Глава 11: Случайный пас

Он знал, что она там. Не сразу — не с той секунды, как она появилась в дверях. Он почувствовал её присутствие минут через пять после того, как она пришла: краем зрения уловил движение в тени у входа — быстрое, осторожное, то самое движение человека, который хочет смотреть, но не хочет быть замеченным. Периферийное зрение у него всегда было хорошим, а с тех пор как левый глаз почти перестал работать — правый научился видеть вдвое больше. Компенсация. Тело умеет компенсировать. Он не подал виду. Продолжал вести мяч — медленно, в том темпе, который был его собственным ночным темпом, не игровым. Ночная игра была другой. Днём он играл для победы — каждое движение заточено под результат, под счёт, под соперника. Ночью он играл для себя. Для того чтобы мысли шли своим путём, не задерживаясь, не накапливаясь. Мяч в руке, паркет под ногами, тёмный зал вокруг — и в голове становилось чище. Это было единственное средство, которое всегда работало. Сегодня не совсем работало. Потому что она стояла в тени у входа и смотрела, и он знал об этом, и это знание было лишним — оно занимало место в голове, которое должно было быть пустым. Он вёл мяч вокруг трёхочковой, думая об этом. Зачем она пришла? Не спится — понятно. У неё часто не спалось, он замечал это по свету под дверью её комнаты, мимо которой иногда проходил по ночам. Свет горел долго. Иногда — до двух, до трёх. Зачем пришла именно сюда? Он не стал отвечать на этот вопрос. Просто сделал бросок — от трёхочковой, без особых усилий, мяч вошёл в кольцо чисто — и поймал отскок. Начал движение снова. Она не уходила. Это было странно. Он ожидал, что уйдёт — как уходила прошлый раз, когда он заметил её тень и ничего не сделал, просто продолжал играть, и она тихо исчезла через несколько минут. Сегодня не исчезала. Стояла там, в темноте, и смотрела, и он чувствовал этот взгляд так же отчётливо, как чувствуют направление ветра — не видишь, но знаешь. Он подвёл мяч к центральной линии. Остановился. Постоял секунду — спиной к ней, делая вид, что смотрит на дальнее кольцо. На самом деле он думал. Быстро, как он всегда думал на площадке — не последовательно, а сразу несколькими потоками, которые сходились в одну точку. Она приходит смотреть на него второй раз. Она стоит в темноте и не уходит. Она поймала мяч тогда — в прошлый раз, когда он кинул, не ожидая, что она среагирует. Поймала хорошо — инстинктивно, двумя руками, без паники. Рефлекс наработан. Интересно. Он принял решение — как принимал все решения на паркете: быстро, без долгих раздумий, доверяя чему-то, что работало быстрее сознательной мысли. Медленно, как будто никуда не торопится, он начал вести мяч в сторону — не прямо к ней, а по дуге, как будто просто перемещается по площадке. Он двигался в полумраке легко и уверенно — он знал этот зал в темноте так же хорошо, как с освещением, может, даже лучше. Каждая доска паркета, каждый стык, каждое место, где покрытие чуть отличается от соседнего — всё это было в его мышцах, не в голове. Он вёл мяч к тому месту, где она стояла. Она не двигалась. Либо не понимала, что он идёт к ней, либо решила не убегать. Он не знал, какой из вариантов правильный. Оба говорили о ней что-то, он просто ещё не решил что именно. Он остановился в десяти шагах от неё. Её он почти не видел — тень в тени, тёмный силуэт у металлической стойки. Контуры ушей — одно прямое, второе поникшее. Светлые косички, которые она в темноте не заплетала и они просто лежали на плечах. Белый цвет её формы в темноте давал чуть больше информации, чем всё остальное. Он сделал вид, что хочет бросить — поднял руку с мячом, замахнулся в сторону кольца. Она смотрела — он чувствовал это по тому, как изменилось её дыхание, самую чуть, еле слышно. Потом он резко развернулся. И бросил мяч прямо в темноту — туда, где она стояла. Сильно. Точно. Без предупреждения. Он знал, куда она отреагирует. Знал, потому что в прошлый раз видел, как она поймала — корпус чуть развёрнут, руки перед собой. Рефлекс у неё работал хорошо. Он бил точно в этот рефлекс — в ту зону, куда руки идут сами, раньше мысли. Мяч прошил темноту. Глухой, плотный удар о ладони. Мяч оказался в её руках. Он уже шёл к выключателю — тому, что был у борта, — и нажал его локтем, не останавливаясь. Свет зажёгся — не полный, только рабочие лампы над площадкой, три из восьми, — и залил паркет жёлтым, немного тёплым светом. Мангл стояла, прижимая мяч к груди. Прижимала его обеими руками — крепко, как держат что-то, что не хотят отпускать или что почти выронили и успели поймать. Глаза широко открыты — не от испуга, точнее, испуг уже прошёл, остался след от него: расширенные зрачки, чуть ускоренное дыхание. Косички растрёпаны, одна перекинулась на лицо, она не убирала её. Больное ухо упало — конечно, упало, оно всегда падало в неподходящий момент. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Несколько секунд они просто стояли вот так — он на паркете, она у входа, мяч между ними в её руках — и молчали. В этом молчании было что-то, у чего не было простого названия. Не напряжение. Не неловкость. Что-то с более сложной формулой. — Ловить умеешь? — спросил он. Спросил медленно, как спрашивают вещи, ответ на которые неожиданно оказался интереснее, чем ожидалось. Она ещё раз медленно выдохнула. Пальцы её чуть расслабились на мяче — не выпустили, просто перестали сжимать так крепко. — Я... чирлидерша, — сказала она. Голос был тихим — не испуганным, просто ночным, тем голосом, которым говорят, когда кругом тишина и не хочется её нарушать. — Мы постоянно ловим друг друга. И иногда мячи, если с трибун прилетают. Он обдумал это. Верно. Он видел однажды, как работают профессиональные чирлидеры — не те, что прыгают с помпонами вдоль бортика, а настоящие, акробатические. Там бросали людей вверх и ловили их. Там летели предметы, которые надо было перехватывать в движении, не глядя. Там рефлексы были отточены до автоматизма. Он подошёл к ней. Медленно, не торопясь — несколько шагов по паркету, пока расстояние не стало меньше. — А кидать? — спросил он. Она чуть подняла подбородок. Не вызывающе — просто так, как поднимают подбородок, когда отвечают на вопрос, который требует честности. — В детстве играла, — сказала она. — Потом перестала. Негде было. Он остановился в трёх шагах от неё. Смотрел на неё — внимательно, тем взглядом, которым смотрят на игрока, которого только что увидели на площадке впервые и пытаются понять, что он умеет. Не оценивающе — скорее измеряюще. Как берут вес предмета в руку. В детстве играла. Негде было. Он подумал об этом. О старой пиццерии, о которой слышал краем — Чика что-то упоминала, Бонни что-то говорил вскользь. О ржавом кольце и спущенном мяче, который не долетает. О том, что если ты вырастаешь в месте, где нет нормального паркета и нормального кольца, то в детстве, может, и играл — а потом просто негде. Он кивнул сам себе. Внутренне. Тот кивок, который никто не видит. — Кидай обратно, — сказал он. Она чуть помедлила. Секунду — не из нерешительности, скорее из того особого момента, когда человек что-то взвешивает очень быстро и приходит к решению. Потом кинула. Мяч полетел — не совсем правильно, с недостаточным вращением и чуть в сторону от него. Она бросила от груди, что было технически неправильно для подобного расстояния, и угол был не тот, и кисть не довела мяч до конца. Но он полетел — по-настоящему полетел, не упал через метр, не ушёл в пол. Летел. Он поймал его одной рукой. Не показывая, что поймал легко, хотя поймал легко — мяч пришёл чуть в сторону, но он переступил и перехватил без усилий. Подержал в руке. — Надо работать, — сказал он. Это было констатацией, не приговором. Разница была тонкой, но она была — он чувствовал её сам. «Надо работать» означало: есть с чем работать. Не «ты не умеешь», не «брось это», а именно — надо работать, потому что что-то там уже есть, просто нужно достать. Угол был неправильным. Кисть не работала. Ноги стояли неправильно — он видел это даже при таком освещении. Но мяч полетел. И она поймала его с первого раза, когда он кинул без предупреждения. Это было что-то. — Ладно, — сказал он. Голос вышел ровным, без интонации. — Спать иди. Завтра тяжёлый день. Он развернулся и пошёл к центру площадки — спиной к ней, с мячом в руке. Встал на центральной линии. Поднял мяч, прицелился в дальнее кольцо. За спиной слышалось её присутствие — она не уходила сразу. Стояла ещё секунду, две, три. Он бросил с центра. Мяч описал высокую, медленную дугу — в темноте это было особенно видно, тёмный шар против желтоватого света ламп, летящий туда, где кольцо почти не было видно в полумраке. Пять секунд полёта. Шесть. Попал. Сетка качнулась — едва слышный шелест в тишине. Фокси позволил себе улыбнуться — уголками, чуть-чуть, так, чтобы никто не видел. Приятно, когда попадаешь с центра в темноте. Это был его личный маленький момент — не для зрителей, не для счёта. Просто для себя. Он пошёл подбирать мяч. Мангл уже не было у входа. Он не слышал, как она ушла — тихо, значит. Умеет ходить тихо. Это тоже что-то говорило о человеке. Он подобрал мяч на отскоке, не останавливаясь. Встал на то же место — центральная линия. Поднял мяч снова. Думал о том, как она стояла с мячом в руках — прижав к груди, широко открытые глаза. Как сказала — в детстве играла, негде было. Как бросила обратно криво, но бросила. Как её уши дрожали совсем чуть-чуть — не от страха, от чего-то другого. Возбуждение, может. Или то сжатое ощущение, которое бывает, когда делаешь что-то, от чего давно отвык. Он стоял на центральной линии и держал мяч, и думал об этом. Потом поймал себя на том, что думает, и намеренно перестал. Бросил в кольцо. Попал снова. Он работал ещё час — один, в полумраке, с мячом и тишиной. Ставил себе задачи по одной: попасть с центра пять раз подряд, попасть с левого угла трёхочковой не глядя, попасть спиной к кольцу после разворота. Одна задача, потом следующая. Это помогало не думать. Почти помогало. Потому что между одной задачей и следующей — в те секунды, пока шёл за мячом на отскоке — он всё-таки думал. О том, как она поймала. О том, как сказала спасибо за автомат, и он не обернулся, но уши всё равно поймали это слово и держали его — держали весь вечер, пока он пытался о нём не думать. В детстве играла. Негде было. Он знал, что это значит — когда негде. Когда то, что ты любишь, существует только в голове, потому что вокруг нет места для него. Когда несёшь это в себе долго и тихо, и никто не знает, и сам привыкаешь делать вид, что не важно. Он знал. Он не стал развивать эту мысль дальше. Просто поставил мяч на центральный круг — аккуратно, по привычке, всегда оставлял мяч именно здесь после ночных тренировок — и пошёл в раздевалку. В зале стояла тишина. Дежурные лампы горели вдоль стен — янтарные, тихие. Три рабочих лампы над площадкой он выключил, проходя мимо выключателя. Темнота накрыла паркет. В темноте паркет выглядел иначе — глубже, теплее, с тем особым качеством, которое есть только у хорошего дерева в правильном свете. Или в темноте. Он прошёл мимо того места, где она стояла. Остановился на секунду — не специально, просто остановился. На паркете, там, куда она отступила на шаг, пока они держали одну швабру — был небольшой след от её кроссовки. Свежий, с характерным рисунком подошвы. Она пришла в кроссовках, без каблука. Значит, Майк всё-таки нашёл ей нормальную обувь. Он смотрел на след секунду. Потом пошёл дальше. Утром, за завтраком, Мангл сидела напротив Чики и ела яичницу с видом человека, который думает о чём-то, но не собирается об этом говорить. Чика видела это — она всегда видела такие вещи, это было её особым умением — но не спрашивала. Просто подкладывала тост и молчала рядом. Фокси зашёл на кухню в половине восьмого. Налил себе кофе, не глядя ни на кого. Взял кружку. Пошёл к выходу. У двери остановился. — Сегодня с утра площадка свободна, — сказал он. Ни к кому конкретно — просто в воздух. — До десяти. Если кто-то хочет потренироваться. Пауза. Вышел. Чика медленно повернула голову к Мангл. Мангл смотрела в свою яичницу. — Хм, — произнесла Чика. — Не начинай, — сказала Мангл. — Я ничего не говорю. — Вот и не начинай. Чика улыбнулась в свою кружку и ничего не сказала. Мангл доела яичницу. Выпила чай. Убрала тарелку. Поднялась. — Я пойду, — сказала она. — Куда? — спросила Чика невинным голосом. — Потренироваться. — Площадка свободна до десяти, — сообщила Чика с интонацией человека, который просто передаёт информацию. — Я слышала, — сказала Мангл. Она вышла с кухни. Чика посидела секунду. Потом взяла телефон и написала Бонни одно слово: «Началось». Бонни ответил через минуту: «Я видел. Давно пора». Чика убрала телефон. Взяла следующий противень — сегодня она пекла имбирное печенье — и начала раскладывать тесто по формочкам. Насвистывала что-то тихое. В пиццерии начинался новый день.