Война самоцветов. Тлеющий

Тёмные майар, трудившиеся в кузницах Ангбанда, привыкли к крутому нраву своего мастера. Не раз видели его в гневе - пламенно-жуткого, ужасающего в величии, но со своими работниками - всегда справедливого. Временами - убийственно-справедливого. Не из доброты, привязанности или, упаси Владыка, памяти о аксани. Просто этот безжалостный порядок был такой же частью Тар-Майрона, как и огонь.

***

Тускло горели факелы. Слишком тускло. Лицемерные. Мерцающие ему со стен удушливо-жалкой жалостью, вместо привычной россыпи алых звёзд. Огонь всегда вел себя так, как велено, лава и языки пламени соблюдали идеальный баланс и порядок, полностью подвластный его воле - не перегреть заготовку, не убить пленника раньше времени, застыть в обсидиан, а не рассыпаться пустой черной крошкой. Но когда майа не приказывал, когда его мысли были заняты иным, стихия, как ластящийся пёс или притворно-сочувствующий мучителю раб, начинала лезть ему в душу. Он не ведал об этом долгие годы - пока стоял Утумно и Мелькор воплощался в огромном, могущественном фана из тьмы, льда и застывшей лавы, Владыке не было дела до странно мелькающего вокруг ученика и соратника пламени. А прочие не замечали или не решались сказать - ни тогда, ни в дни Плена. Ничтожества. Но теперь, когда фана валы стало меньше, хрупче, воплощённее.. во время споров в тронном зале лампы на стенах начинали искрить и плеваться маслом, точно ядовитой слюной. Он смутно помнил - когда Мелькор швырнул в него кубком, стекло одной из них лопнуло, колыхнулось короткое пламя и раскаленные капли не долетели до трона всего несколько ярдов. Лучше б долетели.. плевать, зато хоть на секунду на этой маске появилось бы что-то настоящее. С Мелькором они с тех пор так и не говорили. Произносили слова, обращённые друг к другу - но только то, что необходимо, бездумное и бездушное. Приказы можно передать запиской или через Лангона, а плесневая жестокость насмешек и унижений, кажется, уже не радовала одного и не задевала другого. Все стало пустым и выхолощенным. Тусклые блики от факелов плясали на золотых волосах. Ещё одно предательство, ржавое и рассыпчатое, остающееся на языке привкусом пепла. Ему приходилось следить за волосами. Тупые нити на голове оболочки становились пепельно-серыми всякий раз, когда ему следовало говорить с Мелькором, выполнять приказы, полные едкого безумия или даже просто думать. Короткий отдых в лаве или мысленное усилие возвращали им прежний цвет, но приходилось постоянно смотреть, не забывая ни на минуту. Вала ясно дал понять, что если Майрон не способен справиться с собственной оболочкой, он найдет себе коменданта, который не будет демонстрировать жалкое и смятенное убожество, хотя бы одним своим видом. "Ложь. Ты можешь развоплотить меня, но не найдёшь никого, кто может разгрести весь этот бардак. А тех, кто будет лизать тебе пятки - и искать не надо." Иногда Майрону хотелось остричь волосы наголо или воплотиться в живой огонь, чтобы они плясали на его челе языками пламени. А потом сбить со стен крепости каждый факел и лампу, загасить все горны и печи, заставить сам вулкан Тангородрима захлебнуться пеплом и умереть, лишь бы ничто не выдавало скребущей, липкой пустоты у него в груди. А лучше кричать, кричать пока не польется кровь из ушей и не лопнут глаза у всех, кто мог заметить, подумать, шепнуть. Обратиться волком и разрывать глотки, вонзать когти глубоко в мягкую плоть, ощущать, как в сосущую пустоту приятно капает чужая кровь. Бежать по коридорам до черных дверей, выбить их, броситься.. куда? На Мелькора? "Смешно." Что он мог сказать ему? Сделать? - ударить? О, как ему хотелось этого! Разбить в кровь эти смеющиеся льдом губы, заставив выбраться из-под усмешки что-то живое. А потом он вспоминал руки, корону, вопрос в гулкой зале и на душе становилось липко и мерзко, а пустота становилась только шире. "Тогда он тоже не слушал. Но хоть понял. Пожалел? Или просто закрыл тему?" Он не знал. Никогда не знал. Инструменты разложены на верстаке в идеальном порядке, в горне тихо мерцают угли. "Бессмысленно." Все равно он не мог ничего сделать, ничего стоящего. Ковал мечи и доспехи для офицеров, уподобившись в своем труде собственным подчинённым, но даже это выходило скверно. Это были настоящие творения Диссонанса - потому что Искажение плясало в его фэа трупными сполохами болотных огней. Клинки никогда не теряли заточку и могли рассечь воина в полном доспехе от шеи до паха - а могли рассыпаться ломкими осколками от первого удара. "Хаос - внутри меня. Хаос - в моих творениях. Что ты сделал со мной, Мелькор? Или это - я?.." С глухим рыком он поднялся на ноги, с грохотом сбросил на пол бессмысленно-идеальные инструменты и заготовки. Рявкнул вниз, туда, где в тени его помоста, в основном зале кузниц, притихли от резкого звона майар. - Работать! Факелы жарко вспыхнули, выбросив фонтаны искр, - и погасли.