Глава 1: Последний звонок

Утро в пиццерии «Забытая звезда» начиналось одинаково каждый день — с тишины, которая была не покойной, а мёртвой. Той тишиной, которая бывает в местах, откуда давно ушла жизнь, но никто не потрудился это признать официально. Солнечный свет пробивался сквозь витрины — грязные, с разводами от давно засохших дождей — и рисовал на полу жёлтые полосы, в которых медленно плавали пылинки. Они кружились лениво и бесцельно, как всё здесь. Как, наверное, и она сама. Запах был особенный. Не плохой — просто старый. Смесь машинного масла, которым последний раз смазывали механизмы несколько месяцев назад, несвежего попкорна, прогорклого в масле ещё в прошлый вторник, и чего-то сырого, исходящего из самих стен. Стены здесь давно просили ремонта — штукатурка пошла трещинами, в углах проступала тёмная сырость, краска облупилась до голого бетона. Хозяева говорили, что сделают ремонт. Говорили это уже три года. Вдоль стен висели постеры с аниматрониками — выцветшие, некоторые надорванные, кое-где клейкая лента уже не держала, и края бумаги скручивались в трубочки, открывая пожелтевшую штукатурку под собой. На одном постере кто-то когда-то нарисовал усы синим маркером, и никто не удосужился стереть. На другом — огромная трещина прямо поперёк лица улыбающегося персонажа, отчего улыбка выглядела жутковато. Игровые автоматы выстроились вдоль дальней стены — десять штук, в лучшие времена мигающих огнями и издающих радостный электронный перезвон. Сейчас работали только два. Остальные восемь стояли тёмными, подёрнутыми пылью, с экранами, отражающими серый потолок. Два работающих гудели — тихо, надсадно, с периодическими перебоями, как старики, которые ещё держатся, но уже не понимают зачем. Один из них иногда издавал случайный звук — короткий писк или обрывок мелодии — и снова замолкал. Мангл сидела на трибуне рядом с баскетбольной площадкой. Трибуна была деревянной, с облупившейся синей краской на сиденьях. Некоторые доски прогнили и провалились, оставив тёмные дыры. Она сидела на одном из немногих целых мест, подтянув колени к груди, и смотрела на площадку. Смотрела долго — не потому что там было что-то интересное, а потому что смотреть на это было частью её утреннего ритуала. Способом напомнить себе, откуда она уходит. Площадка выглядела так, словно её бросили посреди жизни. Паркет рассохся и потрескался — глубокие щели шли по всей длине, в них скопилась грязь и что-то тёмное, похожее на старое масло. В одном углу доски вздыбились, образовав маленький бугор, о который несложно было споткнуться. Кольцо проржавело насквозь — рыжие потёки шли по металлу от крепления вниз по щиту, как следы от слёз. Сетка была порвана: несколько нитей ещё болтались в воздухе, задевая друг друга при сквозняке, остальные исчезли неизвестно куда, оставив только обглоданный металлический обод. Линии разметки на полу выцвели до едва заметных следов — белые полосы превратились в бледно-серые намёки на то, что здесь когда-то было правило и порядок. Здесь когда-то проводились настоящие игры. Она знала об этом — слышала от Спарки, который помнил те времена. Говорил, что трибуны были полны, что дети орали и кидали в воздух попкорн, что паркет блестел от полировки. Что это место было живым. Теперь оно умирало. Медленно, без драмы, просто угасало. Как и всё здесь. Мангл поправила ухо. Левое ухо упало снова — то самое, которое никогда не слушалось. Старая травма: что-то хрястнуло в нём давно, не сильно, но достаточно, чтобы сломать форму изнутри. Теперь оно не держалось прямо — постоянно клонилось вниз, падало на лицо, загораживало обзор. Она поправляла его машинально, по сто раз на дню, уже не думая об этом. Привычка стала частью её — как дыхание, как шаг. Хозяева говорили, что это выглядит непрофессионально. Что чирлидерша должна выглядеть безупречно. Что если она не может держать форму — значит, она не справляется с работой. Она кивала и поправляла ухо, и кивала снова, и снова поправляла, и привыкла к тому, что никто не спрашивал, больно ли ей. Больно было иногда. Особенно когда уставала или когда было холодно — старая травма ныла тупой, глухой болью, которую она давно научилась игнорировать. Она сидела на трибуне и думала о письме. Письмо пришло три дня назад. Белый конверт с логотипом пиццерии «У Фредди» — синим медвежонком в красной шляпе. Внутри — короткий текст от Майка, которого все называли Телефонным парнем, потому что он вечно висел на телефоне. Он предлагал ей место в команде. Чирлидинг, поддержка команды, выступления в перерывах матчей. Нормальная зарплата. Нормальные условия. И в конце — «добро пожаловать в команду», написанное явно второпях, но всё равно тёплое от этого. Она перечитала письмо двадцать три раза. Точно двадцать три — она считала. Каждый раз искала подвох. Каждый раз не находила. И каждый раз в груди что-то тёплое и пугающее разворачивалось — маленькое, хрупкое, похожее на надежду. Она боялась этого чувства. Надежда — опасная вещь. Она знала это хорошо. Длинные светлые косички Мангл были заплетены неровно сегодня утром — она торопилась, руки не слушались, мысли прыгали с письма на площадку, с площадки на хозяев, с хозяев обратно на письмо. Одна косичка получилась тоньше другой, концы торчали в разные стороны, несколько прядей выбились и падали на лицо. Она не переплетала — некогда было, да и зачем. Сегодня последний день здесь. Можно быть немного растрёпанной в последний день. Форма была старой, но чистой. Белая с синим, с эмблемой «Забытая звезда» на груди — звезда, нарисованная стилизованно, с хвостом кометы. Красиво было когда-то. Сейчас эмблема выцвела, звезда потеряла чёткость очертаний и стала похожа на кляксу. Помпоны лежали рядом на сиденье — тоже потрёпанные, несколько ленточек оторвалось, торчали растрёпанными пучками. Она собиралась попросить новые в «У Фредди». Наверное. Шаги за спиной она услышала раньше, чем решила обернуться. Спарки возник из глубины зала — из той стороны, где стояли игровые автоматы, где всегда было чуть темнее и чуть тише. Он шёл не торопясь, засунув руки в карманы, и его шаги звучали глухо на деревянных досках трибуны. Пёс-аниматроник с тёмной шерстью и вечно усталыми глазами — не злыми, не равнодушными, а именно усталыми, как бывает у тех, кто слишком давно видит одно и то же. Одежда его была потрёпанной, в пятнах машинного масла, которые уже не отстирывались. Он, кажется, перестал пытаться. Спарки был старше её — не по году создания, а как-то иначе, глубже, необъяснимее. Он видел здесь всё. Помнил, когда трибуны были полны. Помнил, когда паркет блестел. И, наверное, именно поэтому он лучше всех знал, чем всё заканчивается. Он опустился на сиденье рядом с ней. Доска скрипнула. Он не смотрел на неё — смотрел на площадку, на ржавое кольцо, на рассохшийся паркет. — Не понимаю, — сказал он наконец, и голос его был ровным, без интонации, — чего ты паришь вещи. Новые хозяева — те же проблемы. Мангл не ответила. Она знала, что он продолжит. — Будешь там прыгать с помпонами, — продолжил Спарки, — пока не сломаешь второе ухо. Она машинально тронула больное ухо пальцами. Лёгкое прикосновение — просто убедиться, что оно на месте. — Там говорят, у них живая группа, — произнесла она тихо. Не спорила — просто говорила. Словно проговаривала вслух то, во что очень хотела верить, проверяя, звучит ли это убедительно. — И баскетбол настоящий. Паркет хороший. Трибуны с людьми. Автоматы все работают. Она сделала паузу. В зале что-то щёлкнуло — один из двух работающих автоматов издал короткий обрывок мелодии и снова замолчал. — Может, хоть там меня заметят. Спарки хмыкнул. Не зло — просто устало, так, как хмыкают люди, которые уже не тратят сил на злость. Он повернул голову и посмотрел на неё — долго, внимательно, как смотрят на что-то, что жалеют. — Заметят, — сказал он. — Как вещь. Ты же аниматроник, Мангл. — Он снова отвернулся к площадке. — Мы здесь все на запчасти годны. Ты, я, Тиша с кухни. Думаешь, там другое? Там красивее, да. Там лампочки не мигают, автоматы все работают, дети орут и пицца свежая. Но ты для них — та же декорация. Просто в новой упаковке. Красивее обёртка — не значит другое содержимое. Мангл слушала его и чувствовала, как то тёплое, хрупкое чувство в груди — то самое, которое разворачивалось каждый раз, когда она перечитывала письмо, — начинает съёживаться. Сжиматься. Прятаться. Она не хотела, чтобы оно пряталось. Она встала. Медленно, без резкости — просто поднялась, потому что сидеть дальше было невозможно. Подошла к краю трибуны, спустилась по двум ступенькам на площадку. Паркет под ногами скрипнул, одна доска слегка подалась под весом — она машинально обошла подозрительное место. У борта лежал старый баскетбольный мяч. Она наклонилась, подняла его. Кожа растрескалась, пошла глубокими морщинами. Мяч был наполовину спущен — вялый, тяжёлый, неприятный на ощупь, как что-то, что когда-то было живым. Она держала его в руках, чувствуя вес и фактуру, смотрела на ржавое кольцо перед собой. Три метра. Обычный бросок. Она же чирлидерша — они тоже ловят мячи, которые прилетают с трибун. Она умела обращаться с мячами. Когда-то. Она замахнулась и бросила. Мяч не долетел. Он упал в метре от кольца с глухим, тяжёлым звуком — «тук» — и медленно покатился по рассохшемуся паркету, описав кривую дугу, и ткнулся в борт. Остановился там, покачиваясь. Тишина. — В баскетбол она играть собралась, — произнёс Спарки с трибуны. Негромко. Без насмешки — просто как констатация факта, которая от этого не становилась менее обидной. — Чирлидерша хренова. Мангл смотрела на мяч у борта. Смотрела долго. На то, как он лежит там, куда укатился. На то, как далеко от кольца это оказалось. На то, как ржавые потёки на кольце похожи на потёки на щеках, если долго плакать. Потом она опустила взгляд на свои руки. Ладони чуть покраснели от удара о мяч. Она сжала их в кулаки — медленно, осознанно, чувствуя, как ногти упираются в кожу. Разжала. Снова сжала. Потом выпрямилась. Повернулась к Спарки и посмотрела на него. Долго. Спокойно — или тем, что она называла спокойствием, когда всё внутри сжималось в один тугой, горячий комок, который нельзя было показывать. — В новой пиццерии, — сказала она тихо и ровно, — всё будет по-другому. Она не кричала. Не убеждала его. Она говорила это себе — тому хрупкому, съёжившемуся чувству в груди, которое начало прятаться. Говорила ему: не прячься. Рано. Подожди. Отряхнула форму — медленно, тщательно, как человек, который делает что-то в последний раз и хочет сделать правильно. Провела руками по юбке сверху вниз, разгладила складки. Поправила упавшее ухо — привычным жестом, в последний раз здесь, на этой площадке. Взяла помпоны с сиденья трибуны. Спарки не ответил ничего. Он сидел и смотрел на неё — и в его взгляде не было насмешки, не было злости. Только усталость. И что-то ещё, что она решила не разбирать. Что-то, упакованное слишком глубоко, чтобы он мог это признать, — что-то похожее на «я буду скучать», только без слов, только взглядом, только тем, как он смотрел на неё и не отворачивался. Она пошла к выходу. Её шаги звучали по паркету — чётко, ритмично, уверенно. Она шла и не смотрела по сторонам, хотя периферийным зрением видела всё: пыльные постеры с кривыми усами, тёмные экраны восьми сломанных автоматов, пылинки в солнечных полосах, рассохшиеся доски пола, ржавое кольцо над пустой площадкой. Всё, что она оставляла позади. Всё, чем было это место. У двери она остановилась. Не обернулась. Просто стояла секунду — руку на ручке двери, помпоны под мышкой, левое ухо снова упало на лицо. Она не стала его поправлять. В этой маленькой паузе было всё, что она не сказала вслух: и «спасибо», и «прости», и «я не забуду», и «я боюсь», и «мне всё равно придётся попробовать». Потом толкнула дверь и вышла. Звук захлопнувшейся двери разлетелся по пустому залу, отскочил от стен, от пыльных постеров, от тёмных экранов автоматов — и затих, растворился в тишине. В той самой мёртвой тишине, которая здесь всегда. Спарки остался один. Он долго сидел, глядя на дверь. Потом медленно перевёл взгляд на ржавое кольцо над площадкой. На мяч у борта — там, куда он укатился после её броска. На пустые сиденья вокруг себя. Один из двух работающих автоматов вдруг пискнул. Потом загудел как-то иначе — натужно, с усилием. И замолчал. Теперь работал только один. Спарки посмотрел на него. Потом обратно на дверь. — По-другому, — сказал он тихо, сам себе, в пустоту. — Ну-ну. Больше он не сказал ничего. На улице был ветер — тёплый, но беспокойный, такой, что трепал волосы и косички и не давал стоять спокойно. Мангл шла по тротуару с помпонами под мышкой, сумкой на плече, и думала — не словами, а как-то иначе, образами и ощущениями. Думала о паркете. О живой музыке. О трибунах с людьми, которые приходят не случайно. О словах «добро пожаловать в команду», написанных второпях синими чернилами. Под ногами хрустел песок, нанесённый с дороги. Небо было белёсым — не хмурым, но и не по-настоящему солнечным. Таким, каким оно бывает в городах, где слишком много асфальта. Левое ухо падало и падало. Она поправляла его и поправляла. Снова и снова — не раздражаясь, просто по привычке. Это было её ухо. Такое. Других не было. Она несла с собой немного: сумку с личными вещами, помпоны, форму, которая была на ней, и одну фотографию — старую, выцветшую, где она совсем маленькая стоит с огромными помпонами, почти скрывающими её саму, и смотрит в камеру очень серьёзно. Как будто уже тогда понимала, что это важно. Неоновая вывеска пиццерии «У Фредди» появилась за поворотом внезапно — яркая, сине-жёлтая, горящая даже днём: «У ФРЕДДИ» большими буквами, и маленький синий медвежонок в красной шляпе сбоку. Здание было разноцветным, с огромными витринами, через которые снаружи было видно движение — огни, люди, что-то мелькающее за стеклом. Из-за двери доносился низкий вибрирующий звук — бас-гитара, кто-то перебирал струны, настраивал, извлекал долгие тяжёлые ноты. Запах свежей пиццы пробился даже сквозь уличный воздух. Мангл остановилась перед входом и не двигалась. Она стояла и смотрела на дверь. Просто дверь. Стеклянная, с ручкой в виде лапы медвежонка, чистая — без разводов, без пыли. Просто дверь в другую жизнь, которая могла оказаться ничем не лучше предыдущей. Или могла оказаться другой. По-настоящему другой. Левое ухо упало. Она машинально подняла руку, поправила. Придержала пальцами — раз, два, три. Отпустила. Оно начало клониться снова. Она убрала руку. Пусть висит. Выдохнула. Выпрямила плечи. Переложила помпоны поудобнее. И толкнула дверь.