот важнее. Лилит, скажи, что я ценный работник! — Ты ценный, — послушно сказала Лилит, пряча улыбку за кружкой с компотом. — Особенно когда молитвы с матом читаешь. И майору палец показываешь. И меня за бок щипаешь. — А вот это уже клевета! — возмутился Петер. — Я тебя щипал исключительно в воспитательных целях! Чтобы ты не угодила под трибунал! — Воспитательных, — фыркнула тётя Зина, которая до этого молча слушала перепалку. — Петер, у тебя самого-то воспитания — как у паровоза манер. Ты на себя посмотри: лохматый, вечно в мятой рубахе, материшься как сапожник. А туда же — воспитатель! — Тёть Зин, ну вы-то чего? — Петер округлил глаза. — Я ж для неё стараюсь! Я ж её уму-разуму учу! Вот, например, сегодня она чуть не кинула тряпку в майора, а я... — ЧТО?! — Тётя Зина грохнула ладонью по столу, и все кружки подпрыгнули. — Люська! Ты в майора тряпкой кидалась?! — Я не кидалась! — быстро сказала Лилит. — Я только замахнулась! И то — он стоял спиной и говорил про крошку! Про хлебную крошку, тёть Зин! После того, как я этот вагон неделю драила! — Понятно, — тётя Зина мрачно кивнула и повернулась к Петеру. — А ты что? — А я перехватил, — гордо ответил Петер. — В последний момент. Одной рукой — её руку, другой — за талию. И щипал за бок, чтобы она ему ничего не ляпнула. Пронесло. — Щипал, значит, — тётя Зина задумчиво посмотрела на них обоих, и в её глазах мелькнуло что-то, что Лилит не смогла расшифровать. — Ну-ну. Ладно. За Люську! Чтоб больше никаких тряпок — только по назначению! — По назначению! — подхватили все, и снова звякнули кружки. Потом была ещё одна бутылка вина (Миша сбегал в закрома, куда тётя Зина прятала запасы «для особых случаев»), и ещё одна порция котлет, и ещё одна история от Петера — про то, как он однажды пытался помыть вагон и случайно затопил одно из купе, отчего пассажиры устроили бунт и требовали вызвать «Слуг Народа». Уинстон, выслушав эту историю, заметил, что «Слуг Народа» вызывать не пришлось, потому что вода сама ушла в щели, а пассажиры успокоились после того, как Петер выдал им по бутылке казённого портвейна. — И ты мне про дисциплину рассказываешь? — усмехнулась Лилит, чувствуя, как вино приятно согревает изнутри. — А я учу на своих ошибках! — парировал Петер. — Хочешь — делай как я. Не хочешь — делай как я говорю. И в том, и в другом случае получается одно и то же, но во втором варианте я хотя бы не виноват. — Глубокая философия, — прокомментировал Уинстон. — Особенно для человека, который вчера пытался открыть банку консервов ножницами. — А что? Открыл ведь! — Ты открыл палец. И залил кровью весь стол. Зина до сих пор ту скатерть отстирывает. — Так это ж производственная травма! — возмутился Петер. — Мне за неё положена компенсация! — Тебе положена справка о том, что ты туебень, — отрезал Уинстон, и все снова расхохотались. За окнами стемнело окончательно. Поезд нёсся сквозь ночь, отсчитывая колёсами километры. В столовой было тепло и уютно. Тётя Зина уже клевала носом, но уходить не хотела. Миша, набравшись смелости (и, кажется, немного лишнего из кружки Петера), вдруг сказал: — Лилит, а можно я вам... то есть тебе... стих прочитаю? — Стих? — Лилит удивлённо подняла брови. — Ты пишешь стихи? — Немного, — Миша стал такого цвета, что даже тётя Зина забеспокоилась, не лопнет ли он. — Я... ну, в общем, я сочинил. Про белую розу. То есть про... в общем, слушайте. Он встал, прокашлялся и, глядя куда-то в район макушки Лилит, дрожащим голосом начал: — Белая роза в саду расцвела, Словно снежинка, что с неба сошла. А в поезде нашем, в пятом вагоне, Есть проводница — роза в короне... — В короне! — заржал Петер, хлопая себя по ляжкам. — Лилит, ты слышала?! Ты у нас роза в короне! Мишаня, ты гений! Давай дальше! — Дальше... — Миша запнулся, покраснел ещё сильнее и выпалил скороговоркой: — Дальше я ещё не придумал, извините, мне надо на кухню! И убежал. Тётя Зина покачала головой, но улыбнулась. Уинстон, не меняясь в лице, произнёс: — Рифма «вагоне — короне» — это смело. Я бы даже сказал, авангардно. — Завидуешь, — буркнул Петер. — Тебе таких стихов не посвящают. — Мне, слава Богу, не посвящают, — согласился Уинстон. — И я этим глубоко удовлетворён. Лилит смеялась, уткнувшись в плечо Петера. От вина, от усталости, от всего этого безумного вечера ей было легко и хорошо, как не было уже очень давно. Может быть, никогда. — Знаешь, — сказала она тихо, когда смех утих, — а я ведь правда чуть не ушла тогда. На станции. Думала: всё, не могу больше. Не моё это. А теперь... теперь я рада, что ты меня догнал. Петер посмотрел на неё — на её белые волосы, растрепавшиеся и выбившиеся из-под косы, на раскрасневшиеся щёки, на глаза, в которых отражался свет тусклой лампы, — и вдруг почувствовал, как в груди что-то переворачивается. Тёплое, большое, пугающее. — Я бы догнал, — сказал он хрипловато. — Всегда догоню. Хоть до будки стрелочника, хоть до края света. Ты теперь своя, булочка. А своих я не бросаю. — Даже если они кидаются тряпками в майора? — Даже если они кидаются тряпками в майора, — подтвердил Петер. — Более того — я готов подавать им тряпки. И ведро. И швабру. И говорить: «Молодец, булочка, целься лучше». Лилит рассмеялась, и её смех — лёгкий, счастливый — разнёсся по опустевшей столовой. Уинстон, глядя на них, молча покачал головой и отхлебнул из кружки. Тётя Зина, которая уже почти спала, вдруг открыла глаза, посмотрела на Петера и Лилит и пробормотала: — Давно пора. — Что пора? — не понял Петер. — Ничего, — отрезала Зина и снова закрыла глаза. — Спите давайте. Завтра смена. Но никто не спешил расходиться. Потому что такие вечера — тёплые, хмельные, полные смеха и дурацких стихов — случаются редко. И нужно было насладиться каждым мгновением, пока за окнами стучат колёса, а впереди — целая ночь, целая жизнь и целый поезд, который всё так же несётся сквозь темноту, унося их в неизвестность. Но теперь — вместе. Вечер катился к ночи, и вино в бутылках заканчивалось. Тётя Зина, уставшая после долгого дня, ушла первой — погрозила Петеру пальцем, велела «не обижать Люську» и удалилась в своё купе, в вагон, котором жили другие работники. Миша, всё ещё пунцовый после своего поэтического выступления, тихо прибирал посуду и старался не смотреть в сторону Лилит, которая к тому времени уже заметно осоловела. — Петер, — сказала она, тыкая его пальцем в бок. — Что, булочка? — Ничего, — ответила Лилит и снова ткнула. Петер вздохнул. Это продолжалось уже минут десять. Лилит сидела рядом с ним, привалившись плечом, и методично, с упорством пьяного дятла, тыкала его указательным пальцем куда-то в район рёбер. Не больно, но настойчиво. — Лилит, — позвал он, когда тычок пришёлся особенно метко. — Что ты хочешь? — Ничего, — пробормотала она и уткнулась лицом в его плечо, продолжая тыкать уже вслепую. — Ты уверена? Может, чаю? Или ещё вина? Или водички? Или чтобы я убил майора? — Ни-че-го, — по слогам произнесла Лилит и ткнула его снова, на этот раз — почти невесомо, просто чтобы обозначить присутствие. Петер переглянулся с Уинстоном, который наблюдал за этой сценой с каменным лицом, но в глазах у него плясали те самые бесенята, которые означали, что старшему проводнику весело. — Она у тебя так каждый раз? — поинтересовался Уинстон. — Первый раз, — честно ответил Петер. — Обычно она просто спать ложится. А тут — видишь, разошлась. Может, ей плохо? — Ей хорошо, — констатировал Уинстон. — Ей очень хорошо. Просто у неё энергия ищет выход. И ты — ближайшая мишень. В этот момент Лилит, будто услышав его слова, оторвалась от плеча Петера и переключила своё внимание на Уинстона. Она поднялась — слегка покачиваясь, но с удивительной для её состояния целеустремлённостью — и направилась к нему. — Уинстон, — объявила она торжественно, останавливаясь перед ним. — Келли, — ответил он, настороженно глядя на неё снизу вверх. — Ты что-то хотела? — Да, — сказала Лилит и вдруг, ни слова больше, повесилась ему на шею. Уинстон замер. Его спина, обычно прямая как штык, неестественно выпрямилась ещё больше. Руки застыли в воздухе, не зная, куда деться. — Келли? — осторожно позвал он. — Уин, — промурлыкала Лилит, прижимаясь щекой к его щеке. — Я тебя так люблю. Ты такой... такой... ты как снегирь. Важный и красивый. И у тебя кот толстый. Я тебя люблю. Ты знаешь? — Теперь знаю, — ответил Уинстон, и в его голосе проскользнула та самая редкая, почти неуловимая теплота. — Спасибо, Келли. — Называй меня Лилит, — потребовала она. — Или Лиля. Или булочка. Как Петер. Только ты так не называешь. Почему? — Потому что я старший проводник, — ответил Уинстон. — И у меня субординация. — А у меня нет, — заявила Лилит и, не долго думая, развернулась и села к нему на колени. Вернее, на одно колено — она оседлала его левое бедро, оказавшись лицом к лицу с Уинстоном, и снова обвила руками его шею. — Вот, — сказала она удовлетворённо. — Теперь удобно. Уинстон замер вторично. Его руки всё ещё висели в воздухе, а лицо выражало сложную гамму чувств — от растерянности до чего-то такого, что он сам не мог или не хотел называть. — Келли... Лилит, — поправился он. — Ты... тебе не кажется, что это немного... — Нет, не кажется, — перебила Лилит. — Ты хороший. Ты очень хороший. Ты нас с Петером не выдал. И кота дал погладить. И вообще. Я тебя люблю. Она произнесла это так просто, так по-детски искренне, что Уинстон почувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоями дисциплины и субординации, что-то дёргается. Что-то старое. Что-то, о чём он запретил себе вспоминать. Он смотрел на неё — на эти белые волосы, выбившиеся из-под причёски, на раскрасневшиеся щёки, на светлые глаза, сейчас затуманенные вином и нежностью. И вдруг — как удар под дых — он увидел не Лилит. Он увидел другое лицо. Такие же светлые волосы. Такие же мягкие черты. Только глаза — чёрные, глубокие, как ночное небо над горами. Его жена. Его Аня. Лилит была её копией. Не точной, но достаточно близкой, чтобы сердце Уинстона, обычно спокойное и размеренное, сбилось с ритма. Он зажмурился. Сильно. До цветных кругов под веками. Потом открыл глаза и уставился на лампу под потолком — тусклую, жёлтую, мигающую в такт движению поезда. Свет резал глаза, но это было лучше, чем смотреть на неё. — Лилит, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, непривычно, — тебе, наверное, лучше слезть. Я... Петер, забери её. — А я что? — подал голос Петер, который всё это время сидел, открыв рот, и не знал, что делать. — Я ничего не смогу сделать! — Петер, — повторил Уинстон, и в этот раз в его голосе послышалось что-то, чего Петер никогда раньше не слышал. Что-то похожее на трещину. Лилит, которая всё ещё сидела на его колене, заметила, что он отворачивается. Заметила, как дрогнули его губы — он прикусил нижнюю, пытаясь то ли сдержать улыбку, то ли что-то ещё. Заметила, как он зажмурился снова, на этот раз сильнее, будто пытаясь спрятаться от света лампы. — Уинстон, — тихо позвала она, отпуская его шею и беря его лицо в свои ладони. — Ты чего? — Ничего, — выдавил он, не открывая глаз. — Всё в порядке. Просто... свет слишком яркий. И вино. И... — он осёкся. Она была так близко. Её ладони — тёплые, мягкие — лежали на его щеках. Её дыхание пахло вином и чем-то сладким. И она была так похожа на неё. На Аню. На ту, которую он держал в объятиях в последний раз много лет назад, а она махала ему вслед, прижимая к груди их маленького сына. На ту, которая больше никогда... Уинстон резко выдохнул и попытался отстраниться. — Слезь, пожалуйста, — попросил он почти шёпотом. — Это... это не очень хорошая идея. — Почему? — Лилит, пьяная и упрямая, не собиралась слезать. — Я тебя люблю. А ты меня не любишь? Я тебе не нравлюсь? — Нравишься, — вырвалось у Уинстона прежде, чем он успел себя остановить. — Очень нравишься. Именно поэтому. Слезь. Он снова зажмурился. Снова попытался пошутить — что-то про «Петера, который сейчас лопнет от ревности», — но шутка вышла жалкой, скомканной. Голос сорвался на полуслове. И тогда Лилит сделала то, чего он не ожидал. Она не слезла. Вместо этого она подалась вперёд и поцеловала его в лоб. Легонько, едва касаясь губами. Потом — в левую щёку. Потом — в правую. — Ты хороший, — прошептала она между поцелуями. — Ты очень хороший. Не плачь. Слышишь? Не надо плакать. Я рядом. И Петер рядом. И Джек. И все тебя любят. Уинстон не заметил, как это случилось. Только что он сдерживался — жмурился, кусал губы, смотрел на проклятую лампу, — а в следующий миг его лицо уже было прижато к её груди, а из горла вырвался звук, которого он сам от себя не ожидал. Беззвучный. Глухой. Похожий на всхлип. Лилит замерла. Потом её руки — те самые, что ещё минуту назад тыкали Петера в бок, — легли на его затылок, гладя по коротко стриженным волосам. Она прижала его голову к себе крепче и зашептала что-то неразборчивое, успокаивающее, материнское — слова, которые сами приходили откуда-то из глубины, из тех времён, когда она держала за руку умирающих в госпитале, когда гладила по голове раненых мальчишек, которые звали маму. — Тихо, тихо, — шептала она. — Всё хорошо. Ты не один. Слышишь? Ты не один. Мы с тобой. Я с тобой. Всё пройдёт. Всё уже прошло. Петер сидел, вцепившись в край стола, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он никогда не видел Уинстона таким. За, почти, десять лет дружбы — никогда. Уинстон Смит, каменный человек, старший проводник, который не плакал даже когда ему пришлось сообщать родным о гибели сослуживца, — сейчас беззвучно вздрагивал, уткнувшись лицом в грудь пьяной девчонки, и не мог остановиться. — Уинстон, — позвал Петер хрипло. — Уинстон, ты это... ты чего? Я тоже тебя люблю, слышишь? Хочешь — тоже к тебе на колени сяду? А что? Места много. Я, правда, тяжёлый, но если тебе станет легче... Уинстон не ответил, но где-то в глубине, сквозь глухие всхлипы, Петеру послышалось что-то похожее на смешок. Короткий, сдавленный, но всё же смешок. Лилит продолжала гладить его по голове. Её пальцы перебирали короткие волосы на его затылке, а губы всё ещё шептали что-то успокаивающее. Уинстон постепенно затихал. Его плечи перестали вздрагивать, дыхание выровнялось. Но он не отстранялся. Он так и сидел, прижавшись лицом к её груди, и чувствовал, как её сердце бьётся — ровно, спокойно, убаюкивающе. И пахло от неё не духами, не вином — а чем-то простым, домашним. Мылом. Свежестью. Теплом. Прошло несколько минут. Уинстон наконец поднял голову. Его лицо, обычно такое каменное, сейчас было мокрым и совершенно беззащитным. Он быстро вытер щёки ладонью, потом другой, потом провёл по глазам тыльной стороной. — Простите, — сказал он тихо. — Это... это вино. Я не пью обычно. И свет этот дурацкий. И вообще. — Конечно, — кивнул Петер, делая вид, что всё в порядке. — Вино, свет, дурацкий вообще. Я всё понял. — Ничего ты не понял, — пробормотал Уинстон, но без злости. Просто констатировал факт. Лилит, которая всё ещё сидела на его колене, взяла его лицо в ладони и посмотрела прямо в глаза. Её взгляд, пьяный и расфокусированный, был при этом удивительно серьёзным. — Ты не один, — повторила она. — Понял? Не один. И больше никогда не будешь. Уинстон посмотрел на неё — на эту девочку, которая была так похожа на его жену, что сердце разрывалось, — и молча кивнул. — Ладно, — сказал он хрипло. — Ладно. Я понял. Лилит удовлетворённо кивнула, погладила его по щеке и наконец-то слезла с его колена. Тут же пошатнулась, едва не упала, но Петер мгновенно оказался рядом и подхватил её. — Всё, булочка, — сказал он, обнимая её за плечи. — Давай-ка спать. А то завтра нам обоим будет плохо. Особенно тебе. — Мне никогда не бывает плохо, — заявила Лилит, но послушно привалилась к нему, закрывая глаза. — Я сильная. — Конечно, сильная, — Петер подхватил её на руки, как ребёнка. — Самая сильная. Только давай я тебя всё равно донесу. А то ты сейчас сильная, а утром будешь слабая и злая. Уинстон сидел за столом и смотрел, как Петер несёт Лилит к выходу. Она уже почти спала, уткнувшись лицом в его плечо. Перед тем как выйти, Петер обернулся и встретился взглядом с Уинстоном. — Я серьёзно, — сказал он тихо. — Насчёт того, что я тебя тоже люблю. И насчёт коленок. Если что — обращайся. Уинстон слабо усмехнулся. — Иди уже, — ответил он. — Герой-любовник. Коленки он мне предложил. У тебя коленки скрипят, как несмазанная тележка. — Зато от души! — бросил Петер через плечо и вышел, унося свою драгоценную ношу. Уинстон остался один. Он сидел в опустевшей столовой, глядя в одну точку — туда, где только что стояла она. Лампа всё так же мигала под потолком. Колёса всё так же стучали. А на душе у него было странно — пусто и одновременно легко. Как будто что-то, сжимавшее его изнутри долгие годы, вдруг ослабло. Совсем чуть-чуть. Но этого «чуть-чуть» оказалось достаточно. Он вытер остатки слёз рукавом, поправил воротник и тихо, в пустоту, произнёс: — Спасибо, Аня. И тебе... спасибо, Лилит. Потом встал, поправил стулья, собрал оставшиеся кружки и направился к выходу. Завтра был новый день. И, кажется, он обещал быть чуточку светлее. --- Утро наступило безжалостно. Солнце, пробивавшееся сквозь грязное окно купе, казалось не небесным светилом, а личным врагом Лилит Келли. Оно било прямо в глаза, и даже закрытые веки не спасали — свет просачивался сквозь них, пульсируя в такт боли в висках. Лилит застонала и попыталась перевернуться на другой бок. Попытка не увенчалась успехом — голова закружилась, а желудок напомнил о себе глухим, неприятным спазмом. — Ох, — выдохнула она, — кажется, я умерла. — Не умерла, — раздался снизу бодрый голос Петера. — Хуже. У тебя похмелье. Первое в жизни, судя по тому, как ты вчера надралась с двух кружек. Как самочувствие, булочка? Голова не отваливается? А то у меня есть клей, могу приклеить обратно. — Петер, — простонала Лилит, не открывая глаз, — если ты сейчас не замолчишь, я найду в себе силы спуститься и убить тебя. — Ого! — Петер расхохотался. — Угрозы! Значит, жить будешь. Вставай давай, героиня. Завтрак уже закончился, но я тебе кашу принёс. Холодную, правда, но Зина сказала — похмельным только холодное и можно. И рассол. У нас, правда, рассола нет, зато есть компот. Тоже кислый. Сойдёт. Лилит приоткрыла один глаз и посмотрела вниз. Петер стоял у стола, держа в одной руке тарелку с кашей, а в другой — кружку с компотом, и улыбался той самой широкой, заразительной улыбкой, которая в обычные дни поднимала ей настроение, а сегодня вызывала только желание запустить в него подушкой. — Который час? — прохрипела она. — Почти полдень, — бодро сообщил Петер. — Ты проспала обход, утренний отчёт и мою попытку побриться. Я, кстати, порезался. Смотри, какой шрам. — Он ткнул пальцем в крошечную царапину на подбородке. — Буду теперь как ветеран. С боевым ранением. — Ты и так ветеран, — пробормотала Лилит, пытаясь сесть. Это удалось не сразу. — И у тебя уже есть шрамы. — А это новый! Свеженький! Для коллекции. — Петер поставил тарелку на стол и подошёл к полке. — Давай руку. Спущу тебя. А то ты сейчас грохнешься, и мне придётся объяснять Саргасу, почему мой напарник получил сотрясение мозга не на службе, а при попытке слезть с койки. Лилит не стала спорить. Она протянула руку и, опираясь на Петера, кое-как спустилась вниз. Голова гудела, как паровозный котёл, во рту было пустынно и гадко, а ноги держали с трудом. — Вот, — Петер подвинул ей тарелку. — Ешь. Полегчает. — Не хочу, — честно призналась Лилит. — А ты через «не хочу». Я знаю, о чём говорю. Я после войны, знаешь, как пил? Один раз так нажрался, что три дня с койки встать не мог. Уинстон меня тогда с ложки кормил. Правда, он до сих пор это отрицает. Говорит, что такого позора в его биографии не было. — Уинстон кормил тебя с ложки? — Лилит слабо улыбнулась, впервые за утро. — Ага, — Петер кивнул, усаживаясь напротив. — И ещё приговаривал: «Петер, ты туебень, Петер, ты допился до состояния овоща, Петер, если ты сейчас сдохнешь, я тебя сам лично похороню в восьмом вагоне». Очень душевно. У него вообще талант — поддерживать людей. Просто он это скрывает. Лилит взяла ложку. Каша была и правда холодная, но желудок принял её с благодарностью. Компот — кислый, как и обещал Петер, — помог прогнать мерзкий привкус во рту. — Что я вчера делала? — спросила она осторожно. — Я помню только, как ты меня донёс до купе. А до этого... всё как в тумане. — О, — Петер расплылся в улыбке. — Ты была великолепна. Сначала тыкала меня пальцем в бок и говорила «ничего». Потом оседлала Уинстона, как боевого коня, призналась ему в любви раз десять и заставила его плакать. Потом целовала его в лоб и гладила по голове, как котёнка. А потом я унёс тебя спать. В общем, стандартный женский вечер. Ничего особенного. Лилит замерла с ложкой в руке. Кровь отхлынула от её лица, а потом так же стремительно вернулась обратно, заливая щёки густым румянцем. — Я... что? — прошептала она. — Я оседлала Уинстона? — Ну, не совсем оседлала, — Петер сделал успокаивающий жест. — Ты села к нему на одно колено, обняла за шею и сказала, что он красивый, как снегирь. И что ты его любишь. И кота его любишь. И вообще всех любишь. Он, кстати, не сопротивлялся. По-моему, ему даже понравилось. — О боже, — Лилит закрыла лицо руками. — О боже, боже, боже. Я больше никогда не буду пить. Никогда. Даю тебе слово. — Не приму я этот пиздёж, — весело ответил Петер. — Потому что ты всё равно его нарушишь. Все так говорят. Вот Уинстон тоже говорил, что больше не будет меня с ложки кормить, а вчера опять за мной кружки собирал. Привычка — страшная сила. Лилит застонала и уткнулась лбом в стол. Ей хотелось провалиться сквозь пол вагона, под колёса, и чтобы поезд проехал по ней ещё раз — для верности. — Не переживай, — Петер погладил её по голове своей огромной лапищей. — Уинстон — он поймёт. Он сам вчера тоже... ну, не то чтобы надрался, но расслабился. С ним такое редко бывает. Ты просто попала в точку. Сама того не зная. — В какую точку? — глухо спросила Лилит, не поднимая головы. — В ту, о которой он никому не рассказывает, — Петер вздохнул и убрал руку. — Ладно. Ты ешь давай. А то каша совсем остынет. Вернее, она уже остыла, но ты поняла. --- Ближе к обеду Лилит, уже немного пришедшая в себя после холодной каши, компота и мучительного стыда, решилась выйти из купе. Голова всё ещё болела, но уже терпимо. Петер, который всё утро от неё не отходил, предложил пойти покурить в межвагонье. — Свежий воздух, холодный ветер в морду, никотин — лучшее лекарство от похмелья, — авторитетно заявил он. — Проверено. Научно. Мной лично. — Научно, тобой лично, — передразнила Лилит, но от предложения не отказалась. В тамбуре они наткнулись на Уинстона, который как раз шёл из своего купе с неизменной папкой под мышкой. Увидев их, он замер на секунду. Его лицо, как всегда, было бесстрастным, но Лилит заметила лёгкий румянец, тронувший его скулы. Или ей показалось. — Уинстон, — позвала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично. — Пойдём с нами. Покурим. — Я не курю эту дрянь, — ответил он, кивая на пачку Петера, которую тот уже доставал из кармана. — У меня свои. — Я помню, — улыбнулась Лилит. — Импортные. Вкусные. Петер говорил, ты его однажды угощал. — Один раз, — Уинстон поднял палец. — И он потом неделю клянчил ещё. Пришлось прятать пачку в сейф. — И я нашёл! — гордо заявил Петер. — Ты не нашёл, ты взломал сейф ложкой, — поправил Уинстон. — И потом три дня его чинили. — Это был не сейф, это был ящик в столе! И он сам открылся! — Он открылся после того, как ты его уронил на пол. Лилит слушала их перепалку и улыбалась. Вчерашний стыд понемногу отступал. В конце концов, это были её друзья. Самые близкие. И если они не отвернулись от неё после того, как она чуть не кинула тряпку в майора, то уж после пьяных объятий и поцелуев в лоб — тем более не отвернутся. Они вышли в межвагонье. Ветер, холодный и колючий, сразу же вцепился в лицо, но Лилит даже обрадовалась ему — он прогонял остатки похмельной мути, прояснял мысли. Петер закурил свою самокрутку, Уинстон — тонкую импортную сигарету. Лилит, как обычно, просто стояла рядом, греясь о плечо Петера и вдыхая запах табака. — Ещё две недели до Вальверде, — сказал Петер, выпуская дым в темноту за решёткой. — А оттуда — обратно в ВэГэ. И отпуск. Наконец-то. Я уже забыл, как выглядит земля, которая не стучит колёсами. — А куда поедешь? — спросила Лилит. — К матери, — Петер улыбнулся. — В деревню. Там у них с отцом дом, огород, куры, корова. Тишина, блядь, такая, что уши закладывает. Мать меня откармливать будет. Скажет: «Петька, ты худой как скелет, ешь давай». И будет пихать в меня блины, пока я не лопну. А отец будет молча сидеть на крыльце, курить трубку и изредка говорить: «Ну, рассказывай, как там твой поезд». И я буду рассказывать. А он будет слушать. И молчать. И курить. — Звучит хорошо, — тихо сказала Лилит. — А то! — Петер хохотнул. — Я, может, ещё и на речку схожу. С удочкой. Помню, в детстве мы с пацанами там карпов ловили — во-о-от таких! — он развёл руки в стороны, показывая размер рыбы, и чуть не выронил папиросу. — Правда, потом оказалось, что это были не карпы, а просто большие пескари. Но я до сих пор считаю, что это были карпы. Просто мелкие. Уинстон, слушая его, хмыкнул. — А ты, Уинстон? — Лилит повернулась к нему. — Какие планы? — Скромные, — ответил он, стряхивая пепел. — Сниму квартиру. Небольшую. В тихом районе. Чтобы никто не дёргал, не кричал «Уинстон, там пассажир без билета», не требовал подписать отчёты. Наберу ванну. Полную. Горячую. И буду лежать в ней час. Может, два. Может, пока вода не остынет. — Звучит как мечта, — призналась Лилит. — Это и есть мечта, — серьёзно сказал Уинстон. — Ты не представляешь, как я устал от душа в поезде. Там напор — как из блюдечка. И вода то кипяток, то ледяная. А тут — ванна. С пеной. И чтобы никто не стучал в дверь. И Джек будет сидеть на бортике и смотреть на меня с презрением. Как обычно. Петер заржал. — Джек — он такой. Он и на ванну твою будет смотреть как на личное оскорбление. Типа: «Хозяин, ты чего разлёгся? А колбаса? А почесать за ухом?» — Именно, — кивнул Уинстон, и в его глазах мелькнула та самая редкая, тёплая искорка. Они помолчали. Ветер завывал в щелях, колёса отбивали свой вечный ритм, где-то вдалеке гудел локомотив. — А ты, Лилит? — спросил Петер. — Какие планы? Поедешь к дяде? Лилит задумалась. Дядя, наверное, ждал её. Его квартира, стерильная и тихая, с белыми скатертями и фарфоровыми чашками, была полной противоположностью этому поезду — шумному, прокуренному, живому. Но возвращаться туда почему-то не хотелось. — У меня куча планов, — сказала она наконец. — Во-первых, я высплюсь. По-настоящему. Чтобы никто не будил, не звал на обход, не требовал отчётов. Просто лягу и буду спать сутки. Может, двое. — Это по-нашему! — одобрил Петер. — Во-вторых, я схожу в кондитерскую. В ту, что на углу. И куплю себе самое большое пирожное. С кремом. И съем его целиком. Ни с кем не делясь. — Жестоко, — прокомментировал Уинстон. — Но справедливо. — В-третьих, я пойду в парк. И буду там гулять. Просто так. Без цели. Смотреть на деревья, на людей, на небо. И, наверное, куплю мороженое. Даже если будет холодно. Мне всё равно. Она замолчала, глядя на убегающие рельсы, и её лицо стало мечтательным, почти детским. — А потом, — продолжила она тише, — я буду ждать нового рейса. И надеяться, что мы снова встретимся. Потому что... потому что без вас двоих этот поезд — просто поезд. А с вами — дом. Петер переглянулся с Уинстоном. Оба молчали. Ветер трепал волосы Лилит, выбивая белые пряди из-под фуражки, которую она натянула перед выходом. Она стояла, привалившись к плечу Петера, и смотрела куда-то вдаль — туда, где рельсы сходились в точку на горизонте. И Петер, глядя на неё, думал о том, как он поедет к матери и будет рассказывать про эту девчонку — про то, как она появилась в их вагоне, как испугалась кота, как чуть не кинула тряпку в майора, как тыкала его пальцем в бок и говорила «ничего». И мать, наверное, улыбнётся и скажет: «Петька, ты, кажется, влюбился, дурак». А он будет отнекиваться и краснеть, как мальчишка. А отец будет молча курить трубку и всё понимать без слов. А Уинстон, глядя на неё, думал о том, как будет лежать в своей ванне и вспоминать эту картину: белые волосы на холодном ветру, раскрасневшиеся щёки, голос, который говорит «мы снова встретимся». И, наверное, впервые за долгое время ему не захочется, чтобы отпуск длился долго. Захочется обратно. В этот грохочущий, прокуренный, безумный поезд. К этим людям. — Встретимся, — сказал Петер, нарушая тишину. — Куда мы денемся? Мы ж теперь свои. А своих не бросают. — Никогда, — подтвердил Уинстон. И Лилит улыбнулась — светло, счастливо, несмотря на всё ещё гудящую голову и лёгкий привкус вчерашнего вина. Потому что впереди были ещё две недели пути вперёд, затем назад. А потом — отпуск. А потом — новый рейс. И они снова будут вместе. В этом тесном купе, в этом грохочущем поезде, который стал для них домом. — Ладно, — сказала она, отлепляясь от плеча Петера, — пойдёмте. А то замёрзнем тут. И Петер опять будет чихать, а Уинстон — читать лекцию о вреде курения на холоде. — Я не чихаю! — возмутился Петер. — Ты чихаешь, как слон, — парировал Уинстон. — В прошлый раз пассажиры из шестого купе спрашивали, не сломался ли у нас гудок. — Это был не чих! Это был... это был выдох! Громкий выдох! — Слоновий. — Уинстон, блядь, ты меня сейчас дочихаешься! Лилит расхохоталась и пошла к двери тамбура, оставляя их за спиной — двух взрослых мужиков, которые снова начали пикироваться, как мальчишки. И на душе у неё было легко и спокойно. Потому что что бы ни случилось — они были вместе. И будут вместе. Всегда. По крайней мере им хотелось в это верить.