Война самоцветов. Венец теней

Майрона тревожила корона Мелькора. Воплощённая возрождённым величием, символ власти Долгой Ночи. Хищное произведение искусства, она, несомненно, выглядела потрясающе - Сильмариллы, словно изнасилованные звёзды Варды, покоились на черном облаке волос айну, заключённые в воронёную сталь, как в цепи. Но даже они не в силах были рассеять тьму, окружающую айну, и делали ее лишь темнее для взгляда, прорезая потускневшими лучами пленённого света. Прежде взора Мелькора не мог выдержать ни один из его врагов - теперь же и соратники темного валы страшились поднять на повелителя глаза. Но Майрон подозревал, что даже воля Владыки и мертвое железо северных гор не могут до конца удержать этот свет. Ему самому до сих пор было больно смотреть на камни в венце, и майа часто возвращался мыслями к тому, что чувствует Мелькор, носящий его не снимая. Да, сама мысль о том, что Ему может быть больно, была кощунственна.. но она всякий раз посещала Майрона в те редкие моменты, когда он видел видел без перчаток руки валы - до сих пор не зажившие как следует после прикосновения к тем самым проклятым камням.. Майа лишь однажды осмелился спросить о ладонях и венце - решился далеко не сразу, страшась вызвать гнев Мелькора, не терпевшего в своих соратниках и тени мысли о собственной слабости. Майрон думал о том, чем поможет ему ответ, если вала решит его дать - огненный никогда не был целителем, а даже если бы был - айну ни за что не позволил бы помочь. Спрашивать было опасно, бессмысленно и глупо, но чем дольше он ждал, тем сильнее подспудная тревога жгла его фэа изнутри. Он рисковал не столько положением и фана, сколь доверием Мелькора - если именно этот вопрос станет чертой, переходить которую не следовало. От этих мыслей, тревоги за Мелькора и ожидания гнева валы даже обыкновенно золотые волосы майа казались в тот день белыми, как раскалённый металл. Но, когда слова майа колыхнули воздух огромной, пустой залы - повисла тишина. Мелькор медленно обернулся и посмотрел на него - долгим, пристальным, всепроникающим взглядом. Черные, как омуты, лишенные белка глаза айну встретились с янтарными и устремили взор внутрь - казалось, что вала вот-вот ворвётся в его фэа, властно и жестоко и вывернет ее наизнанку в поиске корней крамольных вопросов и мыслей. Или.. опустит аванир и покажет то, о чем не мог или не хотел говорить словами. Но нет. Напряжение медленно сменялось пустотой, взгляд Мелькора постепенно становился все более отрешенным. Губы айну не кривились в гневе или насмешке, но и не шевелились. Молчание висело в пустой зале, такое неестественно-гулкое, словно они внезапно оказались посреди глаза бури. Майа пытался сказать что-нибудь ещё, попросить, подтолкнуть, но фана не слушалось. И Майрон поспешил уйти, едва уловил лёгкое движение кисти айну. Пепельно-серые волосы огненного майа колыхнулись, когда тот поклонился и быстро зашагал прочь. Все осталось как прежде. Ангбанд жил, работа кипела, и коменданту Тар-Майрону хватало задач. Их беседы с Владыкой тоже не изменились - планы Мелькора остались все такими же грандиозными и неудобовыполнимыми, придирки Майрона - такими же ворчливо-рациональными. Они даже шутили как раньше. Новыми были лишь серые волосы Майрона и пустые, ничего не выражающие глаза Мелькора.

***

Мелькора тревожили волосы Майрона. С первой их встречи они часто меняли цвет и айну успел привыкнуть к разным оттенкам - то рыжих, золотых, то желтовато-белых кудрей. Но не серых.. никогда прежде. Айну не знал, но они уже были такими однажды. Не знал он один во всей крепости - ибо именно пепельно-серые волосы обрамляли черный венец наместника на челе Майрона все триста лет плена валы. А знал он причину. Вопрос без ответа. Предательски правильный. Самая злая, жестокая, ненавистная и мягкая крамола за все его царствование. "Мэлко, твоя корона.. тебе больно?" Камни, смеющиеся ему в лицо бликами пламени, наливались свинцовой тяжестью всякий раз, как он брал в руки черный венец. Руки саднило, что бы он с ними не делал, как бы ни тщился сменить фана, исцелить их или притупить боль. Да, Эру возьми, ему было больно! Было. Но никто, ни за что, никогда не увидел бы этого. Ни враги, ни слуги, никто. А Майрон увидел. Проклятый, проклятый, проклятый предатель, он один был способен понять это. Один он видел тень боли и тщился помочь, там, где прочие видели власть и могущество. И его одного темный вала не мог просто убить, жестоко и немедленно, за этот вопрос. И ответить - не мог. Как не мог и найти в себе силы издевательски шутить над пепельно-серыми, с того самого дня, волосами Майрона.

***

Но время все исцеляет. Когда Готмог принёс трофейные знамёна Первого Дома и новость о смерти глупца Фэанаро - о, как они смеялись в тот день! Стояли одни среди вереска пустошей, смеялись и жгли пафосные эльфские тряпки. Вокруг рук Майрона, ткущих рисунки в ночи, вилось яркое, чистое пламя, а ладонь валы на затылке майа ерошила рыжие волосы. В глазах Мелькора искрами плясали огни, на губах играла улыбка, а грива черных волос стлалась по ветру, свободная от короны. Боль одного и тревога другого остались в покоях. А здесь, среди вереска Ард-Галена, плясала искрами во тьме их Долгая Ночь.