Глава 16: Чика и Фредди

Кухня пиццерии «У Фредди» жила своей жизнью. Не такой жизнью, как зал — шумной, наполненной детским криком и топотом и запахом горячей пиццы с прилавка. Кухонная жизнь была другой: плотной, горячей, с запахами, которые слоились один на другой — ваниль поверх томатного соуса поверх горелого сахара поверх свежего теста. Здесь всегда что-то шипело, булькало, звякало. Таймеры пищали. Духовки гудели. Противни грохотали о решётки. И над всем этим — Чика. Она существовала на кухне как рыба в воде — естественно, без усилий, в постоянном движении, которое никогда не выглядело суетой. Руки её всегда были заняты чем-то: мешали, раскатывали, нарезали, перекладывали. Фартук всегда был в муке — независимо от того, сколько раз она его стирала, мука находила новые места. Перьевые пряди в светло-жёлтых волосах торчали во все стороны — кухонный жар делал их живыми, непослушными, отказывающимися лежать ровно. В среду утром она пекла печенье. Не обычное — то, которое делала для команды перед важными играми. Особое: с добавлением имбиря, корицы, немного кардамона — пряное, тёплое, то самое, которое Майк однажды назвал «тем самым печеньем» без уточнения, что именно «то самое», и все поняли. Форма сегодня была особенная: баскетбольные мячи. Она вырезала их маленьким круглым штампом, потом тонкой зубочисткой рисовала линии — аккуратно, не торопясь, высунув от сосредоточенности кончик языка. Линии должны были быть ровными. Она делала это медленно, один мяч за другим, и в этой медленности была особая тихая радость — та, которая бывает от работы, которую делаешь хорошо и которая никуда не торопит. Противень ждал у духовки. Она не слышала, как открылась дверь. Точнее — услышала, но не обернулась. На кухню иногда заходили без предупреждения — Майк за чем-нибудь, Мангл за чаем, кто-то из уборщиков. Она не реагировала на каждый звук шагов за спиной. Потом услышала звук, который узнала сразу. Низкая нота. Одна. Бас-гитара. Фредди всегда так делал — заходя куда-нибудь, где была гитара, брал её и извлекал одну ноту. Не мелодию, не аккорд — просто одну ноту, как будто проверял, на месте ли звук. На месте. Хорошо. Чика не обернулась. Продолжала рисовать линии на печенье. Она слышала, как он прошёл по кухне. Как нашёл табуретку у стены — там всегда стояла одна, для тех редких случаев когда кто-то приходил просто посидеть. Как поставил на неё гитару — аккуратно, прислонил к стене. Как сел рядом. Потом тишина. Только гудение духовок и её зубочистка на печенье. — Вкусно пахнет, — сказал он. Голос был низким, вибрирующим — тем самым голосом, который она слышала каждый день и к которому, казалось бы, давно должна была привыкнуть. Не привыкла. Каждый раз он был немного неожиданным — не по звуку, по тому, как отзывался где-то в районе рёбер. Она давно перестала объяснять себе этот факт и просто приняла его как данность. — Это для команды, — сказала она. — К игре готовлюсь. — К какой игре? — спросил он. — Следующая только через неделю. — Я заранее, — сказала она. — Мне нравится заранее. Спокойнее. Он молчал. Она слышала, как он берёт гитару снова — очень тихо перебирает струны, без мелодии, просто так. Этот звук она тоже знала — он так делал, когда думал о чём-то или просто хотел держать гитару в руках. — А для меня? — спросил он. Она остановила зубочистку на середине линии. Не потому что вопрос был неожиданным — вопрос был ожидаемым, Фредди всегда в какой-то момент спрашивал «а для меня». Потому что в том, как он спросил это сегодня, было что-то чуть другое. Чуть тише. Чуть серьёзнее, чем обычно. — Ты же знаешь, что для тебя тоже, — сказала она. — Знаю, — согласился он. — Но приятно услышать. Она поставила зубочистку. Медленно повернулась. Фредди сидел на табуретке у стены — большой, тёмные медвежьи уши, клетчатая рубашка с закатанными рукавами. Гитара лежала поперёк колен, одна рука придерживала гриф, другая лежала на деке. Он смотрел на неё — спокойно, с той открытой, немного тёплой внимательностью, которая была его природным выражением лица. Чика стояла с зубочисткой в руке и смотрела на него. На носу у неё была мука — она чувствовала это, потому что мука на носу всегда немного щекочет. Наверное, ещё где-то была мука — на щеке, может, в волосах. Перьевые пряди торчали во все стороны от кухонного жара. Фартук был весь в пятнах теста и томатного соуса от вчерашней пиццы, которые она не отстирала до конца. Она подумала мельком: могла бы выглядеть лучше. Потом подумала: он смотрит так же, как смотрел бы, если бы мука была или нет. — Ты всегда хочешь то, что я готовлю, — сказала она. — Ты же знаешь. Он смотрел на неё. Не улыбался — просто смотрел. Что-то в его взгляде было такое, что она не успела опознать и поняла только спустя секунду, что это было серьёзностью. Настоящей, негромкой серьёзностью — не мрачностью, а тем состоянием, в котором люди говорят что-то важное. — Чика, — сказал он. — Что? — спросила она. Он встал с табуретки. Поставил гитару к стене аккуратно. Сделал два шага к ней — медленных, не торопливых. Кухня была небольшой, и два шага Фредди — при его росте — оказались достаточно, чтобы расстояние между ними стало совсем небольшим. Она не отступила. Просто стояла, с зубочисткой в руке, и смотрела на него снизу вверх — он был выше её значительно. — Я давно хотел сказать, — начал он. Сердце Чики сделало что-то неожиданное — не испугалось, не прыгнуло в горло, просто на секунду потеряло равномерность. Она сжала зубочистку чуть крепче. — Что? — спросила она. Шёпотом — она не планировала шёпотом, просто тише получилось. — Твоё печенье, — сказал он. Пауза. — Что — моё печенье? — спросила она осторожно. — Оно горелое. Тишина. Потом — сильный запах. Тот характерный, несколько горький, карамельно-дымный запах, который бывает только когда что-то в духовке передержали. Чика резко обернулась. Схватила прихватку. Дёрнула духовку — противень с печеньем, края которого приобрели отчётливо тёмно-коричневый, почти чёрный оттенок. — Нет-нет-нет, — сказала она, вытаскивая противень. — Нет, только не это. Она поставила противень на подставку. Посмотрела на печенье — края подгорели. Не катастрофа, серединки были нормальными, но края — тёмные, с горькой каймой. Открыла окно — рывком, одним движением. Схватила полотенце, начала махать над противнем, выгоняя дымок. Пищал таймер — она его вообще-то поставила, просто Фредди пришёл и она забыла, что он пищит. — Всё из-за тебя, — сказала она. Не сердито — просто констатируя, занятая печеньем. — Я ничего не делал, — сказал Фредди. В его голосе появились смешинки — он явно сдерживался, пытаясь не смеяться, и это было слышно. — Ты пришёл и отвлёк! — Я просто сидел. — Ты сидел и говорил, а я слушала и забыла про таймер, а таймер пищал и я не слышала, потому что ты говорил! — Я сказал одну фразу. — Одна правильная фраза в правильный момент отвлекает больше, чем целая речь в неправильный! Она отмахивалась полотенцем над противнем, и мука, которая была у неё на носу и в волосах, немного осыпалась при резких движениях. Фредди следил за ней — она спиной чувствовала его взгляд. Потом услышала звук, который пытался быть кашлем, но был смехом. Тихим, сдержанным, но смехом. — Не смей, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не смеюсь, — сказал он голосом человека, который смеётся. — Фредди. — Чика. — Не смей смеяться над моим печеньем. — Я смеюсь не над печеньем. — Над чем тогда? — Над тобой, — сказал он просто. Она обернулась. Он стоял у стены, прислонившись, скрестив руки, и улыбался — широко, открыто, той улыбкой, которую она видела у него не так часто, как хотелось бы. Обычно он улыбался для зала, для посетителей, для общего пространства — профессиональная, тёплая, правильная улыбка. Эта была другой — она была для неё, только для неё, и в ней было что-то, что Чика не могла смотреть на это прямо дольше пары секунд. — Над мной, — повторила она. — Значит, ты смеёшься над человеком, у которого сгорело печенье из-за того, что ты пришёл не вовремя. — Я пришёл очень вовремя, — сказал он. Она посмотрела на него. Потом на противень. Потом снова на него. — Края тёмные, — сказала она. — Серединки нормальные. Если обломить края — будет съедобно. — Я съем с краями, — сказал он. — Края горькие. — Ничего страшного. Она смотрела на него ещё секунду. Потом взяла одно печенье с краю противня — то, у которого края были особенно тёмными — и протянула ему. Он взял. Откусил. Не поморщился — просто жевал, смотрел на неё. — Горькое? — спросила она. — Немного, — сказал он. — Но хорошее. — Это не комплимент горелому печенью. — Это комплимент тебе, — сказал он. — Даже горелое — хорошее. Потому что ты делала. Чика смотрела на него. Кухня гудела вокруг них — духовки, холодильники, вентиляция. Запах горелого сахара медленно вытягивался в открытое окно. На противне остывало печенье с тёмными краями. Мука оседала на всех поверхностях, как всегда. — Фредди, — сказала она тихо. — Да? — Что ты давно хотел сказать? Он посмотрел на неё. — Я уже сказал, — произнёс он. — Про печенье? — Нет. — Он чуть сдвинулся вперёд от стены — один небольшой шаг. — Что мне нравится всё, что ты делаешь. — Пауза. — Всегда. Уже давно. Чика стояла с полотенцем в руке и смотрела на него. Мука щекотала нос. Перьевые пряди торчали. Фартук был в пятнах. Она не думала о том, как выглядит. Она думала о том, что он сказал «уже давно». О том, что его «уже давно» совпадало с её собственным «уже давно», которое она носила в себе и никому не говорила, потому что Фредди был Фредди — большой, добродушный, со своей гитарой и своей сценой и своей улыбкой для всех, и казалось, что его «для всех» означало, что конкретно для неё — ничего особенного. Оказывается, не так. — У меня мука на носу, — сказала она. Зачем она это сказала — непонятно. Просто само вырвалось. — Знаю, — сказал Фредди. — С самого начала. — И ты ничего не сказал? — Мне нравится, — сказал он просто. Она открыла рот. Закрыла. Посмотрела на полотенце в своих руках — зачем-то. Потом на Фредди. Он стоял в двух шагах от неё и смотрел на неё так, как смотрят на что-то, что давно важно, — спокойно, без торопливости, с той особенной теплотой, которой не надо ничего доказывать. — Печенье совсем остынет, — сказала она. — Ничего страшного. — Его надо убрать. — Успеется. Она не убирала печенье. Они стояли в горячей кухне с запахом горелого сахара и гудением духовок, и Чика держала полотенце, а Фредди держал недоеденное печенье, и ни один из них не двигался, потому что двигаться означало нарушить что-то, что сейчас было важнее кухонных дел. — Фредди, — сказала она. — Да. — Давно хотела спросить. — Спрашивай. — Ты каждый вечер оставляешь кусочек печенья на краю сцены. Я убираю утром. — Она смотрела на него. — Это для меня? Он улыбнулся. — А для кого ещё, — сказал он. Чика смотрела на это его улыбку — ту самую, только для неё — и чувствовала, как что-то тёплое и немного неловкое разворачивается в груди. Не новое. Давно знакомое. Просто теперь у него появилось имя — точнее, оно всегда было, она просто позволила себе его произнести внутри. — Горелое печенье и всё равно не уходишь, — сказала она. — Никуда не ухожу, — подтвердил он. Из коридора донёсся звук шагов — кто-то шёл в сторону кухни. Лёгкие, быстрые шаги. Мангл — она всегда ходила так, чуть торопливо, как будто куда-то спешила. Чика быстро обернулась к противню. Схватила лопатку. Начала снимать печенье с противня на тарелку. — Помоги, — сказала она Фредди. Он подошёл. Взял второй противень — тот, который ждал своей очереди, непечёный ещё. Поставил его в духовку, как она показала жестом. Когда Мангл заглянула в кухонную дверь, она увидела: Чика раскладывает печенье на тарелке, Фредди закрывает духовку. Обычная рабочая картина. — Печенье готово? — спросила Мангл. — Почти, — сказала Чика. — Бери то, что по краям тарелки. Серединки подгорели. — Ты сказала наоборот, — заметила Мангл. — Нет, правильно сказала. Серединки. Мангл взяла печенье с края тарелки. Откусила. Подняла брови. — Хорошее, — сказала она. — Конечно, — сказала Чика. — Я делала. Мангл посмотрела на Фредди. Потом на Чику. Потом на то небольшое расстояние, которое было между ними — чуть меньше обычного. Ничего не сказала. Взяла ещё одно печенье. — Спасибо, — произнесла она и ушла. Её шаги затихли в коридоре. Чика стояла с лопаткой и смотрела в противень. Потом засмеялась — тихо, в нос, сама над собой. — Что? — спросил Фредди. — Ничего, — сказала она. — Она всё поняла. — Ну и пусть, — сказал он. Чика посмотрела на него. Покачала головой — немного, с улыбкой. — Иди на сцену, — сказала она. — У тебя репетиция через полчаса. — Знаю, — сказал он. — Но сначала ещё одно печенье. — Края горелые. — Я уже сказал — ничего страшного. Он взял печенье. Уходя, остановился у двери. — Чика. — Что? — Завтра утром — на крыльце. До открытия. Я хочу сыграть тебе одну вещь, которую написал. Она смотрела на его широкую спину, на тёмные медвежьи уши, на гитару, которую он снял со стены и нёс в руке. — Во сколько? — спросила она. — В семь. Я поставлю чай. — Ты не умеешь делать чай. — Поставлю воду, — поправил он. — Ты сделаешь чай. Она не ответила. Но он уже ушёл — и оба знали, что она придёт. Чика осталась одна на кухне. Духовка гудела — второй противень уже пёкся, этот она не забудет. Запах горелого сахара всё ещё стоял в воздухе, мешаясь с ванилью следующей партии. Тарелка с печеньем стояла на столе. Она взяла одно с самого тёмного края. Откусила. Горькое. Но хорошее. Засмеялась снова — тихо, в кухонную тишину. Поставила таймер. На этот раз убедилась, что слышит его. За стеной в зале Фредди вышел на сцену. Провёл по струнам — длинный, низкий звук, прокатился по пустому залу, дошёл до кухни, проник сквозь закрытую дверь. Чика слышала его. Улыбалась над следующей партией печенья.