Глава 15: Следы на паркете

Фокси всегда приходил на площадку первым. Это было не правило и не договорённость — просто так сложилось, само по себе, как складываются вещи, которые становятся частью распорядка без официального объявления. Он приходил рано. Раньше всех. Это было его время — до того как зал открывался для посетителей, до того как Майк начинал свой ежеутренний обход с планшетом, до того как Чика раскочегаривала духовки и запах выпечки начинал расползаться по всему зданию. Его время, его площадка, его тишина. Он ценил это. Не потому что не любил людей — с людьми было нормально, к людям он привык. Просто раннее утро на пустой площадке было единственным временем, когда не нужно было ни для кого быть кем-то. Не капитаном, не самым быстрым, не тем, на кого смотрят. Просто он и мяч и паркет и тишина. В то утро он проснулся в четыре сорок. Это было раньше обычного — обычно в пять, пять десять. Но он проснулся в четыре сорок, полежал несколько минут, глядя в потолок своей комнаты, понял, что не уснёт, и встал. Умылся, оделся — тельняшка, шорты, кеды, повязка, — вышел в коридор. Коридор был тёмным. Тихим. Холодильники гудели за стеной кухни — тот самый низкий монотонный звук, который он давно перестал замечать сознательно, но который всегда был фоном. Лампочка у туалета мигнула — она давно мигала, Майк собирался заменить, не заменял. Ещё одна вещь из бесконечного списка вещей, которые были в планах. Он прошёл по коридору, завернул к залу. Открыл дверь. Темно. Дежурные лампы вдоль стен горели — жёлтые, тусклые, дающие ровно столько света, чтобы не врезаться в мебель. Площадка в центре зала лежала в этом свете тихо — паркет поглощал желтоватые отблески, линии разметки были едва различимы. Кольца в темноте. Трибуны пустые. Несколько стульев у ближних столиков, расставленных для завтрашних посетителей — ровными рядами, как Майк любил. Он прошёл к площадке. И остановился. На паркете у трёхочковой линии что-то было не так. Он это почувствовал раньше, чем увидел — то внутреннее, телесное чувство, которое бывает у людей, которые долго живут в одном пространстве и знают его так хорошо, что любое несоответствие регистрируется раньше мысли. Что-то здесь было другим. Он остановился, посмотрел. Следы. На паркете у трёхочковой линии — небольшие следы от кроссовок. Характерный рисунок подошвы: прямоугольники, ёлочка в центре, мелкая насечка по краям. Он присел на корточки, посмотрел ближе. Следы были свежими — не сегодняшними, вчера площадку мыли во второй половине дня, значит появились уже после уборки. Вчера вечером или сегодня рано утром. Несколько следов, не один — цепочка, идущая от центральной линии к трёхочковой, потом к кольцу, потом обратно к центру. Человек ходил по этому маршруту несколько раз. Он провёл пальцем по одному следу. Поверхность паркета — полировка сухая, след чёткий, без размытости. Недавно. Часа два, может три. Встал. Огляделся. Мяч лежал в корзине у скамейки — правильно, на месте. Это он оставил вчера вечером. Но корзина стояла чуть иначе — буквально на сантиметр сдвинулась от стены, он видел по следу от ножки на полу. Кто-то брал мяч из корзины и вернул его обратно. Или взял мяч из другого места и положил в корзину. Он стоял на паркете и думал. Кто-то тренировался здесь ночью. Или ранним утром — раньше него. Один человек, судя по следам. Двигался по площадке целенаправленно, не хаотично — трёхочковая линия, кольцо, центр. Это не случайный человек, который зашёл потому что не спалось и хотел потолкать мяч. Это кто-то, кто знал, что делает, или учился этому. Он наклонился ещё раз, рассмотрел следы внимательнее. Маленький размер. Узкая нога. Скрипнула дверь. Он обернулся. В дверях стоял Бонни — в тренировочных штанах и майке, с соломинкой во рту, с видом человека, который шёл мимо и случайно заглянул. Это «случайно» выглядело неубедительно, но Бонни всегда делал это с такой безмятежной физиономией, что разоблачить его было непросто. — Чего ты там нюхаешь пол? — спросил Бонни. — Печенье уронил? — Здесь кто-то был ночью, — сказал Фокси. Ровно, без интонации. — И тренировался. Бонни вошёл в зал, подошёл к борту. Облокотился. Посмотрел на паркет с видом человека, который видит перед собой обычный паркет. — Может, уборщики? — предложил он. — Уборщики не оставляют следов от кроссовок, — сказал Фокси. — И не двигают мячи. — Мяч стоит на месте. — Корзина сдвинута, — сказал Фокси. — На сантиметр. — Он посмотрел на Бонни. — Ты знаешь, кто это был. Бонни жевал соломинку. Смотрел на кольцо — туда, в дальний конец площадки. — С чего ты взял? — Потому что ты пришёл сразу после меня, — сказал Фокси, — и первое, что сделал — задал вопрос, чтобы сменить тему. Бонни ничего не ответил. Это само по себе было ответом — Бонни умел молчать значимо. Его молчание не было пустым, оно всегда что-то содержало, и Фокси давно научился это читать. Сейчас молчание содержало: я знаю, но не скажу, и ты это знаешь, и я знаю, что ты знаешь. Фокси смотрел на него несколько секунд. Потом перевёл взгляд обратно на следы. Маленький размер. Узкая нога. Трёхочковая линия, кольцо, центр. Целенаправленно. Несколько раз по одному маршруту. Он думал о том, что кто-то встаёт раньше него. На его площадке. Без спроса, без объявления, молча — приходит в темноте или ранним утром и тренируется. Тренируется — не просто ходит, именно тренируется, по маршруту, систематично. Это раздражало. Это раздражало по нескольким причинам, и первая из них была очевидной: это его площадка, его время, и он не давал разрешения. Никто не спросил. Никто не сказал — можно? Просто пришли и оставили следы. Вторая причина была менее очевидной и от этого раздражала сильнее. Потому что кто-то встаёт раньше него. Фокси привык быть первым. Не потому что это было официальным титулом или потому что кто-то так решил. Просто — он был первым. Всегда. Раньше всех. Это была одна из тех незначительных, неофициальных вещей, которые тем не менее составляли часть того, кем он был в этом месте. Один из маленьких столпов. И теперь кто-то приходит раньше него. — Кто? — спросил он Бонни. — Мне откуда знать, — сказал Бонни с безмятежностью человека, которому очень есть откуда знать. Фокси смотрел на него долго. Потом отвернулся. Поднял мяч из корзины — мяч пришёл в руку привычно, тепло — и вышел на паркет. Встал на центральной линии. Начал вести мяч — медленно, разминочно, думая. Маленький размер. Узкая нога. Трёхочковая. Его ухо слышало, как Бонни тихо уходит с площадки — не попрощавшись, просто уходит. Характерные шаги — мягкие, длинные. Бонни всегда ходил почти бесшумно для своего роста. Фокси вёл мяч и думал. Маленький размер. Это не Фредди — у того нога была большой, след оставлял широкий. Не Крис, не Демьян — у них обоих нога средняя. Не кто-то из посетителей — посетители не приходят в пять утра и не тренируются систематично по трёхочковой линии. Он знал, кто это был. Он знал это с той секунды, как увидел следы — просто разрешал себе не знать ещё несколько минут, потому что знание требовало чего-то от него, а он ещё не решил что именно. Она. Мангл. Он вёл мяч по площадке и думал об этом. Она тренировалась здесь ранним утром — раньше его, значит в пять или раньше. Систематично: трёхочковая, кольцо, центр. Это маршрут не случайного человека — это маршрут человека, которому кто-то его показал. Бонни. Конечно Бонни — кто ещё мог организовать это вот так, тихо, без объявлений, с той организационной аккуратностью, которая была характерна только для кролика. Бонни тренировал её. Тайно. Фокси остановился у кольца. Поднял мяч. Бросил — не прицеливаясь, просто по привычке. Мяч вошёл. Он стоял под кольцом и смотрел на следы. Цепочка следов от маленькой узкой ноги на его паркете. Она ходила по этому маршруту несколько раз — видно по наслоению следов в одних и тех же местах. Много раз. Методично. В нём поднималось что-то — он не сразу понял что. Первым слоем было раздражение — это он опознал быстро, раздражение было привычным и понятным. Его место. Его время. Без спроса. Но под раздражением было что-то ещё. Он подобрал мяч на отскоке. Пошёл к трёхочковой. Встал на то место, где следов было больше всего — там, где она, очевидно, отрабатывала бросок. Поставил ноги так, как показывали следы. Узкая постановка, носки чуть развёрнуты. Он был шире её — следы не совпадали с его шагом, но примерное положение он мог реконструировать. Она стояла здесь. Несколько раз. Много раз. Она встаёт в пять утра и приходит сюда. Это требует чего-то — не просто желания, а чего-то более устойчивого. Более глубокого. Той упрямой, тихой решимости, которая не кончается после первого трудного дня или второго, или десятого. Он думал о матче — о том дружеском матче, который уже несколько дней давил на него изнутри, как давит что-то, от чего не избавишься, игнорируя. Он был прав — технически, по деталям. Лодыжка. Ухо. Опыт. Всё это было правдой. Но Бонни сказал: она хотела просто поиграть. Для удовольствия. И теперь она встаёт в пять утра. Не для того чтобы кому-то что-то доказать — или не только для этого. Потому что хочет. Потому что это стало её. Он подбросил мяч в воздух и поймал его одной рукой. Под раздражением было любопытство. Он не хотел в этом признаваться. Любопытство было неудобным чувством в данном контексте — оно означало интерес, а интерес означал внимание, а внимание означало что-то, что он не собирался называть конкретным именем. Но любопытство было. Оно шевелилось под раздражением, как шевелится что-то живое, которому тесно, — настойчиво и без извинений. Что она умеет теперь? Что показал ей Бонни? Как она двигается по этому маршруту — неуклюже, как он думал, или что-то начало меняться? Он вышел на паркет и начал свою обычную тренировку. Но следы оставались — он видел их краем зрения, пока двигался по площадке. Цепочка маленьких следов у трёхочковой. Сдвинутая на сантиметр корзина. Мяч уходил в кольцо и возвращался. Он работал методично — ускорения, финты, броски из разных точек. Привычная программа, наработанная годами. Через полчаса в зал пришёл Майк — открывать свет, начинать рабочий день. Потом Чика прошла через зал с подносом, направляясь на кухню. Потом несколько посетителей — ранние, те, кто приходил на завтрак. Фокси играл и не смотрел ни на кого. Но когда Майк включил полный свет и яркие лампы над площадкой залили паркет настоящим белым светом — следы стали более чёткими. Совсем чёткими. Рисунок подошвы, маленький размер, цепочка от центра к трёхочковой. Майк прошёл мимо, мельком посмотрел на паркет. — Надо бы вымыть, — сказал он себе, — следы везде. — Пусть, — сказал Фокси. Майк посмотрел на него. — Что — пусть? — Пусть стоят, — сказал Фокси. — Сегодня не мыть. Майк открыл было рот. Посмотрел на следы. Посмотрел на Фокси. Что-то прочитал в его лице или не прочитал, но решил не уточнять. — Хорошо, — сказал он. — Завтра тогда. Ушёл к стойке. Фокси стоял на паркете с мячом и смотрел на следы. Потом поднял мяч, встал на то место, где следов было больше всего — у трёхочковой, там где она стояла и отрабатывала бросок снова и снова. Встал точно на её следы — насколько мог, его нога была больше. Поднял мяч. Посмотрел на кольцо. Бросил. Мяч вошёл чисто. Он поймал на отскоке. Снова встал. Снова бросил. Снова попал. Это было бессмысленно с практической точки зрения — он мог кидать с этой точки с закрытыми глазами. Здесь не было ничего нового для него, ничего, что стоило отрабатывать. Он всё равно кидал. Раз за разом. С её следов, с её точки, глядя туда, куда, наверное, смотрела она — на кольцо в конце пустой площадки, в тусклом утреннем свете, одна, в пять часов утра. Он думал о том, каково это — приходить сюда одной, без уверенности, что получится, без гарантий, что кто-то оценит. Просто приходить. Потому что хочется. Под раздражением было любопытство. Под любопытством было что-то ещё. Что-то, у которого он пока не хотел искать имя. Он поймал мяч последний раз, не стал бросать снова. Прошёл к скамейке, поставил мяч в корзину. Аккуратно. Именно в то место, откуда она, видимо, его взяла. Потом ушёл в раздевалку, потому что рабочий день начинался и площадка скоро заполнится посетителями. Следы у трёхочковой остались — до завтра, как он сказал Майку. Просто маленькие следы от маленькой узкой ноги на его паркете. Он сказал «пусть стоят» и сам не понял почему. Просто — пусть стоят. В полдень Чика зашла к нему в раздевалку — постучала сначала, вошла после его «заходи». — Ты сегодня странный, — сказала она. — Я всегда такой, — ответил он, не поднимая взгляда. — Нет. — Она встала у двери, скрестила руки. — Сегодня по-другому. — Помолчала. — Ты видел следы? Он не ответил. — Она встаёт в пять утра, — сказала Чика. — Каждый день. Уже две недели. — Она говорила это ровно, без нажима, без попытки что-то ему объяснить или доказать. Просто информация. — Я слышу, как она уходит — моя комната рядом с коридором. Каждый день, в пять. Фокси молчал. — Я просто подумала, что тебе интересно, — сказала Чика. — Раз ты велел следы не вытирать. Она вышла. Дверь закрылась. Фокси сидел в раздевалке один. Каждый день. Две недели. Он взял мяч, который лежал рядом, и покрутил его в руках. Привычным жестом. Бессознательно. Каждый день. В пять утра. Две недели. Что-то в этом давило — не неприятно, а просто давило, как давит факт, который требует, чтобы его учли. Он привык учитывать факты. Это было частью того, как он думал — собирал данные, строил картину, принимал решения на основе картины. Картина менялась. Он это чувствовал. Он не знал пока, что с этим делать. Просто чувствовал, что что-то меняется — тихо, без объявления, без его разрешения. Как меняются следы на паркете — постепенно, незаметно, пока однажды не посмотришь и не поймёшь, что их уже много. Он встал. Вышел из раздевалки. Прошёл через коридор, через зал. Мимо площадки — там уже была посетительница с ребёнком, мальчик тыкал мяч в пол неловко, восторженно. Мимо следов у трёхочковой, которые уже начинали затираться от хождения посетителей, но ещё были видны. Вышел на улицу через чёрный ход. Встал у стены, закрыл глаза на секунду. Каждый день. В пять утра. Потом открыл глаза и пошёл обратно работать