Глава 2: Добро пожаловать в «У Фредди»

Мир внутри оказался совсем другим. Не просто другим — оглушительно, ослепительно, почти пугающе другим. Мангл застыла на пороге, не решаясь шагнуть дальше, и просто стояла, пытаясь вместить всё сразу. Глаза бегали — от одного к другому, от третьего к четвёртому — и не успевали. Слишком много всего происходило одновременно. Свет был живым. Не тусклым, не мигающим — живым, тёплым, разным: над столиками висели круглые лампы в абажурах цвета карамели, вдоль стен мигали синие и жёлтые гирлянды, над сценой в дальнем конце зала горели направленные прожекторы, и в их свете медленно кружилось несколько зеркальных шаров, рассыпая по потолку маленькие живые блики. Блики плыли по стенам, по столикам, по головам посетителей — и Мангл невольно задрала голову вверх и смотрела на них секунду, две, три, совершенно забыв, где она и зачем. Запахи ударили сразу, все вместе: свежая пицца — настоящая, горячая, с хрустящей корочкой и тянущимся сыром. Карамель — сладкая, с лёгкой горчинкой прижаренного сахара. Попкорн — горячий, с солью. Что-то ещё, сладкое и ванильное, — наверное, выпечка с кухни. Мангл вдохнула глубоко и ещё раз, и ещё, жадно, как человек, который долго дышал пыльным воздухом и вдруг вышел к морю. Все игровые автоматы работали. Это был первый конкретный факт, который она зафиксировала и который почему-то ударил её в грудь с неожиданной силой. Все. Каждый. Они мигали, пели, издавали радостные электронные звуки, дети толпились у них, тыкали кнопки, орали друг другу что-то, тянули родителей за руки. Ни одного тёмного экрана. Ни одного молчащего корпуса в пыли. Она смотрела на них и чувствовала что-то странное — почти болезненное. Не зависть. Что-то нежнее и острее одновременно. Со сцены доносился звук. Низкий, вибрирующий, обволакивающий — кто-то перебирал струны бас-гитары, и каждая нота отдавалась где-то в районе рёбер, в том месте, где живёт всё важное. Не мелодия ещё — просто настройка, отдельные звуки, пробы. Но даже это было живым. Живым — не из колонки, не из записи. Живым, как дыхание. Дети бегали между столиками. Не тихо, не аккуратно — бегали по-настоящему, с криком и смехом, и никто их не останавливал. Официанты лавировали между ними с подносами, каким-то чудом никого не сбивая. За столиками сидели семьи — родители пили что-то из высоких стаканов, дети грызли пиццу, кто-то спорил, кто-то смеялся. Живой зал. Настоящий. А потом Мангл увидела площадку. И всё остальное перестало существовать. Она находилась в центре зала — большая, настоящая баскетбольная площадка, занимавшая добрую треть помещения. Паркет блестел. Не просто был чистым — именно блестел, отражая свет прожекторов, как полированное зеркало. Линии разметки были чёткими, ярко-белыми, идеально ровными — трёхочковая, штрафная, центральная. Кольца были новыми — металл без единого пятна ржавчины, сетки белые, нетронутые, чуть покачивающиеся от движения воздуха. Трибуны вокруг площадки были заполнены людьми — не полностью, был обычный день, но люди там сидели. Настоящие люди, которые пришли сюда сами, по своей воле, потому что хотели. Мангл стояла и смотрела на паркет, и что-то горячее и неудобное поднималось в горле. Она не плакала — она просто стояла и смотрела, и в голове крутилась одна мысль: вот оно. Вот как это должно выглядеть. Вот как это должно быть. — Ты, наверное, та самая новая? Голос был низким. Очень низким — тёплым, вибрирующим, таким, что чувствовался не только ушами, но и где-то в грудной клетке. Голос человека, привыкшего говорить со сцены, — громкий не от напряжения, а от природы. Мангл обернулась. Он был огромным. Не страшно огромным — просто большим, как бывают большими добродушные люди, которые занимают много места, но делают это так естественно, что ты не чувствуешь себя зажатым. Фредди — медведь-аниматроник с тёмными, почти чёрными медвежьими ушами, мягкой коричневой шерстью и огромными руками. На нём была клетчатая рубашка — синяя с белым, чуть помятая, как у человека, который одевался в спешке но не расстраивается по этому поводу — и широкие подтяжки поверх неё. Бас-гитара висела за спиной на ремне — большая, тёмного дерева, потёртая в тех местах, где к ней прикасаются руки больше всего. Он смотрел на неё сверху вниз — не снисходительно, а просто потому что был выше на целую голову, — и в его глазах была такая спокойная, естественная доброжелательность, что у Мангл что-то сразу отпустило внутри. Что-то, что сжималось всё утро. — Мангл, да? — продолжил он, не дожидаясь ответа. — А я Фред. Ну, Фредди вообще-то, но без пафоса. — Он широко улыбнулся — открыто, совершенно искренне. — Пойдём, покажу кухню. Там Чика печенье испекла. Ты любишь печенье? Мангл открыла рот, закрыла, снова открыла. — Я... да. Люблю. — Отлично. — Он уже разворачивался, жестом приглашая её следовать. — Идём. Сначала печенье, потом всё остальное. Так правильнее. Она пошла за ним. Фредди шёл через зал не торопясь — широким, спокойным шагом человека, который знает каждый сантиметр этого места и чувствует себя здесь как часть мебели, только живая и очень довольная этим фактом. Он здоровался с посетителями на ходу — коротким кивком тут, улыбкой там, одному ребёнку взлохматил волосы, не останавливаясь. Свой человек. Хозяин в лучшем смысле — не тот, кто командует, а тот, кому здесь хорошо и кто хочет, чтобы всем остальным было тоже. Мангл шла за ним и крутила головой во все стороны, пытаясь запомнить. Вон там — зона с автоматами, вон там — сцена, вон там — площадка. Столики расставлены так, чтобы с большинства из них была видна и сцена, и площадка одновременно. Продуманно. Кто-то думал об этом, когда расставлял. Ухо упало. Она поправила. Кухня находилась за широкой дверью с круглым окошком в виде иллюминатора. Фредди толкнул её плечом — привычным движением, явно делал это тысячу раз — и они вошли. Жара ударила сразу. На кухне всегда жарко, это Мангл знала. Но здесь было по-особенному жарко — той уютной, насыщенной жарой, которая бывает, когда много духовок работают одновременно и в воздухе висит запах выпечки. Запах здесь был плотным, почти осязаемым: ваниль, корица, горячее тесто, расплавленный сыр, томатный соус с чесноком и базиликом. Чика стояла у центрального стола спиной к входу и как раз в этот момент вытаскивала противень из духовки. Фартук на ней был белым — или когда-то был белым, сейчас он был покрыт мукой, крупными и мелкими пятнами, следами теста, размазанными по бокам и животу. Перьевые пряди в её волосах — светло-жёлтые, торчащие в разные стороны — тоже были в муке. Правой рукой она держала прихватку, левой поправляла волосы, и от этого мука размазалась ещё больше, попав теперь и на лоб. Она не слышала, как они вошли — только когда Фредди с характерным звуком поставил гитару на специальную подставку у стены, обернулась. Её лицо было круглым, открытым, с носом-клювом, слегка вздёрнутым, и глазами, которые сразу смотрели в суть — не оценивающе, а просто внимательно. Она увидела Мангл и секунду изучала её — быстро, цепко, как смотрят люди, которые умеют сразу понять, что человеку нужно. — Ой, привет! — сказала она, и в голосе её было то же самое, что в голосе Фредди — абсолютная, непринуждённая доброжелательность. — Ты тощая какая. — Она поставила противень на стол, сняла прихватку, оглядела Мангл ещё раз — без осуждения, просто констатируя. — Надо откармливать. Держи печеньку. Она взяла с противня печенье и протянула Мангл. Печенье было ещё горячим. Большое, пышное, золотисто-коричневое по краям, мягкое в центре — она это видела по тому, как оно чуть прогибалось. И форма — кролик. Маленький круглый кролик с ушками, нарисованными на поверхности шоколадной глазурью. Мангл смотрела на него несколько секунд. Потом взяла. Тепло прошло через пальцы сразу — мягкое, живое тепло свежей выпечки, которое поднялось по ладоням к запястьям. Она поднесла печенье к носу и вдохнула: ваниль, тёплое тесто, что-то ещё — кажется, немного мёда. Откусила маленький кусочек. Вкус был такой, что у неё перехватило дыхание. Не потому что это было что-то невероятное — просто тёплое, свежее, хорошо сделанное домашнее печенье. Но для неё, привыкшей к автоматным снэкам и остывшим остаткам пиццы из холодильника, этот вкус был чем-то невозможным. Невозможно простым и невозможно хорошим. Она почувствовала, как глаза начинают щипать. Это застало её врасплох — она не ожидала. Просто кусочек печенья, просто тепло теста, просто то, что кто-то протянул ей еду просто так, без причины, без расчёта, потому что она пришла и потому что Чика так делает. Ничего особенного. Совершенно ничего особенного. Она быстро моргнула. Раз, два. Отвернулась чуть в сторону под предлогом того, что смотрит на плиту. — Вкусно, — сказала она. Голос вышел тише, чем она хотела. — Ещё бы, — отозвалась Чика с удовольствием, уже возвращаясь к своему противню. — Я кладу немного больше ванили, чем в рецепте написано. И мёд вместо части сахара. Попробуй ещё один, там с корицей есть, на том конце противня. Фредди стоял рядом и наблюдал за всем этим с видом человека, которому хорошо. Просто хорошо — от того, что его кухня работает, его повар печёт печенье, новый человек стоит в дверях и ест это печенье, и всё идёт как надо. — Сейчас покажу тебе площадку, — сказал он Мангл, — раздевалку, подсобку. Майк будет через час, он всё объяснит по документам. Но сначала доешь. Мангл доела первое печенье — медленно, маленькими кусочками, растягивая. Потом потянулась за вторым — с корицей. Взяла. Откусила. Закрыла глаза на секунду. Чика обернулась, увидела это и улыбнулась — тихо, не говоря ничего. Посмотрела на Фредди. Он слегка кивнул. Всё понятно без слов. Девочка голодная. Не только желудком — всем. Накормим. — Слушай, — сказала Чика, снова отворачиваясь к духовке, — ты любишь пиццу с ананасами? Я знаю, это спорно, многие не любят, Фокси вообще говорит, что это преступление, но мне кажется, кисло-сладкое сочетание это... — Люблю, — перебила Мангл тихо. — Очень люблю. Чика остановилась. Обернулась. — Правда? — В её голосе было искреннее облегчение, как у человека, который нашёл союзника в долгом споре. — Я так и знала, что ты нормальная. Сегодня вечером сделаю специально для тебя. Фокси будет ворчать, но пусть ворчит, он и на обычную пиццу находит что сказать. — Кто такой Фокси? — спросила Мангл. Фредди и Чика переглянулись. Это был быстрый взгляд — меньше секунды — но в нём было что-то, что Мангл поймала краем внимания. Что-то между «объясни ты» и «нет, ты» и «как бы это сформулировать». — Капитан команды, — сказал Фредди нейтрально. — Он хороший, — добавила Чика, немного быстрее, чем нужно, — просто... своеобразный. Ты поймёшь. — Она улыбнулась. — Не переживай заранее. Мангл посмотрела на неё. Потом на Фредди. Потом снова на печенье в своих руках. За дверью кухни — там, в зале — доносился ритмичный звук. Тихий, но отчётливый. Мяч ударялся о паркет — тук, тук, тук. Ровно. Уверенно. Как будто тот, кто его ведёт, делает это не думая, не прикладывая усилий — просто потому что мяч и рука давно стали одним целым. Мангл невольно повернула голову в сторону двери. — Это он? — спросила она. Фредди проследил за её взглядом. — Он, — подтвердил он спокойно. — Пойдём, познакомлю. Он двинулся к двери. Мангл секунду помедлила, держа в руке недоеденное печенье с корицей. Потом посмотрела на Чику. — Спасибо, — сказала она. — За печенье. Правда. Чика махнула рукой — дружелюбно, без церемоний: — Да брось. Считай это добро пожаловать. Заходи на кухню когда хочешь, я всегда что-нибудь пеку. И не смотри так, как будто тебя накажут за то, что ты зашла — не накажут. Здесь не та пиццерия. Мангл не сказала ничего. Просто кивнула. Но что-то в том, как Чика это сказала — «здесь не та пиццерия» — задело её за живое, потому что Чика говорила это как очевидность, как само собой разумеющееся, как факт, который не нуждается в объяснении. Она вышла за Фредди в зал. Звук мяча стал громче. Тук-тук-тук. Ровный, точный, уверенный. Мангл шла к площадке, на ходу доедая печенье, и чувствовала, как что-то тёплое, осторожное и почти испуганное разворачивается у неё в груди. То самое чувство. Которое она носила в себе с того дня, как получила письмо. Которое она боялась показывать. Оно разворачивалось. Медленно. Осторожно. Как будто тоже пробовало, можно ли здесь дышать.