Часть 4(спецвыпуск): Пасхальные тайны(!!18+!!)

Утро выдалось тяжелым. Лилит почти не спала — в шестом вагоне какие-то пассажиры затеяли шумные посиделки, и она ходила успокаивать их дважды. Сначала просто попросила вести себя тише, потом пришлось пригрозить вызовом «Слуг Народа». Те угомонились, но сон уже ушёл, и Лилит долго ворочалась на своей верхней полке, глядя в темноту и слушая стук колёс. Когда за окном начало сереть, она сдалась. Тихо спустилась вниз, накинула форму и, стараясь не шуметь, выскользнула из купе. Петер спал, развалившись на своей полке, и даже не пошевелился. Умывшись ледяной водой в уборной и кое-как приведя волосы в порядок, Лилит поплелась в четвёртый вагон — завтракать. Голова гудела, веки слипались, и она мечтала только об одном: о большой кружке горячего сладкого чая. Она уже почти дошла до тамбура между пятым и четвёртым, когда из-за угла вынырнул Петер. Огромный, лохматый, в расстёгнутом кителе, с сияющей улыбкой во всё лицо. — Лилит! — заорал он так громко, что она подпрыгнула на месте. — Стой! Ни шагу дальше! — Петер, ты чего? — она прижала руку к груди, пытаясь унять бешено заколотившееся сердце. — Напугал до смерти... — У меня для тебя сюрприз! — он подскочил к ней, загораживая проход. — Подарок! Самый лучший подарок в твоей жизни! Лилит сонно моргнула. Подарок? С чего вдруг? Ни дня рождения, ни праздника... Она хотела спросить, но Петер уже командовал: — Закрывай глаза! И руки вытяни вперёд! — Петер, ну зачем?.. — начала она, но он был так настойчив, что она вздохнула и послушалась. Закрыла глаза и вытянула вперёд сложенные лодочкой ладони. — Если там крыса или жаба — она окажется у тебя во рту. Она слышала, как он возится, что-то шуршит, будто роется в карманах. Потом на её ладони легло что-то лёгкое, почти невесомое, и ещё что-то, бумажное, чуть шершавое. — Всё, — сказал Петер торжественно. — Открывай. Лилит открыла глаза и уставилась на свои руки. На её ладони лежал скомканный фантик от конфеты (похоже, «Красный Октябрь», судя по обёртке) и мятый, испорченный бланк — какой-то старый отчёт, который был исписан с обеих сторон и напоминал клочок бумаги, который Петер, видимо, носил в кармане уже неделю. Она перевела взгляд с «подарка» на сияющее лицо Петера и обратно. — Это... — начала она осторожно, — это шутка? — Шутка? — Петер прижал руку к сердцу и изобразил глубочайшую обиду. — Лилит, как ты можешь?! Это всё, что у меня есть! Все мои сбережения! Самые дорогие вещи в моей жизни! Он театрально вздохнул и отвернулся, будто готов был разрыдаться. — Я копил, я старался... А она — «шутка»... Лилит смотрела на фантик и на мятый бланк, потом на его взлохмаченный затылок. И вдруг до неё дошло. Она рассмеялась — устало, но искренне. — Петер, ты идиот, — сказала она, всё ещё смеясь. — Фантик и испорченный рапорт — это лучший подарок в моей жизни? — А что? — он обернулся, и в его глазах плясали чёртики. — Фантик красивый. А рапорт... ну, рапорт я сам писал. В нём душа. Самое дорогое, что есть у бедного проводника. Лилит покачала головой, но улыбка не сходила с её лица. Она аккуратно сложила фантик и мятый бланк и сунула их в карман кителя. — Спасибо, Петер, — сказала она серьёзно, хотя в глазах всё ещё искрился смех. — Это... очень неожиданно. — То-то же, — Петер довольно кивнул. — А теперь пошли жрать. Зина, небось, заждалась. И чайку горяченького попьёшь, вон какая сонная. — Я не сонная, — соврала она, зевая. — Ага, конечно, — он легонько подтолкнул её в спину. — Идём, булочка. Кашу с маслом сегодня дают. В столовой четвёртого вагона было почти пусто — ранние пассажиры уже позавтракали и разошлись по купе, следующие ещё не пришли. Тётя Зина, как всегда, стояла на посту у раздаточного окна, сдвинув брови и поджав губы. — О, голубки явились, — проворчала она, но в голосе слышалась теплота. — Садитесь, сейчас Миша принесёт. Миша, увидев Лилит, снова покраснел и начал путаться в подносах. Лилит сонно улыбнулась ему, отчего он покраснел ещё сильнее и чуть не уронил тарелку с кашей. — Мишаня, соберись! — рявкнул Петер. — А то мы с голоду помрём, пока ты будешь влюблёнными глазами хлопать. — Петер! — Лилит толкнула его локтем в бок. — Не смущай человека. Миша, пунцовый до ушей, водрузил перед ними тарелки и кружки и пулей улетел на кухню. Тётя Зина проводила его взглядом, покачала головой и вдруг, повернувшись к Петеру, произнесла: — Христос воскрес, Петер. Петер, который как раз набил рот кашей, замер на секунду, потом торопливо проглотил и ответил: — Воистину воскрес, тёть Зин. Лилит переводила взгляд с одного на другую, ничего не понимая. Христос? Воскрес? Она слышала эти слова раньше, кажется, в детстве, но никогда не придавала им значения. В их семье не отмечали таких праздников. Мать считала это пережитком прошлого. — А что это значит? — спросила она, когда Зина отошла к плите. Петер посмотрел на неё с удивлением. — Ты чего, не знаешь? Пасха сегодня. — Пасха? — переспросила Лилит. — А что это? Петер почесал затылок, явно не ожидая такого вопроса. — Ну... праздник такой. Религиозный. Яйца красят, куличи пекут. Ну, и говорят: «Христос воскрес» — «Воистину воскрес». — Он пожал плечами. — Я и сам не особо верующий, но традиция. Моя бабушка всегда отмечала. — А, — протянула Лилит. — Понятно. У нас не отмечали. Она уткнулась в кашу, чувствуя странную неловкость. Весь этот разговор о каком-то празднике был ей чужд. Но Петер не стал допытываться, только молча подвинул к ней сахарницу. — Добавь, сладкий чай будешь пить, — сказал он. — А то совсем сонная. Она благодарно кивнула и положила три ложки сахара в чай. --- Завтрак почти закончился, когда в столовую вошёл Уинстон. Он был в своей обычной, безупречной форме, с папкой под мышкой. Но выражение его лица было... странным. Он хмурился, но как-то наигранно, будто специально изображал строгость. Лилит, увидев его, внутренне напряглась. Вдруг она что-то сделала не так? Отчёты сдала? Вроде всё вовремя... — Петер, Келли, — сухо произнёс Уинстон, подходя к их столику. — Через пару минут будьте у меня в купе. Есть разговор. Он развернулся и вышел, даже не взглянув на них. Лилит почувствовала, как внутри всё холодеет. «Разговор» с Уинстоном обычно не предвещал ничего хорошего. Она перевела взгляд на Петера. Тот сидел, уставившись в пустую тарелку, и... не выглядел встревоженным. Более того, на его губах играла какая-то странная, едва заметная улыбка. — Петер, — прошептала Лилит, наклоняясь к нему. — Что мы опять натворили? Я вчера вроде ничего не подписывала... Или ты что-то натворил? — Я? — Петер поднял на неё невинные глаза. — Я ничего. Всё время в купе сидел, спал. — Тогда почему он такой? — она закусила губу. — «Через пару минут будьте». Может, из-за тех шумных пассажиров в шестом? Я их успокаивала, но могла не так что-то сказать... — Не переживай, — Петер пожал плечами. — Придём — узнаем. Лилит почувствовала неладное. Петер вёл себя слишком спокойно. Обычно, когда Уинстон вызывал их для «разговора», он начинал нервничать, перебирать варианты, строить догадки. А сейчас сидел как истукан, только улыбка в уголках губ дрожала. — Петер, — она прищурилась. — Ты что-то знаешь. Ты чего молчишь? Он сделал вид, что не расслышал, и громко попросил тётю Зину налить ещё чаю. — Петер! — Лилит чуть не вцепилась ему в рукав. — Ты меня пугаешь! Говори, что случилось? Он медленно повернулся к ней, и в его глазах плясали такие чёртики, что у неё окончательно упало сердце. — Лилит, — сказал он загадочно. — Всё, что я тебе скажу: не переживай. Всё будет хорошо. Просто... доверься мне. — Чему доверься? — она уже почти кричала шёпотом. — Петер! Но он только подмигнул, допил чай и встал. — Пойдём, булочка. Не заставляй старшего ждать. Лилит, чувствуя, как внутри всё переворачивается от нехороших предчувствий, поднялась следом. Она теребила край кармана, где лежал «подарок» — фантик и мятый бланк, и думала, что, возможно, этот день станет самым странным в её жизни. Или самым страшным. Пока что склонялось к первому, но Петерова улыбка не внушала доверия. Они вышли из столовой, оставляя за собой запах каши и недосказанности. Уинстон ждал. Вопрос был только в том — чего именно.        Уинстон ждал их у открытой двери своего купе. Лицо его было всё таким же — нарочито суровым, сдвинутые брови, поджатые губы. Но Лилит, уже наученная опытом, заметила, как в уголках его глаз прячутся предательские смешинки. Она покосилась на Петера — тот шёл сзади, положив ей руку на плечо, и его ладонь была подозрительно тёплой и успокаивающей. Слишком успокаивающей. — Заходите, — коротко бросил Уинстон, пропуская их внутрь. Лилит шагнула через порог и замерла. На столе, аккуратно накрытом чистой салфеткой, стояла тарелка, а на ней — огромный, румяный кулич, посыпанный белой сахарной пудрой. Рядом, в глубокой миске, лежали крашеные яйца. Красные, жёлтые, зелёные, с какими-то узорами, нацарапанными чем-то острым. И ещё — маленькая вазочка с творожной пасхой, украшенная цукатами. Лилит уставилась на этот натюрморт, потом медленно перевела взгляд на Уинстона, потом на Петера. Её мозг, ещё не до конца проснувшийся после бессонной ночи, отказывался обрабатывать информацию. — Это... — начала она, и голос её сел. — Это что? — Кулич и яйца, — невозмутимо ответил Уинстон, жестом приглашая их к столу. — Пасха сегодня. Забыли? Лилит моргнула. Пасха. То самое, о котором говорила тётя Зина. А они с Петером тогда... Она повернулась к Петеру. Тот стоял, закусив губу, и его плечи мелко тряслись. — Ты... — выдохнула Лилит. — Ты знал? — Догадывался, — выдавил Петер и, не выдержав, расхохотался в голос. — А я... — Лилит перевела взгляд на Уинстона. — А вы... с этим лицом... «будьте у меня в купе», «есть разговор»... Вы специально?! Уинстон поджал губы, пытаясь сохранить серьёзность, но в его глазах уже плясали бесенята. — Я просто пригласил вас разделить праздничную трапезу, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Ничего личного. — Ничего личного?! — Лилит рухнула на его аккуратно заправленную койку. — Я думала, нас сейчас выгонят с поезда! Или в восьмой вагон отправят! А вы... кулич! Она сидела, широко раскрыв глаза, и чувствовала, как внутри смешиваются облегчение, злость и какое-то странное, щекочущее веселье. Петер уже согнулся пополам, держась за живот. Уинстон, не выдержав, тоже усмехнулся — сначала уголками губ, а потом и вовсе рассмеялся. Редко, но метко. — Прости, Келли, — сказал он, когда отсмеялся. — Не хотел пугать. Но вы слишком забавно на это реагируете. — Я чуть инфаркт не получила, — простонала Лилит, прижимая руку к груди. — Петер, сволочь, ты же знал! Почему не предупредил?! — А что бы я сказал? — Петер вытер выступившие слёзы. — «Пойдём к Уинстону, он нас куличом угостит»? Ты бы не поверила. — Я бы и сейчас не поверила, если бы не видела это своими глазами, — Лилит кивнула на стол. — Откуда у вас, товарищ старший проводник, в этом поезде кулич и крашеные яйца? — У меня свои источники, — загадочно ответил Уинстон. — Не всё же вам, молодым, отчитываться о каждом шаге. Он подошёл к столу, взял одно яйцо — красное, блестящее, — и протянул его Лилит. — Держи. Христос воскрес. Лилит машинально взяла яйцо. Оно было тёплым, гладким, с каким-то замысловатым узором. Она повертела его в руках, не зная, что с ним делать. — Спасибо, — сказала она неуверенно. — А... что дальше? — Дальше, — Петер подскочил к ней, схватил своё яйцо и, прежде чем Лилит успела сообразить, резко стукнул своим яйцом по её. Глухой удар — и скорлупа на её яйце треснула. Лилит вздрогнула, отшатнулась, едва не выронив яйцо. — Ты чего?! — закричала она. — Зачем ты его разбил?! Петер и Уинстон переглянулись и снова расхохотались. — Это традиция такая, булочка, — Петер похлопал её по плечу. — Кто кого стукнет яйцом, у того и яйцо крепче. Или удача. Или что-то там. Я не помню. Главное — весело. — Весело?! — Лилит посмотрела на треснувшее яйцо в своей руке, потом на целое в руке Петера. — Ты меня надул! Ты специально резко ударил! — А как надо? Нежно? — Петер подмигнул. — Ладно, давай ещё раз. Ты теперь меня. Он протянул своё яйцо. Лилит сжала своё, треснувшее, и с сомнением посмотрела на него. — А если я разобью? — Значит, разобьёшь, — пожал плечами Петер. — Это не страшно. Яйца потом всё равно чистить и есть. Лилит глубоко вздохнула, замахнулась и — неожиданно для самой себя — со всей дури стукнула по яйцу Петера. Звук был звонкий. Яйцо Петера треснуло. — Ого! — восхитился Петер, разглядывая повреждения. — А ты сильная, булочка. — Я медсестра, — напомнила Лилит, чувствуя странную гордость. — У меня рука твёрдая. Уинстон, наблюдавший за этой сценой, покачал головой и взял со стола нож. — Давайте уже есть, пока кулич не остыл. И не вздумайте драться яйцами на моей койке. Келли, подвинься. Лилит подвинулась, и они втроём уселись — Петер на стул, Уинстон на край койки рядом с Лилит. На столе, помимо кулича и яиц, появились кружки с чаем, которые Уинстон заварил молча и ловко. — С праздником, — сказал он, поднимая кружку. — Хоть и неофициальным. — С праздником, — эхом отозвались Петер и Лилит. Они пили чай, ели кулич — мягкий, сладкий, с изюмом, — и Лилит впервые в жизни пробовала крашеное яйцо. Вкус был обычным, но почему-то казался особенным. Может, из-за компании. Или из-за того, что этот день, начавшийся с дурацкого подарка из фантика и мятого бланка, закончился (или только начинался) таким странным, почти домашним праздником. — Уинстон, — сказала она, когда они уже доедали. — А почему вы не сказали сразу? Зачем было так таинственно? — Потому что вы слишком серьёзно относитесь к работе, — ответил он, отрезая ещё кусок кулича. — Иногда нужно расслабиться. И напомнить себе, что жизнь не состоит из одних рапортов. — И из яиц? — поддел Петер. — И из яиц, — усмехнулся Уинстон. — И из кулича. И из того, что мы здесь, вместе, в этом поезде. И это, чёрт возьми, неплохо. Лилит посмотрела на них — на Петера, у которого на щеке осталась крошка от кулича, на Уинстона, который впервые за долгое время улыбался не уголками губ, а по-настоящему. И вдруг она поняла, что этот день, с его дурацкими подарками и нелепыми розыгрышами, стал одним из самых тёплых в её жизни. — Знаете что? — сказала она, откладывая вилку. — У меня тоже есть для вас подарки. — Какие? — насторожился Петер. Лилит полезла в карман и вытащила... фантик от конфеты и мятый бланк. — Вот, — она торжественно положила их на стол. — Мои самые дорогие вещи. Дарю. Петер уставился на свой собственный «подарок», который она ему вернула, и заржал. — Это же моё! — А теперь моё, — парировала Лилит. — И я дарю его тебе. Пользуйся на здоровье. Уинстон, глядя на этот обмен мусором, только покачал головой. — Вы ненормальные, — вынес он вердикт. — Оба. — А то, — хором ответили Петер и Лилит. И они снова засмеялись, и чай в кружках остывал, и где-то за окном стучали колёса, унося их в неизвестность. Но сейчас, в этом маленьком купе, было уютно и спокойно. И пахло здесь не табаком и углём, а куличом, надеждой и чем-то ещё, чему Лилит пока не знала названия. Но это что-то было очень хорошим. Кулич был почти доеден, яйца — тоже, остатки творожной пасхи таяли на языке, оставляя сладкое послевкусие. Лилит, согревшаяся чаем и неожиданным праздничным уютом, сидела на койке Уинстона, привалившись плечом к стене. Петер развалился на стуле, довольно похлопывая себя по животу. Уинстон, аккуратно собрав крошки со стола, пошёл в сторону маленького рукомойника в углу купе — мыть руки. — Знаешь, Уинстон, — вдруг сказал Петер, хитро прищурившись, — а на крещение мы тоже будем собираться? Я слышал, традиция такая — в прорубь нырять. Ты организацией займёшься? Уинстон, вытиравший руки полотенцем, замер. Посмотрел на Петера долгим, тяжёлым взглядом. — Если ты найдёшь в этом поезде прорубь, Петер, — сказал он спокойно, — ныряй хоть сейчас. Я тебе даже верёвку дам, чтобы не утонул. Петер фыркнул, но не нашёлся, что ответить. Прорубь в поезде — это было даже для него слишком. — Ладно, Уил, — буркнул он. — Но в следующий раз, когда будем на большой станции... — В следующий раз, когда мы будем на большой станции, будет лето, — напомнил Уинстон. — Искупаешься в фонтане, за ВДВ. Лилит хихикнула, наблюдая за этой перепалкой. Ей было тепло и спокойно, и даже усталость после бессонной ночи отступила куда-то в дальний угол. Она опустила руку с койки и вдруг нащупала что-то пушистое и тёплое. — Ой! — она отдёрнула пальцы, но тут же снова протянула их. Из-под кровати, недовольно урча, вылезал Джек. Рыжий, толстый, сонный, он щурился на свет и явно был не в восторге от того, что его побеспокоили. — Джек! — обрадовалась Лилит. — Иди сюда, кис-кис. Кот посмотрел на неё с выражением глубочайшего презрения, но, видимо, вспомнил, что эта девушка недавно его гладила и чесала за ухом, и нехотя подошёл. Лилит подхватила его на руки, устроила у себя на коленях. Джек поворчал ещё немного, но потом прикрыл глаза и замурлыкал — тихо, с достоинством. — Приручила, — усмехнулся Уинстон. — Он ко мне так не идёт, если я его не звал. — Потому что ты с ним строгий, — парировала Лилит, запуская пальцы в рыжую шерсть. — А я ласковая. — Ласковая, — хмыкнул Петер. — Особенно когда печатью в лоб сажаешь. — Это было по делу, — отрезала Лилит. Они сидели так ещё какое-то время. Петер рассказывал какую-то историю про пассажира, который пытался провезти в поезде живого петуха, а Уинстон вставлял сухие, но меткие комментарии. Лилит гладила Джека, и кот довольно жмурился, мурлыча всё громче. А потом дверь купе открылась без стука. Саргас стоял на пороге. В расстёгнутом кителе, с папкой под мышкой, с лицом, которое явно собиралось выражать недовольство. Он уже открыл рот, чтобы произнести что-то вроде: «Уинстон, ты почему не явился...» — но замер. Взгляд майора скользнул по купе: на остатки праздничного стола, на Петера, развалившегося на стуле, на Лилит с Джеком на коленях, на Уинстона, который с полотенцем в руках выглядел почти по-домашнему. Саргас медленно сначала закрыл рот. Потом закрыл дверь. — А, — сказал он коротко. — Празднуем. Уинстон и Петер переглянулись. Лилит инстинктивно выпрямилась, хотя Джек на её коленях и не думал вставать. — Товарищ майор, — начал Уинстон, — я... — Молчи, — Саргас подошёл к столу, окинул взглядом тарелку с остатками кулича. — Кулич? — Своими руками пёк, — соврал Уинстон с каменным лицом. — Три дня муку просеивал. Саргас усмехнулся — той самой редкой, почти человеческой усмешкой. — Ладно, — он задел ногой ножку стула, на котором сидел Петер. — Вставай. Петер, привыкший подчиняться майору, вскочил, но тут же спохватился: — А куда мне? — Куда хочешь, — Саргас уже садился на освободившееся место. — На пол. На койку. К Лилит на колени. Мне всё равно. Лилит покраснела. Петер посмотрел на неё, потом на Уинстона, потом на майора. И вдруг, прежде чем кто-то успел возразить, подошёл к Лилит, приподнял её вместе с Джеком и уселся на койку, а её посадил к себе на колени — боком, чтобы было удобно. — Ой! — только и выдохнула Лилит, чувствуя, как её щёки заливаются краской. Джек, возмущённый таким перемещением, спрыгнул на пол и обиженно сел в углу. — Так удобнее, — пояснил Петер с самым невинным видом. — Места мало. Саргас смотрел на них с прищуром, но ничего не сказал. Только взял со стола кусок кулича, откусил. — Неплохо, — вынес вердикт. — Для казённой выпечки. — Там изюм, — подал голос Уинстон. — Я лично изюм выбирал. — Врун, — беззлобно ответил Саргас, жуя. — Но спасибо. Я, признаться, понятия не имел, что вы тут праздник устраиваете. Думал, Уинстон опять отчёты подписывает. — А он их подписывает, — вставил Петер. — Между яйцами. Уинстон бросил на него взгляд, полный ледяного достоинства. — Между крашеными яйцами, — уточнил он. — И, между прочим, я успел всё сделать. В отличие от некоторых, кто спит до обеда. — Я не сплю до обеда! — возмутился Петер. — До завтрака, — поправил Уинстон. Лилит сидела на коленях у Петера, чувствуя его тёплую, надёжную руку, лежащую на её талии, и не знала, куда девать глаза. Саргас, кажется, не обращал на неё никакого внимания — жевал кулич и смотрел на Уинстона с тем самым выражением, которое бывает у начальника, который решил, что сегодня выходной. — Ладно, — сказал майор, дожёвывая. — Празднуйте. Я не против. Даже присоединюсь, если есть ещё чай. Уинстон молча поставил перед ним кружку. Саргас отхлебнул, поморщился — остыл. — Кипятку бы, — сказал он, но руку не протянул. Просто сидел и смотрел на эту странную компанию: старшего проводника, который впервые за долгое время выглядел расслабленным, своего подчинённого Петера, который держал на коленях новенькую проводницу, и саму эту девушку — беловолосую, красную как рак, с огромными глазами. — А это что? — Саргас кивнул на вазочку с остатками пасхи. — Творог? — Творожная пасха, — поправил Уинстон. — Пальчики оближешь. — Пальчики оближешь, — эхом повторил Саргас, но не полез. И в этот момент Джек, который сидел в углу и обиженно вылизывал лапу, вдруг встал, потянулся и неторопливо, с чувством собственного достоинства, направился... к Саргасу. Петер и Лилит замерли. Уинстон приподнял бровь. Джек подошёл к майору, ткнулся носом в его начищенный сапог, потом запрыгнул к нему на колени — одним ловким, несмотря на толщину тела, движением. И начал тереться головой о его руку, требуя внимания. Саргас смотрел на кота сверху вниз с выражением, которое невозможно было описать. Что-то среднее между удивлением и снисходительностью. — Это... — начал Петер, — это ваш кот, Уинстон, или уже его? — Мой, — глухо сказал Уинстон. — Но он давно неравнодушен к товарищу майору. Тот его угощает. — Колбасой, — вставил Саргас, и в его голосе проскользнула нотка виноватой гордости. — И мясом. Иногда. — Вот почему он такой толстый, — вздохнул Уинстон. Джек, не обращая внимания на человеческие разговоры, продолжал тереться о руку Саргаса и требовательно мурлыкать. Майор не выдержал — почесал его за ухом. Кот заурчал так, что, казалось, стёкла в купе задрожали. — Колбасы у меня нет, — сказал Саргас, обращаясь к коту. — И мяса тоже. И вообще, я здесь для того, чтобы пить чай и смотреть, как вы празднуете. — А сами будете? — спросила Лилит, удивляясь собственной смелости. Саргас посмотрел на неё. В его взгляде не было привычной ледяной отстранённости. Скорее, усталая насмешка. — Буду, — сказал он. — Но не сейчас. Сначала допейте чай и уберите кота, который у меня на коленях требует салями. — Это Джек, — представил, а точнее напомнил, Уинстон. — А салями у меня нет. Есть варёная колбаса, вчерашняя. — Сойдёт, — кивнул Саргас, и Джек, словно поняв, о чём речь, согласно мявкнул. Петер и Лилит переглянулись. В этом безумном, абсурдном дне, где были фантики, мятые бланки, кулич, крашеные яйца, начальник, который пришёл ругаться, а остался гладить чужого кота, было что-то неправильное. И одновременно — самое правильное, что случалось с ними за последнее время. — Ну что, — сказал Уинстон, поднимаясь. — Пойду, нарежу колбасы. А то Джек нас всех тут съест. — Он не съест, — усмехнулся Саргас. — Он уже отъелся на казённых харчах. И Джек, лежащий на его коленях и блаженно жмурящийся, казалось, был полностью с этим согласен. --- — Виктор, ты куда? — спросил Петер, когда майор поднялся, аккуратно ссаживая Джека с колен. — За вином, — коротко ответил Саргас, поправляя китель. — Праздник, не всё же вам чаем обходиться. У меня в кабинете бутылка припасена. Настоящее, грузинское. Полковник подарил, всё ждал повода. — А мы не выпьем? — удивился Петер. — Ты ж строгий, а тут — вино. — Я не строгий, — отрезал Саргас, уже открывая дверь. — Я справедливый. И сегодня — выходной. Мысленно. Он вышел в коридор, и Джек, недолго думая, сиганул следом. Рыжий комок шерсти запрыгал за майором, настойчиво тычась носом в его сапоги. — Отстань, — бросил Саргас, не оборачиваясь, но кот не отставал. В кабинете Саргаса было тихо и пахло деревом. Он открыл нижний ящик стола, где в специальном отделении лежали две бутылки — одна красная, терпкая, вторая белая, подарок от какого-то важного генерала. Пока он выбирал, кот прыгнул на стул, потом на стол, потом спрыгнул и начал тереться о его ноги с такой настойчивостью, что майор едва устоял на месте. — Джек, прекрати, — процедил он, переступая через кота. Но кот пролез между его ног, и Саргас, потеряв равновесие, схватился за край стола, едва не опрокинув бутылку. — Ты... — выдохнул он, глядя на Джека, который сидел теперь на безопасном расстоянии и смотрел на него невинными жёлтыми глазами. — Если бы не Уинстон, я бы тебя давно выкинул. И не смотри на меня так. Кот, кажется, обиделся. Он фыркнул, отвернулся, демонстративно вылизал лапу, а потом снова подошёл к Саргасу и требовательно мяукнул. И ещё раз. И ещё. Громко, настойчиво, явно требуя компенсации за моральный ущерб. — Колбасы, что ли, хочешь? — догадался Саргас. Кот мяукнул в ответ, и в этом мяуканье было столько достоинства, что майор не выдержал — усмехнулся. — Ладно, туебень. Будет тебе колбаса. Но если расскажешь Уинстону, что я на тебя чуть не упал — не дам. Кот, конечно, ничего не обещал, но снова потёрся о его ноги, на этот раз миролюбиво. --- В купе Уинстона Лилит, всё ещё сидя на коленях у Петера, смотрела на дверь, за которой скрылись майор и кот, и чувствовала, что любопытство разрывает её изнутри. — Уинстон, — начала она осторожно, — а вы с товарищем майором... ну... давно знакомы? — Давно, — коротко ответил Уинстон, собирая со стола крошки в салфетку. — И что у вас за отношения? — продолжила она, не в силах сдержаться. — Такие... странные. Петер хмыкнул, но ничего не сказал. Тоже ждал. Уинстон замер. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл его на Петера. Потом снова на Лилит. — Келли, — сказал он ледяным тоном, — если ты сейчас намекаешь на что-то неподобающее... — Ничего я не намекаю! — быстро сказала Лилит, но щёки её залились краской. — Просто вы с ним... ну, вы вместе на праздник сели, он к вам пришёл, кота гладит... Я просто спросила. — Мы — друзья, — отрезал Уинстон. — И я не гей. И он не гей. И вообще, ещё одно слово — и я выпишу вам штрафы за распространение ложных слухов. И зарплату в этом месяце вы не получите. Оба. — Да мы ничего! — поднял руки Петер. — Она просто любопытная. Я её такой взял. — Такой и держи, — буркнул Уинстон, но в его голосе уже не было прежней жёсткости. Лилит молчала, но взгляд её был красноречивее любых слов. Уинстон вздохнул, провёл рукой по лицу. — Ладно, — сказал он, сдаваясь. — Мы просто друзья. Давно. Он меня один раз... прикрыл. По службе. Я был молодой, зелёный, чуть не накосячил. Он мог меня списать, но не стал. Вступился. Я ему благодарен. И... мы стали общаться. Иногда. — Прикрыл? — переспросил Петер. — От кого? — Не твоё дело, — отрезал Уинстон, и в его голосе снова зазвенела сталь. — Вопросы закрыты. Он отвернулся к окну, и Лилит вдруг заметила, что его уши слегка покраснели. Она не стала больше допытываться. Просто взяла со стола остывшую кружку, отхлебнула чай и подумала о том, что в этом странном поезде, в этой странной компании, даже такие суровые люди, как Уинстон Смит, оказывается, умеют быть почти человечными. — Ладно, — сказала она примирительно. — Пусть будет по-вашему. Друзья так друзья. — Друзья, — подтвердил Уинстон, всё ещё глядя в окно. И в этот момент дверь открылась, и в купе, тяжело дыша, ввалился Саргас. С бутылкой красного вина в одной руке и с Джеком, который висел на его другой руке, вцепившись когтями в рукав кителя. — Он меня достал, — сказал майор, глядя на кота с неподдельной усталостью. — Требует колбасы. Прямо сейчас. Иначе — забастовка. — Сейчас принесу, — вздохнул Уинстон, поднимаясь. — И скажи ему, чтобы он ко мне на колени больше не прыгал, — добавил Саргас, усаживаясь на освободившееся место. — Я не кресло-качалка. — Сам ему скажешь, — усмехнулся Уинстон, выходя в коридор. Лилит, глядя на эту сцену, вдруг поняла, что больше всего на свете ей сейчас хочется не задавать вопросов, а просто сидеть здесь, в этом тесном купе, с этими людьми, и слушать, как они переругиваются из-за кота. И это было странным, почти запретным счастьем. — Петер, — шепнула она. — А можно я немного выпью? — Можно, булочка, — ответил он, обнимая её крепче. — Можно всё, что угодно. Сегодня — праздник. И он подмигнул ей, и она улыбнулась, чувствуя, как внутри тает последний лёд этого долгого, странного, но такого тёплого утра. Вино пили медленно, маленькими глотками, будто боялись, что праздник закончится слишком быстро. Саргас разлил по кружкам — хрустальных бокалов в купе Уинстона, конечно, не водилось, — и все чокнулись чем пришлось. Красное, терпкое, с лёгкой горчинкой, оно согревало изнутри, разгоняя остатки утренней усталости. Лилит выпила свою порцию и вдруг почувствовала, как мир становится мягче, округлее, будто кто-то размыл резкие края. Она допила ещё половину кружки, которую ей подлил Петер, и поняла, что ноги её больше не держат. Не то чтобы она была пьяна — нет, просто... расслаблена. До такой степени, что захотелось обниматься. — Петер, — сказала она, поворачиваясь к нему лицом и обвивая руками его шею. — Обними меня. Крепко-крепко. Петер усмехнулся, но послушался. Его большие, тёплые ладони легли ей на спину, прижимая к широкой груди. Она уткнулась носом ему в ключицу, вдыхая знакомый запах табака, мыла и чего-то такого родного, что у неё защипало в глазах. — Ты пьяна, булочка, — прошептал он ей в макушку. — Немножко, — согласилась она, не разжимая рук. — Но это хорошее «немножко». Петер рассмеялся — тихо, грудью, и уткнулся лицом в её белые, мягкие волосы. Так они и сидели, обнявшись, пока Саргас и Уинстон делали вид, что смотрят в окно. — Ладно, — сказал Петер, когда Лилит начала клевать носом. — Пора нам. А то она сейчас уснёт прямо на тебе, Уинстон. — Она не на мне сейчас, — возразил Уинстон. — Она на тебе. — И на тебе тоже будет, если дать волю, — парировал Петер, поднимаясь и придерживая Лилит за талию. — Пошли, соня. Лилит что-то пробормотала, но позволила увести себя. В дверях она обернулась, помахала рукой Уинстону и Саргасу и, споткнувшись о порог, повисла на Петере. — Осторожнее, — бросил им вслед Уинстон, но в его голосе не было обычной сухости. — Осторожнее, — эхом повторил Саргас и отхлебнул вина. Дверь закрылась. Тишина в купе стала густой, почти осязаемой. — Ну, — сказал Уинстон, поднимаясь и начиная собирать со стола опустевшие кружки. — Праздник удался. — Удался, — согласился Саргас, не двигаясь с места. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел, как Уинстон ловко управляется с посудой. Уинстон потянулся за салфеткой, и в этот момент его бедро, обтянутое форменными брюками, оказалось в опасной близости от руки Саргаса. Майор не удержался. Его ладонь легла на заднюю сторону бедра Уинстона — легко, почти невесомо, но так, что это было невозможно не заметить. Уинстон замер. Кружка в его руке звякнула о стол. — Виктор, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Ты чего? — Ничего, — так же тихо ответил Саргас. — Просто сижу. — Сиди. И не распускай руки. — А я и не распускаю. Я просто... опираюсь. Уинстон резко повернулся, и его указательный палец ткнул Саргаса прямо в лоб. Легонько, но со значением. — Витя, — сказал он, и в его голосе, обычно таком ледяном, вдруг проскользнуло что-то тёплое, почти домашнее. — Если ты будешь распускать руки, я тоже буду распускать. И тебе это не понравится. Саргас усмехнулся. Убрал ладонь с бедра, но вместо этого схватил Уинстона за ремень и резко притянул к себе. Уинстон не ожидал — пошатнулся, упёрся коленом в краешек стула, который Саргас предусмотрительно освободил, раздвинув ноги шире. Теперь он стоял между его бёдер, нависая над майором, и это было так близко, что он чувствовал его дыхание. — А мне нравится, когда ты распускаешь свои ручки, — прошептал Саргас, и его губы коснулись шеи Уинстона — там, где билась жилка. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но Уинстона будто током прошибло. — Ты... — выдохнул он, но договорить не успел. Вместо этого его рука сама поднялась и медленно, очень медленно, провела по волосам Саргаса. Пальцы вплелись в светлые пряди, гладили, перебирали, будто он делал это сотни раз. Потому что он и делал это сотни раз. Просто никто об этом не знал. — Джек, — вдруг сказал Уинстон, не отрывая взгляда от Саргаса. — Не смотри. Кот, который всё это время сидел на койке и намывал лапу, поднял голову, посмотрел на них своими жёлтыми глазами, потом демонстративно отвернулся и принялся вылизывать спину. — Он у тебя тактичный, — усмехнулся Саргас, не размыкая рук на поясе Уинстона. — Он просто знает, что ему за это колбасу дадут, — ответил Уинстон, и его губы дрогнули в улыбке. Они стояли так — майор и старший проводник, два взрослых мужчины, которые тайно встречались уже чёрт знает сколько времени, и никто в поезде об этом не догадывался. Кроме, возможно, Джека. Но Джек молчал. Джек знал цену колбасе. — Пойдём ко мне? — спросил Саргас, уткнувшись лбом в плечо Уинстона. — Пойдём, — ответил Уинстон, поглаживая его по затылку. — Но сначала уберу со стола. Не оставлять же это всё Петеру. — Петер сейчас не до уборки, — усмехнулся Саргас. — Он свою проводницу укладывает. — И то верно, — вздохнул Уинстон, но всё же отстранился и начал быстро, привычно собирать остатки трапезы. Саргас поднялся, поправил китель, и Джек, уловив движение, спрыгнул с койки и потрусил к выходу. — Ты куда? — спросил Уинстон. — За нами, — ответил Саргас. — Он знает, что в моём кабинете колбаса. — Обнаглел, — покачал головой Уинстон, но в его голосе не было злости. Они вышли в коридор. Джек бежал впереди, гордо задрав хвост. А в купе, за закрытой дверью, остались только кружки, пустая тарелка из-под кулича и тишина, которая хранила чужие секреты. Они прошли по коридору локомотива молча, но это молчание было не тяжёлым, а тем особенным, когда слова уже не нужны. Джек бежал впереди, иногда оглядываясь, будто проверяя, не отстали ли его люди. В машинном отделении было жарко и шумно — где-то внизу гудели двигатели, пахло маслом и раскалённым металлом. Уинстон кивнул дежурному кочегару, который как раз вышел покурить в тамбур, и тот понимающе отвернулся, делая вид, что занят своими приборами. — Хорошие ребята, — тихо сказал Уинстон, когда они начали подниматься по узкой лестнице на второй этаж. — Не болтают. — Я знаю, — ответил Саргас, не оборачиваясь. — Я их сам нанимал. Второй этаж встретил их тишиной и полумраком. Маленькая прихожая, отделанная светлым деревом, вела направо — в кабинет и небольшую комнату отдыха, и налево — в спальню. Саргас повернул налево, и Уинстон последовал за ним, даже не задумываясь. Спальня была небольшой, но уютной. Двуспальная кровать у дальней стены, застеленная бежевым покрывалом, на тумбочке — лампа с тёмным абажуром и книга. Шкаф из тёмного дерева занимал противоположную стену, а высокое окно у кровати было занавешено синими шторами, которые сейчас едва пропускали серый свет пасмурного вечера. На полу — мягкий ковёр, такой толстый, что шаги тонули в нём бесшумно. Уинстон, не спрашивая разрешения, плюхнулся на кровать. Пружины жалобно скрипнули, но выдержали. Он откинулся на подушки, заложив руки за голову, и посмотрел на Саргаса снизу вверх. В его взгляде, обычно таком холодном и непроницаемом, сейчас читалось что-то другое. Усталость? Нежность? Или просто разрешение — делать то, что они оба хотели с того самого момента, как в купе остались вдвоём. — Ну? — спросил Уинстон, и в его голосе прозвучал вызов. Саргас не ответил. Он медленно, будто давая Уинстону время передумать, снял китель и повесил его на спинку стула. Потом подошёл к кровати, навис сверху, опираясь одной рукой о подушку рядом с головой Уинстона, а второй сжимая его бедро. Их лица разделяли считанные сантиметры. — Ты пьян? — спросил Саргас тихо. — Немного, — так же тихо ответил Уинстон. — Но не настолько, чтобы забыть, как тебя зовут. — А как меня зовут? — усмехнулся Саргас. — Витя, — выдохнул Уинстон, и в этом имени, таком простом, неофициальном, было столько интимности, что Саргас не выдержал. Он поцеловал его. Не нежно — почти грубо, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось за дни, проведённые врозь. Уинстон ответил, его руки скользнули по спине Саргаса, сжимая ткань рубашки. Пальцы Саргаса тем временем уже расстёгивали пуговицы на кителе Уинстона — одну за другой, медленно, будто смакуя каждое движение. — Торопыга, — прошептал Уинстон в его губы. — Терпи, — ответил Саргас, стягивая с него китель и бросая на пол. Рубашка последовала за ней. Уинстон помог, приподнимаясь на локтях, и вот они уже лежали рядом — обнажённые до пояса, тяжело дышащие, глядящие друг на друга. Саргас провёл пальцем по шраму на груди Уинстона — старому, ещё с тех времён, когда тот работал в седьмом вагоне и однажды нарвался на буйного пассажира. — Помнишь? — спросил он. — Помню, — Уинстон перехватил его руку, прижал к своей груди, давая почувствовать, как бьётся сердце. — Ты тогда сам меня перевязывал. — Потому что врач был пьян, — усмехнулся Саргас. — А я трезвый. — Ты всегда трезвый, когда надо. — Не всегда, — поправил Саргас, наклоняясь к его шее. — Сейчас — нет. Он целовал его шею, ключицы, грудь, спускаясь всё ниже, и Уинстон выгибался под ним, запуская пальцы в его светлые волосы. В комнате было тихо, только их дыхание и редкий скрип кровати нарушали тишину. Джек, сидевший на тумбочке, отвернулся к окну и замер, будто статуя. Саргас расстегнул ремень Уинстона, потом пуговицу на брюках. Уинстон помог, приподнимая бёдра, и вскоре они оба были совершенно обнажёнными, сбросив одежду на пол, где она перемешалась с ковром в мягких складках. — Иди ко мне, — прошептал Уинстон, раскрывая объятия. Саргас не заставил себя ждать. Он лёг сверху, прижимаясь всем телом, и Уинстон почувствовал его возбуждение — твёрдое, горячее, прижатое к его бедру. Он провёл рукой по спине Саргаса, ощущая каждый мускул, каждый шрам, каждую неровность кожи. Он знал это тело наизусть, но каждый раз открывал его заново. — Ты сегодня какой-то... — начал Уинстон, но Саргас перебил его поцелуем — глубоким, влажным, не оставляющим места для слов. Когда они отстранились, чтобы перевести дыхание, Уинстон улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась на его лице только здесь, только с ним. — Смазка осталась? — спросил он. — В тумбочке, — кивнул Саргас, не двигаясь с места. Уинстон потянулся, открыл ящик, достал тюбик. Его пальцы, всегда такие уверенные в работе, сейчас дрожали — от нетерпения, от желания, от того, что они делали это уже сотни раз, но каждый раз было как в первый. — Дай, — сказал Саргас, забирая тюбик. Он смазал свои пальцы, потом осторожно, чтобы не причинить боли, начал готовить Уинстона. Тот прикрыл глаза, выдохнул, расслабляясь. Саргас знал его тело лучше, чем кто-либо, знал, где нажать, где замедлиться, где остановиться. Он вводил пальцы один за другим, растягивая, подготавливая, и Уинстон тихо стонал, вцепляясь в простыни. — Хватит, — выдохнул он, когда терпеть стало невмочь. — Входи уже. Саргас убрал пальцы, нанёс смазку на себя, и медленно, очень медленно, начал входить. Уинстон замер, привыкая к ощущению — наполненности, полноты, той особенной близости, которая была только у них. Саргас двигался осторожно, давая ему время, но Уинстон сам подался бёдрами навстречу, принимая его глубже. — Можно, — прошептал он. — Давай. Саргас ускорился. Его движения стали ритмичными, глубокими, и Уинстон отвечал, сжимаясь вокруг него, подстраиваясь под каждый толчок. Они двигались в такт, их дыхание сливалось, стоны становились всё громче, и Саргас прикрыл рот Уинстона ладонью, чтобы не разбудить весь поезд, ну или хотя бы не привлечь внимание кочегар внизу. — Тише, — прошептал он, и Уинстон укусил его за палец в ответ — легонько, почти невесомо. Саргас ускорился ещё, чувствуя, как напряжение нарастает. Уинстон обвил его ногами за талию, прижимая ближе, и в какой-то момент мир сузился до точки — только они, только это движение, только это тело внутри него и его тело вокруг. Оргазм накрыл их почти одновременно. Саргас замер, прижавшись к Уинстону, и тот почувствовал, как тепло разливается внутри. Уинстон кончил следом — от движения, от трения, от того, как Саргас вжимал его в кровать, шепча что-то неразборчивое в шею. Они лежали, тяжело дыша, переплетённые, мокрые от пота. Саргас не вышел — остался внутри, не желая терять эту связь. Уинстон гладил его по спине, перебирал пальцами волосы на затылке. — Хорошо, — прошептал он. — Как всегда. — Как всегда, — эхом отозвался Саргас, поцеловав его в плечо. Они лежали так долго — минуту, пять, десять. Джек, который всё это время тактично смотрел в окно, вдруг зевнул, спрыгнул с тумбочки и устроился в ногах кровати, свернувшись калачиком. — Он нас застукал, — усмехнулся Уинстон. — Он всегда нас застукивает, — ответил Саргас, наконец выходя и перекатываясь на спину. — Но молчит. За колбасу. — За колбасу, — согласился Уинстон. Они помолчали. За окном серело, где-то вдалеке слышался гудок — поезд приближался к очередной станции. — Нам пора, — сказал Уинстон, но не двинулся с места. — Успеется, — ответил Саргас, накрывая его рукой. — Ещё есть время. Уинстон повернул голову, посмотрел на него. В полумраке спальни лицо Саргаса казалось вырезанным из мрамора — красивое, уставшее, чужое для всех, кроме него. — Я люблю тебя, — сказал Уинстон. Это были редкие слова, которые он позволял себе только здесь, в этой комнате, в эти минуты. — Знаю, — ответил Саргас, и его рука сжала плечо Уинстона. — Я тоже. Придурка такого. — Сам ты старый придурок, — усмехнулся Уинстон. Они ещё немного полежали, потом Саргас встал, подал Уинстону руку. Тот принял её, поднялся, и они молча начали одеваться — привычно, без лишних слов, как делали это уже много раз. Джек, обиженный тем, что его потревожили, спрыгнул с кровати и потрусил к двери, требуя, чтобы его выпустили. — Колбасу ему дай, — напомнил Уинстон. — Завтра, — пообещал Саргас. — Сегодня он уже получил свою порцию. Джек, услышав это, обиженно фыркнул, но сменил гнев на милость, когда Уинстон открыл дверь и кот выскользнул в коридор. — Пойдём, — сказал Саргас, поправляя китель. — А то Петер с Лилит проснутся, начнут искать. — Пусть ищут, — ответил Уинстон, но шагнул к выходу. Они вышли из спальни, и тишина сомкнулась за ними, храня их тайну. А в комнате остался только запах вина, пота и той странной, щемящей нежности, которая бывает только у тех, кто прячет свои чувства от всего мира. В межвагонье было прохладно и ветрено. Стук колёс отдавался глухим эхом, а где-то внизу, под ногами, лязгали сцепки. Саргас закурил, опершись плечом о холодную металлическую стену, и протянул пачку Уинстону. Тот молча взял сигарету, прикурил от своей зажигалки, выпустил струйку дыма в темноту за решёткой. Ночь давно вступила в свои права, и поезд нёсся вперёд, разрезая черноту редкими огнями полустанков. Они стояли рядом — двое мужчин, которые только что были в чужой спальне, а теперь смотрели на убегающие рельсы, будто ничего не случилось. — Миссия практически выполнена, — сказал Саргас, не глядя на Уинстона. Голос его был ровным, почти будничным. — Знаю, — ответил Уинстон, стряхивая пепел. Они оба знали, о какой миссии речь. Не о той, что была в рапортах. О другой — той, что началась много месяцев назад, когда они впервые задумались о том, чтобы вытащить из тени старых врагов. О том, ради чего Саргас рисковал карьерой, а Уинстон — головой. О том, что скоро должно было закончиться. — Приглядывай за Пуговкой, — добавил Саргас, и в его голосе проскользнула едва заметная теплота. — И за Шпалой. Чтобы не дрались сильно. Уинстон усмехнулся. — У Шпалы тяжёлый характер. Пуговка маленькая, но зубастая. Посмотрим, кто кого. — Драки нам не нужны, — отрезал Саргас. — Мне нужны живые и здоровые проводники. — Будут живы, — пообещал Уинстон. — Я присмотрю. Он докурил, затушил окурок о подошву сапога и выбросил в темноту. Саргас сделал последнюю затяжку и последовал его примеру. — Спокойной ночи, Уинстон. — Спокойной ночи, Виктор. Они разошлись в разные стороны — Саргас к локомотиву, Уинстон в свой вагон. Джек, который всё это время сидел в тамбуре и ждал, увязался за хозяином, довольно урча. А поезд всё нёсся вперёд, унося их тайны в ночь, где у каждой весны была своя Пасха, а у каждого секрета — свой свидетель.