Предначало. Братья

- Разве ты не хочешь творить, брат? Творить. Сколь же разные вещи они уже тогда понимали под этим словом. Разговор, которого один из них давно ждал и боялся, пока другой только обдумывал его в своем сердце.

***

Эру был для них всех отцом, но не родителем. Айнур были его детьми как мысли, сотворенные думами, но не воспитанниками. Творец измыслил их такими, какими они должны быть - не страницами, ждущими пера, но аксиомами, выбитыми в камне. Никто из них не ведал каково это - иметь настоящего отца.. никто, кроме Манвэ. Глядя на Эру, каждый айну чувствовал свое болезненное несовершенство. Сознавал, что он сам - лишь осколок идеала, мимолётная мысль, образ, нить.. не более. И только у Манвэ в те времена был некто настолько близкий, чтобы чувствовать родство. Кто-то старший, убаюкивающий близким могуществом и при этом не столь исчезающе далёкий, как Илуватар. Тот, на кого он смотрел как на пример, как смотрит ребенок на родителя. Старший брат. Мелькор. В Мелько было по капле от всех и вдоста́ль своего - и Манвэ всегда восхищало, как брату легко, со снисходительной улыбкой удавалось раскрывать тайные мысли любого из айнур - они все были Его частью, как он сам - частью Эру. Это было их любимой игрой - смотреть и видеть.. Потом прозвучала первая тема. Описать это.. невозможно. Чувство долга и цели, чувство смысла и.. целостности. Они стали Песней, стали едины, нет.. Единым. И истинно два Эру оказались в тот миг в своих кущах - один, сотканный из мириадов помыслов, словно лоскутное одеяло, пел, целостный в своей Музыке, завершенный в Песне, Что Была Им и ими всеми. Другой же, неизменный и вечный Творец - внимал. Это было блаженство.. Манвэ обратил взгляд к Мелькору, стремясь разделить это чувство с тем единственным существом, что было ему даже ближе Эру.. но натолкнулся на задумчивый, разочарованный лик. Партия брата звучала все тише, пока не умолкла совсем. И, когда тысячи Айну оглядели свои ряды, пытаясь найти источник ломающего идиллию разлада.. Он запел снова. Та песня была иной. Пугающе прекрасной в своей неправильности. Кощунственной в своей свободе. Бросающей в крайности и разбивающей на осколки, чтобы потом собрать вновь.. другим. Ужасная, крамольная, одновременно притягательная и отталкивающая. Все умолкли. Лишь несколько робких голосов поддержали Мелько, угадывая свою роль в его теме, да самые отчаянные, почти заглушенные, но несломленные, продолжали тему Эру. Манвэ молчал. Молчал до тех пор, пока не поймал взгляд брата - такой же, каким так недавно был его собственный. Восторженный, гордый, приглашающий разделить сладость Великой Песни. В груди Манвэ билась пустота, мысли путались, но отказать брату он не мог. Выпел первую звонкую ноту, подстраиваясь к Диссонансу, за ней вторую.. и тут же умолк. Поначалу это было как глоток воздуха, как возвращение в изначальную Песню.. но нет. Даже чувство единства с братом не спасало от ломающего всю его сущность ощущения войны против самого себя.. "Прости меня, Мэлко.. я не могу." Когда Эру прервал первую тему поднялся гул споров и ссор. "Это нарушает установленный Порядок!" - полыхал возмущением голос айну Майрона. "Это отвратительно!" - с жаром соглашалась айнэ Варда. "Бросьте, это было блестяще!" - с тем же задором возражал айну Фанкиль. "Так судил Рок." - тихо заключал айну Намо. Но братья не слышали споров. "О чем ты думал?" "Идём! Ты - поймёшь. Ты - увидишь." Мелькор повел его в Пустоту. Говорил о Неугасимом Пламени, о мирах и просторах, о Созидании, что превыше Песни. Но Манвэ знал - никто, кроме Эру да, может быть, брата, если он обретет Пламя, которого алчет, никто другой из всех айнур не в силах заполнить Ничто в его праздности. Здесь чувство того, что ты - лишь осколок, обострялось стократ, и находиться тут было мукой. А Мелькор, казалось, не чувствовал этого, поглощённый своими мыслями, очарованный тайнами Того, Чего Нет. Диссонанс был превыше его сил. А музыка Эру казалась теперь предательством брата. Потому, когда зазвучала Вторая тема, Манвэ молчал.

***

- Разве ты не хочешь творить, брат? - голос Мелькора, такой знакомый, звучал болезненным непониманием. - Мы и так творим, Мэлко.. Арду. Отец говорил.. - Он не понимает! Вы выпеваете мертвый мир, Манвэ. Неизменный. Застывший. Стеклянный. Я вдохнул в него жизнь - а вы зовете это Искажением.. - А ещё боль.. И смерть.. И страдание.. - светлые кудри колыхнулись, когда айну качнул головой. - Это неправильно, Мэлко. Мир мог быть идеален, а эрухини - счастливы.. - Кому нужно такое счастье? Манвэ, пойми, это мир, целый мир, а не мозаика, мы.. - Мелькор, послушай! Я не знаю, кто прав. Но мне больно петь с тобой.. больно смотреть, я.. я понимаю тебя.. и не понимаю. Делай, что должен, а я - что должно мне.. Лицо Мелькора омрачилось. Во взгляде промелькнуло разочарование, но без злости - в те дни он ещё не мог злиться на брата. Восставший коротко взъерошил светлые кудри Манвэ и встал. - Ладно.. не хочу делать тебе больно, маленький братец. Я вернусь в Пустоту, а потом у меня есть разговор к айнэ Варде. - К Варде? Зачем? Ты же знаешь, она.. - Позже узнаешь. - точеное лицо, обрамленное черными прядями, тронула лёгкая улыбка. - А если хочешь - приходи и взгляни. - Ясно. Оба айну не ведали, что этот разговор был последним. Не в жизни, нет - в братстве.