Глава 20: Перевязка

Утро пришло серым. Не мрачным — просто серым, тем ровным, рассеянным светом, который бывает, когда облака закрывают небо плотно и равномерно, без просветов. Такое небо не обещало ни дождя, ни солнца — просто было, нейтральное, как фоновый шум. За витринами пиццерии улица выглядела тихой — суббота, люди спали дольше обычного, только один прохожий с собакой прошёл мимо, не поднимая головы. Мангл проснулась в четыре сорок пять. Раньше будильника — он стоял на пять, но она открыла глаза за пятнадцать минут до него и уже знала, что не уснёт. Лежала ещё немного, смотрела на потолок. Пятно сырости — остров с бухтой — смотрело обратно. Запястье. Она почувствовала это в первую секунду после пробуждения — не боль, просто память кожи. Большой и указательный пальцы. Основание ладони. Секунда, которая была слишком длинной для случайного прикосновения и слишком короткой для чего-то, что имеет имя. Она встала. Умылась. Заплела две косички — уже автоматически, как стала делать с тех пор как Бонни посоветовал. Правая держалась лучше, левая немного сбивалась у основания — она перезаплела её два раза, пока не получилось ровно. Осторожно потрогала левое ухо. Опухоль была — небольшая, мягкая, там где дёрнули вчера. Болело при нажатии, без нажатия — просто фоновое тепло, которое бывает при ушибе. Она прикинула: тренировка возможна, просто аккуратно. Не делать резких движений головой, не падать на левую сторону. Можно работать. Она вышла в коридор. Площадка в пять утра была своей — той, которую она знала теперь хорошо. Пустой, тёмной, с тремя рабочими лампами над паркетом. Дежурные огни вдоль стен. Тишина, в которой жили только холодильники за стеной и её собственные шаги по дереву. Бонни уже был там. Он сидел на скамейке и читал. Поднял голову, когда она вошла. Посмотрел на её ухо — коротко, оценивающе. — Как? — Нормально, — сказала она. — Болит, но работать можно. — Без падений на левую сторону, — сказал он. — Я знаю. Он убрал книгу. Встал. Тренировка в то утро была тихой — не по интенсивности, по атмосфере. Они работали без лишних слов, только необходимое: задача, выполнение, коррекция. Мангл двигалась аккуратно, держала голову ровнее обычного, не делала резких разворотов через левое плечо. Бонни видел это и давал задачи с поправкой — меньше разворотов влево, больше прямолинейных движений. Трёхочковый шёл лучше, чем вчера. Она это чувствовала — не только попаданиями, но и самим ощущением броска. Плечо не поднималось. Хвост не тянул назад. Что-то перестроилось изнутри — не полностью, но начало. В половине седьмого Бонни сказал: — Хватит на сегодня. Ухо береги. Она кивнула. Начала складывать мячи. — Он приходил? — спросила она. Бонни не уточнял кто. — Ещё нет, — сказал он. — Сегодня суббота. Он спит до шести, иногда до половины седьмого. Она кивнула снова. Поставила последний мяч в корзину. — Как его губа? — спросила она. — Не видел ещё, — сказал Бонни. — Но такое заживает быстро. Она взяла полотенце. Вытерла руки. — Бонни, — сказала она. — Да. — Он взял меня за запястье вчера. — Она не смотрела на него — смотрела на полотенце в своих руках. — Ничего не сказал. Просто взял и потом отпустил. Бонни молчал секунду. — Знаю, — сказал он. — Ты видел? — Нет. Но знаю. — Он убрал соломинку за ухо. — Ты хочешь, чтобы я объяснил? — Нет, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты сказал — это нормально? То, что я думаю об этом с ночи? Долгая пауза. — Нормально, — сказал Бонни просто. — Это нормально. Она выдохнула — коротко, чуть неровно. — Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Она пошла с площадки. В коридоре — тихо, серое утро за окном под потолком. Запах первой Чикиной выпечки начинал просачиваться с кухни — что-то с корицей. Субботний запах. Она шла к своей комнате. Думала о том, что надо умыться, переодеться, выйти к завтраку. Конкретные вещи. Хорошо, когда есть конкретные вещи. Дверь раздевалки — та, которая вела в мужскую часть — скрипнула. Она остановилась. Фокси вышел в коридор. Они столкнулись в буквальном смысле — не сильно, она успела остановиться за шаг, он притормозил, но они оказались очень близко. Он был после сна — волосы ещё растрёпаны, тельняшка другая, не вчерашняя, глаз прищурен от коридорного света. На нижней губе — небольшая тёмная корочка на месте вчерашнего рассечения. Заживало. Они смотрели друг на друга секунду. Эта секунда была той самой — не долгой, но плотной, как бывают секунды в тихих коридорах ранним утром, когда всё вокруг ещё спит. — Рано встала, — сказал он. — Тренировка, — сказала она. — Ухо? — Нормально. — Она чуть повернула голову — показала. — Опухоль небольшая. Пройдёт. Он посмотрел. Не долго — несколько секунд. Потом отвёл взгляд. — Холодное прикладывала? — Вчера. Горошек замороженный. — Сегодня тоже надо, — сказал он. — Утром. — Знаю. Тишина. Он стоял в коридоре, она стояла в коридоре, расстояние между ними было небольшим — шаг, может полтора. Утро было серым за окном под потолком, Чикина корица начинала быть отчётливее. — Губа заживает? — спросила она. Он коснулся её языком — коротко, рефлекторно. Поморщился чуть. — Заживает, — сказал он. — Полощи солёной водой, я говорила. — Я помню. — Несколько раз в день. — Я сказал — помню. Она кивнула. Хотела уйти — надо было уйти, это было правильно, продолжать стоять в коридоре без конкретной причины было странным. Не уходила. Он тоже не уходил. — Вчера, — начала она. Потом остановилась. — Что — вчера? — спросил он. — Ничего. — Она покачала головой. — Ничего, я просто... спасибо. Что пришёл. — Ты уже говорила. — Говорила. Просто ещё раз. Он смотрел на неё. Тот взгляд — правый глаз, прямой, с той концентрацией, которая у него, кажется, не выключалась никогда полностью. Она была под этим взглядом уже достаточно раз, чтобы не отводить своего. Смотрела обратно. — Только я, — сказал он. — Что? — не поняла она. — Имею право тебя доставать, — сказал он. — Я вчера сказал. — Пауза. — Это было правдой. Она смотрела на него. В его голосе не было мягкости. Не было того тёплого, открытого тона, которым говорят вещи, которые хотят, чтобы поняли правильно. Это было сказано так же, как он говорил почти всё — прямо, коротко, без украшений. Просто факт. Просто правда, произнесённая вслух, потому что не говорить её было хуже. Её уши дрогнули — оба. Она это почувствовала, и унять это было невозможно, потому что уши не слушались в такие моменты, это было их природой. — Хорошо, — сказала она. Тихо. Очень тихо. — Хорошо, — повторил он. Кивнул — один раз. — Иди завтракать. Он прошёл мимо неё — в сторону площадки, своим обычным маршрутом. Тяжёлые ровные шаги по коридору. Хвост покачивался. Она стояла и смотрела ему в спину. Потом на свои руки. На запястье — правое. Там, где он держал вчера. Она сжала пальцы в кулак. Разжала. Пошла к своей комнате. Завтрак в субботу был особенным. Не по меню — Чика всегда готовила одинаково хорошо, день недели не влиял на качество. Но суббота давала больше времени — никто не торопился, пиццерия открывалась на час позже, все выходили на кухню не торопясь, с тем субботним медленным утренним ритмом, который Мангл начала любить. Фредди пришёл первым — после неё, конечно, но среди остальных первым. Поставил чайник, взял гитару — просто держал, не играл, просто держал в руках. Это была его утренняя привычка, Мангл уже знала: гитара по утрам как кто-то другой держит кофе. Потом пришла Чика. Она вошла и сразу увидела Фредди с гитарой. Они посмотрели друг на друга — короткий взгляд, не долгий, просто встретились глазами. Потом Чика пошла к плите, Фредди тихо тронул струну. Мангл сидела с кружкой чая и делала вид, что изучает рисунок на столешнице. После вчерашнего разговора на кухне — она слышала только интонации через стену, не слова — что-то между этими двумя изменилось. Не драматично, не переворачивая всё. Просто стало немного светлее в пространстве между ними. Как открыли форточку в комнате, где давно не открывали. — Ухо как? — спросила Чика, не оборачиваясь от плиты. — Лучше, — сказала Мангл. — Меньше болит. — Покажи. Она показала. Чика посмотрела. — Небольшое. Заживёт к среде. — Она вернулась к плите. — Хочешь яичницу или омлет? — Омлет. — Хорошо. Потом пришёл Бонни — с книгой под мышкой, уже читал на ходу. Поставил книгу на стол, открытой страницей вниз, что было варварством с точки зрения книги, но Бонни это не беспокоило. Налил себе воды. — Фокси уже на площадке? — спросил он. — Да, — сказала Мангл. Бонни посмотрел на неё. Потом на её запястье — которое лежало на столе, ничем не примечательное. Потом снова на неё. — Хорошо, — сказал он. Только это. Мангл смотрела в свою кружку. — Вы все такие, — сказала она тихо. — Какие? — спросил Бонни. — Говорите «хорошо» и смотрите — как будто знаете всё. — Мы знаем достаточно, — сказал Бонни. — И хорошо — потому что действительно хорошо. Не «хорошо» как отговорка. — Он взял свою книгу. — Просто хорошо. Фредди на своей табуретке тихо засмеялся — в гриф гитары, почти беззвучно. Чика поставила на стол омлет. — Ешь, — сказала она Мангл. — Тренировки натощак — это плохо. — Я знаю, я уже поела до тренировки. — Поела немного. Теперь нормально поешь. Мангл посмотрела на омлет. Пышный, с сыром, с чем-то зелёным сверху — она уже знала, что это базилик, Чика клала базилик почти везде. Запах был хорошим. Она взяла вилку. За стеной, там, где площадка, раздался тихий звук — мяч о паркет. Ровный, медленный, разминочный. Тук. Пауза. Тук-тук. Она ела омлет и слушала этот звук и думала о том, что он сказал: только я имею право тебя доставать. Это было странным способом сказать что-то хорошее. Но у него был странный способ говорить хорошее. Она начинала это понимать. Майк появился на кухне в половине девятого — с планшетом, с видом человека, у которого есть новости и который не уверен, что новости понравятся. — Доброе утро, — сказал он. — Кто-нибудь видел Фокси? — На площадке, — сказала Мангл. — Хорошо. — Он посмотрел в планшет. — Значит. Вчера были гости. — Были, — подтвердила Чика коротко. — Один из них... — Майк поправил очки, — отец одного из них написал мне вечером. — Пауза. — Угрожает жалобой. Говорит, что его сына ударили. Тишина на кухне. — Его сын дёрнул меня за ухо, — сказала Мангл ровно. — И не давал Чике пройти. — Я знаю, — сказал Майк. — Я написал ему об этом. Он говорит, что это провокация и его сын просто пошутил. — Это была нехорошая шутка, — сказал Бонни, не поднимая головы от книги. — Я знаю. — Майк снова поправил очки — нервный жест, она уже знала. — В общем, юридически у нас позиция нормальная — охранник видел всё, несколько посетителей готовы подтвердить. Но я должен поговорить с Фокси. — О чём? — спросила Чика. — О том, что в следующий раз, — Майк выбирал слова, — если будет следующий раз — лучше позвать охранника. А не лично. Чика посмотрела на него. — Майк, — сказала она мягко, — он пришёл, потому что Мангл вскрикнула. Он не думал в тот момент. Он просто пришёл. — Я понимаю, — сказал Майк. — Просто... охранник. В следующий раз. — Охранник был на другом конце здания, — сказал Бонни. Всё ещё читая. — Пока добежал — прошла минута. За минуту можно много что сделать. Майк смотрел на него. Потом на Чику. Потом на Мангл. — Ты в порядке? — спросил он. — Да, — сказала она. — Ухо? — Небольшая опухоль. Пройдёт. Он покивал — с тем выражением, с которым люди кивают, когда хотят убедить себя, что всё в порядке и следующий шаг — правильный. Потом пошёл в сторону площадки. Мангл смотрела ему вслед. — Фокси не будет рад этому разговору, — сказала она. — Нет, — согласился Бонни. — Но он переживёт. — Перевернул страницу. — Майк не злится на него. Просто делает свою работу. Она кивнула. Допила чай. Встала — убрала тарелку, кружку, как привыкла. Чика уже мыла посуду, что-то напевала под нос — тихо, без мелодии, просто так. Фредди всё ещё сидел на табуретке с гитарой. Он начал играть — осторожно, одну ноту за другой, без ритма. Что-то складывалось, медленно, как складывают пазл — нота к ноте, и это начинало быть похожим на мелодию. — Новая? — спросила Мангл. Он поднял голову. Посмотрел на неё. Потом — быстро, как будто не специально — на Чику. — Новая, — сказал он. — Хорошая. — Пока не знаю, — сказал он. — Ещё собираю. Чика у раковины перестала напевать. Послушала секунду. Потом начала напевать снова — и это была та же мелодия. Та самая, которую он только что играл. Она не могла слышать её достаточно долго, чтобы запомнить — но напевала именно её, совпадая с его нотами. Фредди посмотрел на её спину. Улыбнулся — широко, для себя. Мангл тихо вышла с кухни. Майк вернулся через двадцать минут. Мангл была в коридоре — перематывала бинт на лодыжке, старая привычка, она делала это профилактически перед длинными рабочими днями. Услышала его шаги, подняла голову. — Поговорил? — спросила она. — Поговорил, — сказал Майк. Вид у него был человека, который ожидал худшего и получил просто плохое, что в некотором смысле было лучше. — Он выслушал. Не спорил. Сказал — хорошо, в следующий раз охранника. — Вот и всё? — Почти. — Майк поправил очки. — Он спросил про тебя. Как ухо. Мангл остановила руки на бинте. — Что ты ответил? — Что ты сама ответила на этот вопрос три раза утром, и каждый раз говорила, что в порядке, — сказал Майк. В его голосе появилось что-то тёплое, почти смеющееся — редкость для Майка. — Он кивнул. Продолжил тренироваться. Мангл смотрела на бинт в своих руках. — Хорошо, — сказала она. — Хорошо, — согласился Майк. Пошёл дальше по коридору — с планшетом, со своим вечным списком дел. Она докрутила бинт. Встала. В зале начинали появляться первые субботние посетители — через витрины она слышала голоса, детский смех, звон колокольчика над входной дверью. Рабочий день начинался. Она поправила правую косичку — та начинала сбиваться уже. Левую не трогала — ухо ещё болело при прикосновении. Поправила ухо. Вошла в зал. Фокси на площадке вёл мяч в одиночестве — методично, ровно. Он не обернулся, когда она вошла. Но его уши чуть развернулись в её сторону — едва заметно, на долю секунды — и вернулись обратно. Она знала это движение. Он слышал, что она пришла. Просто слышал — и всё. Она улыбнулась — чуть-чуть, краешком, сама для себя — и пошла помогать Чике раскладывать меню по столикам. Суббота начиналась.