Глава 21: История Фокси

Дождь начался в среду ночью. Не сразу — сначала просто стало темнее за витринами, потом пришёл ветер, тихий, без направления, тот особый ветер, который бывает перед дождём и пахнет ещё не упавшей водой. Потом первые капли на стекле — редкие, случайные, как будто небо проверяло, стоит ли. Потом решило: стоит. И пошло по-настоящему. Мангл не спала. Она слышала дождь — сначала тихо, потом всё отчётливее, как он набирал силу. Барабанил по подоконнику, стекал по стеклу, заполнял тишину пиццерии тем особым, уютным шумом, который бывает только у настоящего ночного дождя. Она лежала и слушала его и думала о том, что надо спать — в пять утра тренировка, и Бонни придёт вовремя, и лодыжка сегодня немного ныла после длинного рабочего дня, и надо восстановиться. Не спалось. Не потому что ухо болело — опухоль почти сошла, три дня прошло после пятницы, Чика была права, к среде почти прошло. Просто не спалось. Мысли ходили по кругу — не тревожные, не плохие, просто ходили. Тот момент в коридоре утром субботы. Его слова — только я. Его запястье на её запястье в пятницу вечером. То, как уши у него были красными у основания там, на площадке, когда он держал её хвост. Она прокручивала это — не специально, само. Как прокручивают что-то, что не отпускает, что живёт в голове своей жизнью независимо от намерений. Бонни сказал: он медленно понимает такие вещи. Точнее, быстро понимает, но долго признаёт. Она думала о том, что значит «признаёт». Что именно он должен признать. И — это было честным вопросом — что она сама должна признать. Дождь барабанил. Она встала. Не потому что приняла решение куда идти — просто лежать стало невозможным. Взяла плед, накинула на плечи. Вышла в коридор. Коридор был тёмным — только лампочка у туалета мигала, как всегда. Она прошла тихо, в носках, по привычке придерживая рукой ухо — хотя оно уже не падало так часто, как раньше, Чика нашла ей специальные заколки, которые держали его лучше. Дошла до кухни. Налила себе воды. Выпила стоя у раковины. Смотрела в тёмное окно, в котором ничего не было видно — только капли дождя на стекле и тёмная размытая улица за ними. — Тоже не спишь. Она не вздрогнула — голос пришёл тихо, и она почему-то не удивилась. Обернулась. Фокси сидел в углу кухни — там, где стояла табуретка, та самая, на которой обычно сидел Фредди. Она не заметила его сразу — угол был тёмным, только слабый отсвет от ночника на плите давал достаточно света, чтобы видеть. Он сидел с мячом в руках — не игровым, маленьким резиновым, который лежал у него в кармане обычно. Вертел его в пальцах, не глядя. Она смотрела на него. — Давно сидишь? — спросила она. — Не считал. Она помолчала секунду. Потом взяла второй стакан, налила воды, поставила перед ним на край стола. Он посмотрел на стакан. Взял. Сделал глоток. Она вернулась к раковине. Облокотилась на край. Они сидели в тёмной кухне под звук дождя — он с мячом, она с пледом — и молчали. Это было странным. И одновременно — нестранным. Ночная кухня, дождь за окном, двое людей, которым не спится. Это было достаточным само по себе — просто быть там, не требуя от этого ничего большего. Потом она сказала — тихо, почти себе, но достаточно громко, чтобы он мог услышать: — Расскажи мне. — Что? — спросил он. — Всё, что я не знаю, — сказала она. — Чика говорит — его история, не моя. Бонни говорит — когда-то отпустил и потерял. — Она смотрела в тёмное окно. — Я не прошу рассказывать то, что не хочешь. Просто — если есть что-то, что ты хотел бы, чтобы я знала. Долгое молчание. Такое долгое, что она успела подумать, что он не ответит. Что встанет и уйдёт — как уходил всегда, когда разговор подходил к чему-то, от чего он не умел не уходить. Он не ушёл. Посмотрел на маленький мяч в своих руках. Повертел его. Потом отложил на стол рядом со стаканом воды. — Мне было девять лет, — сказал он. Голос был ровным. Не напряжённым, не усиленно спокойным — просто ровным, как бывает у людей, которые рассказывают что-то давнее, что уже не режет остро, но лежит в определённом месте и всегда знаешь где. Она не говорила ничего. Просто слушала. — Была пиццерия. Не такая как здесь — другая, меньше. Называлась «Солнечный берег». Дурацкое название — никакого берега рядом не было, просто улица и склад напротив. Но мы там жили — мама, сестра, я. — Пауза. — Мама работала там администратором. Сестра была младше меня на три года. Шесть лет ей было. Дождь за окном. — Она умела петь, — сказал он. — Сестра. Не профессионально — просто умела, от природы. Пела всегда, везде, прямо в зале иногда, и посетители слушали. Хозяева её любили за это. — Он взял стакан. Сделал глоток. Поставил. — Я тогда начинал играть в баскетбол. Там была небольшая площадка, за пиццерией. Старая, дрянная, кольцо кривое, но была. Я проводил там каждый день. Он помолчал. Мангл ждала. — В ноябре был пожар. — Голос остался ровным — она слышала это и понимала, сколько это стоит, эта ровность. — Ночью. Мы жили в подсобных комнатах, так у многих было. Я выбрался — я был на площадке той ночью, поздно, не спалось. Увидел огонь через окно, побежал к входу. — Пауза. — Мама успела выйти. Сестра нет. Тишина. Долгая, тяжёлая, живая тишина, в которой только дождь и больше ничего. — Ей было шесть лет, — повторил он. — Она пела. Мангл не двигалась. Дышала очень тихо, старалась не нарушать то, что было в этой тишине — что-то, что нельзя было нарушать. — Глаз, — сказал он. — Потерял в ту ночь. Не сразу — потом, в больнице. Стекло, когда выбивал окно. — Он коснулся повязки пальцем — короткий жест, почти неосознанный. — Мне потом говорили, что можно операцию. Частично восстановить. Дорого, но можно. Я откладываю. — Давно откладываешь? — тихо спросила она. — Несколько лет. — Почему? Он помолчал. — Потому что сначала было не на что, — сказал он. — А потом... — Он остановился. Искал слово. — Потом стало казаться, что это нечестно. Восстанавливать. Когда её нет. Мангл смотрела на него. Он не смотрел на неё — смотрел на маленький мяч на столе. Профиль в темноте: острый нос, крепкая челюсть, повязка на скуле, рыжие волосы, которые в ночном свете казались темнее. — Мама? — спросила она. — Уехала. После пожара. — Короткое. — Не смогла остаться. Я понимаю. — Куда ты пошёл? — Сначала к родственникам. Потом... — Он пожал плечами — не небрежно, просто. — Потом к другим людям. Разные места. В итоге — сюда. Фредди взял. — Фредди знает? — Знает, — сказал он. — Не всё. Достаточно. — Пауза. — Бонни знает. Чика — догадывается, я не говорил ей всего. — Он взял мяч снова. — Теперь ты знаешь. Мангл молчала. Она думала о девятилетнем мальчике на кривой площадке за пиццерией ночью, который видит огонь в окне и бежит к входу. О стекле. О шести годах и умении петь. О том, как уходит мама — не потому что не любит, просто не может остаться, и это тоже правда, которая не делает её лучше. Она думала о том, как он держит всё — площадку, команду, Фредди, Бонни, Чику — так крепко, что костяшки белеют. Потому что держать крепко — единственный способ, которым он умеет не терять. — Фокси, — сказала она. — Что. — Операция на глаз, — сказала она. — Это не нечестно. Он посмотрел на неё. — Это не нечестно по отношению к ней, — продолжила Мангл. — Она бы не хотела... — Она остановилась. — Ты сам это знаешь. Просто не позволяешь себе знать. Долгое молчание. — Может, — сказал он наконец. Это было не согласием. Не несогласием. Просто — может. Одна маленькая трещина в чём-то, что стояло давно и твёрдо. Мангл смотрела на него и думала о том, что не надо говорить больше. Иногда одного «может» достаточно. Иногда больше — это хуже. — В «Забытой звезде», — сказал он. Неожиданно — она не ждала, что он продолжит. — Что? — Там был старый автомат, — сказал он. — Я видел фотографию когда-то — в интернете, кто-то выкладывал про заброшенные места. Пиццерия называлась «Забытая звезда». — Он смотрел на неё. — Ты оттуда пришла. — Да, — сказала она. — Как там было? Она подумала секунду. — Тихо, — сказала она. — Очень тихо. Не та тишина, которая хорошая. Другая. — Она смотрела в окно. — Ржавое кольцо. Сломанные автоматы. Хозяева, которые давно перестали стараться. Был один друг — Спарки. Пёс. Он говорил, что нигде не будет лучше и незачем пробовать. — Но ты пришла сюда. — Пришла. — Почему? Она думала. — Потому что не верила ему, — сказала она. — Спарки говорил правду про то место. Но не про все места. Он знал только одно место и думал, что оно — всё. — Пауза. — Я хотела проверить. Фокси смотрел на неё. — И как? — спросил он. — Проверила? Она посмотрела на него — в тёмной кухне, под дождь, в ночь среды. На повязку, на правый глаз, который смотрел прямо. На маленький мяч в его руках. На рыжие волосы, влажные немного — он, видимо, умывался, прежде чем прийти на кухню. — Да, — сказала она. Просто. Без лишнего. Он смотрел на неё ещё секунду. Потом опустил взгляд на мяч. — В «Солнечном береге», — сказал он, — кольцо было кривое. Чуть наклонено влево, градуса три. Я научился на него бросать. До сих пор иногда беру поправку влево — рефлекс. — Маленькая пауза. — Бонни говорит, что это смешно. Что я три года компенсирую кольцо, которого нет. Мангл смотрела на него. — Не смешно, — сказала она. — Нет? — Нет. Это просто память тела. Тело помнит то, чему научилось. — Она немного помолчала. — Моё тело помнит, как бросать в спущенный мяч. Немного сильнее, чем надо для нормального. Бонни поправлял несколько раз. Он смотрел на неё. В его взгляде было что-то, чего она не видела раньше — или видела, но не узнавала. Что-то тихое и открытое, очень ненадолго, как бывает ночью в темноте, когда человек позволяет себе то, что днём не позволил бы. — Ты тоже держишь крепко, — сказал он. — Что? — Своё, — сказал он. — «Забытая звезда», старое кольцо, Спарки. Ты держишь это в себе. Не говоришь об этом. Она думала секунду. — Наверное, — сказала она. — Привычка. — Да, — сказал он. — Привычка. Они молчали снова. Дождь за окном шёл тише — не кончался, просто стал ровнее, из барабанящего превратился в шелестящий. Хороший ночной звук. — Сестру звали Лала, — сказал он. Очень тихо. — Это было прозвище. Настоящее имя длиннее, но она говорила — зови Лала. — Пауза. — Она пела, когда засыпала. Всегда. Даже когда мне казалось, что она уже спит — она ещё пела тихонько. Уже почти без звука, только губы. Мангл не говорила ничего. — Я помню это, — сказал он. — Это одна из тех вещей, которые не уходят. Как кривое кольцо. — Хорошо, что не уходит, — сказала она тихо. Он посмотрел на неё. — Хорошо? — повторил он. В голосе был не вопрос — скорее попытка понять, что именно она имеет в виду. — Она была, — сказала Мангл. — Она пела. Это правда, которая не перестаёт быть правдой. — Она смотрела на него. — Лучше помнить, чем нет. Долгое молчание. Потом — очень тихо, так тихо, что она почти не услышала: — Да. Лучше. Он взял стакан. Допил воду. Поставил. Встал — осторожно, не резко, как встают люди после долгого сидения и долгого разговора. — Иди спать, — сказал он. — В пять тренировка. — Знаю. Он взял маленький мяч со стола, убрал в карман. Пошёл к двери. Остановился у порога. Не оборачивался. Просто стоял секунду. — Мангл, — сказал он. — Что? — Спасибо. — Пауза — короткая, плотная. — Что спросила. Что не ушла когда я начал рассказывать. Она смотрела на его спину. — Всегда, — сказала она. Он вышел. Его шаги по коридору — тяжёлые, ровные. Потом затихли. Она осталась на кухне. Дождь за окном шелестел ровно. На стекле капли складывались в неровные полосы, стекали вниз. Она смотрела на них и думала о девятилетнем мальчике на кривой площадке. О девочке, которая пела засыпая. О стекле. О годах после. О том, что он сказал «спасибо» — просто, без форсирования, как говорят что-то, что стоило сказать и вот наконец сказали. Она встала. Поставила стакан в раковину. Накинула плед плотнее. Пошла в коридор. В свою комнату. Легла. Слушала дождь. В четыре пятьдесят пять, когда зазвенел будильник, она встала без усилия — как встают люди, которые на самом деле не спали, просто лежали с закрытыми глазами и думали. Заплела две косички. Завязала кроссовки — правильно, в один слой, нужный размер. Вышла в коридор. Дождь кончился. За окном под потолком небо было серым и чистым — то утреннее серое, которое предшествует свету. Площадка ждала.