Глава 26: Ревность

Виктор появился в воскресенье. Не первый раз — Мангл видела его раньше, несколько раз, он приходил в пиццерию как обычный посетитель. Высокий, светловолосый, с той уверенной манерой держаться, которая бывает у людей, привыкших к тому, что на них обращают внимание. Играл в баскетбол — не профессионально, но хорошо, она видела его на площадке для всех в открытые часы. Двигался грамотно, бросок был поставленным. В воскресенье он пришёл не просто поиграть. Мангл убирала столики — обычная послеобеденная уборка, тихий час, зал полупустой. Он вошёл, огляделся, увидел её. Подошёл. — Мангл, да? Она обернулась. — Да, — сказала она. — Виктор. — Он улыбнулся — открыто, без усилий. — Я видел тебя вчера на игре. Тот трёхочковый в конце — хорошо было. Она смотрела на него. — Спасибо, — сказала она. — Ты давно тренируешься? — Около двух месяцев серьёзно, — сказала она. — До этого немного в детстве. — Не скажешь, — сказал он. — Для двух месяцев очень прилично. — Он наклонился чуть, неформально, с тем видом человека, который умеет разговаривать легко. — Я веду группу по субботам — любительская, для удовольствия. Если хочешь попробовать в другой компании. Без давления. Мангл смотрела на него. — Спасибо, — сказала она. — Я подумаю. — Вот номер. — Он достал телефон, показал экран. — Напиши, если решишь. Она записала. Вежливо, без особого намерения — просто потому что отказывать без причины было неловко. Он ушёл к стойке. Она вернулась к столикам. Фокси видел это. Он был на площадке — не тренировался, просто стоял у кольца с мячом, смотрел в зал через открытую дверь. Привычка — он часто так делал, смотрел в зал во время тихих часов. Видел, как посетители приходят и уходят, как работает Мангл, как Майк перекладывает что-то за стойкой. Увидел Виктора. Видел, как тот подошёл к ней. Как она обернулась. Как говорили. Как он показал телефон, как она что-то записала. Он стоял с мячом и смотрел. Не думал ни о чём конкретном — просто смотрел. Виктор — он знал его, видел несколько раз на площадке в открытые часы. Хороший игрок. Высокий. Улыбается легко. Двигается с той уверенностью, которая нравится людям. Виктор ушёл. Мангл вернулась к столикам. Фокси отвернулся от зала. Посмотрел на кольцо перед собой. Подбросил мяч — поймал. Подбросил снова. В груди было что-то неудобное. Он попробовал его опознать — это было его привычкой, опознавать состояния, потому что неопознанное труднее контролировать. Раздражение — нет, не совсем. Тревога — нет. Что-то острее и одновременно тупее, что-то, что сидело где-то между рёбрами и мешало дышать ровно. Он бросил в кольцо. Попал. Поймал на отскоке. Опять в грудь — то же самое. Тупое, острое, неудобное. Он не стал называть это словом. Просто продолжал работать. Но работа шла плохо. Через двадцать минут он бросил мяч в корзину — резче, чем нужно — и ушёл с площадки. Чика встретила его в коридоре. Она несла что-то с кухни — поднос, как всегда — и остановилась, когда он прошёл мимо. Посмотрела на его спину. На то, как он идёт — чуть быстрее обычного, с той скованностью в плечах, которая у него бывала редко, но она знала что это значит. — Фокси, — сказала она. — Что, — не оборачиваясь. — Видел Виктора? Пауза. — Видел. — И? Он остановился. Не обернулся — просто стоял, спиной к ней. — Ничего, — сказал он. — Хорошо, — сказала Чика. Ровно, без интонации. — Просто хотела спросить. Он пошёл дальше. Она смотрела ему вслед. Потом — в сторону зала, где Мангл убирала столики. Потом поставила поднос, достала телефон, написала Бонни: «Нужен ты». Бонни ответил через минуту: «Иду». Бонни нашёл Фокси в раздевалке. Сидел на скамейке — не устало, не расстроенно, просто сидел. Смотрел в пол перед собой. Маленький резиновый мяч — тот, который всегда был в кармане — крутил в пальцах. Бонни вошёл. Сел рядом на скамейке — не вплотную, на достаточном расстоянии. Молчал. Это было его методом — молчать рядом и ждать, пока человек сам не начнёт. Это работало почти всегда. Фокси молчал три минуты. Потом сказал: — Виктор говорил с ней. — Знаю, — сказал Бонни. — Она записала его номер. — Знаю. Молчание. — И что? — спросил Фокси. Не агрессивно — просто. — Ничего, — сказал Бонни. — Он предложил ей поиграть в его любительской группе. По субботам. — Она пойдёт? — Не знаю. Она сказала — подумаю. Фокси крутил мяч в пальцах. Смотрел в пол. — Он ей понравился, — сказал он. Не вопросом. Бонни посмотрел на него. — С чего ты взял? — Она улыбалась. — Она улыбается всем, — сказал Бонни. — Это её природа. Она вежливая. — Другая улыбка. — Фокси. — Я видел. Бонни помолчал. — Ты ревнуешь, — сказал он. Пауза. — Нет, — сказал Фокси. — Да, — сказал Бонни. Спокойно, без нажима. — Ты ревнуешь. Это нормально. Не надо делать вид, что нет. Долгое молчание. Фокси перестал крутить мяч. Держал его в сжатом кулаке. — Я не умею с этим, — сказал он. Тихо. Это стоило ему чего-то — говорить это вслух. — Не знаю что делать. — С ревностью? — С тем, что я чувствую вообще. — Он встал — резко, как встают от избытка чего-то, что требует движения. Прошёл к стене, повернулся. — Я не привык. Мне не нравится не привыкать к чему-то. Бонни смотрел на него — спокойно, как всегда. — Это не проблема, которую надо решать, — сказал он. — Тогда что? — Это просто есть, — сказал Бонни. — Ты чувствуешь — значит, важно. Значит, она важна. — Пауза. — Ревность говорит о том, что ты боишься потерять что-то, что тебе важно. — Я не боюсь. — Фокси. — Я сказал — не боюсь. — Ты боишься, — повторил Бонни ровно. — И в этом нет ничего плохого. Бояться потерять важное — это нормально. Ненормально — делать из этого страха что-то, что навредит. Фокси смотрел на него. — Что это значит? — Это значит — не говори ей ничего сегодня, — сказал Бонни. — Подожди, пока не поймёшь, что именно хочешь сказать. — Пауза. — Потому что если ты придёшь к ней сейчас с тем, что у тебя в груди — скажешь что-нибудь лишнее. И это будет хуже, чем Виктор с его группой. Фокси молчал. — Она твоя, — сказал Бонни тихо. — Ты это знаешь. Она это знает. — Пауза. — Виктор этого не знает. Но это не проблема Виктора. Долгое молчание. — Как ты так говоришь? — спросил Фокси. В его голосе было что-то похожее на искреннее недоумение. — Как ты всегда знаешь, что сказать? — Я наблюдатель, — сказал Бонни. — У меня было много времени смотреть на людей. — Он встал. — Иди на площадку. Работай. Это поможет. — Работа всегда помогает? — Тебе — да, — сказал Бонни. — Я тебя знаю три года. Он вышел. Фокси остался один в раздевалке. Стоял у стены, с маленьким резиновым мячом в руке. В груди всё ещё было то самое — тупое, острое, неудобное. Не меньше стало от разговора с Бонни. Но он знал теперь, что это такое. Ревность. Страх потерять. Он не привык называть вещи своими именами в этой области — не привык потому что давно запретил себе иметь что-то в этой области, что могло бы потеряться. Проще не иметь, чем иметь и потерять. Но она была. Она была уже достаточно давно и достаточно реально, чтобы страх потерять тоже стал реальным. Он сжал мяч. Потом разжал. Пошёл на площадку. Мангл увидела его вечером — за ужином. Он пришёл позже обычного, сел на своё место — рядом с ней, как стало привычным за последние недели. Поел молча. Не смотрел в её сторону чаще, чем обычно, но что-то в нём было закрытым — та самая закрытость, которую она уже умела замечать. После ужина, когда все расходились, она задержалась. — Фокси. Он остановился у двери. — Что. — Что-то случилось? — Нет. — Ты молчал весь ужин. — Я всегда молчу на ужин. — Не так. Он обернулся. Посмотрел на неё. Она смотрела на него — прямо, с тем спокойным ожиданием, которое не давило, но и не отступало. — Виктор, — сказал он наконец. Одним словом. Она думала секунду. — Ты видел, — сказала она. — Видел. — И? Молчание. — Ты записала его номер, — сказал он. — Он предложил поиграть в любительской группе, — сказала она ровно. — По субботам. Я сказала — подумаю. — Пойдёшь? Она смотрела на него. — Нет, — сказала она. — Почему? — Потому что не хочу, — сказала она просто. — У меня есть тренировки. У меня есть площадка. У меня есть ты и Бонни. Зачем мне чужая группа? Он молчал. — Фокси, — сказала она. — Что. — Если ты хочешь что-то сказать — скажи прямо. — Она смотрела на него. — Ты умеешь говорить прямо. С остальным иногда трудно, но прямо — умеешь. Долгое молчание. Потом он сделал шаг к ней. Один шаг — и расстояние между ними стало совсем небольшим. Он смотрел на неё — тем взглядом, который она знала, который был его настоящим взглядом, без защиты, без дистанции. — Мне не понравилось, — сказал он. — Что он с тобой говорил. — Почему? — Потому что я... — Он остановился. Выдохнул. — Потому что это не просто разговор. — Откуда ты знаешь? — Вижу людей, — сказал он. — Как он на тебя смотрел. Это не просто любительская группа. Она думала об этом. — Может, ты прав, — сказала она. — Но это не важно. — Она смотрела на него. — Потому что я не смотрела на него так же. Тишина. — Как? — спросил он. — Как смотрю на тебя, — сказала она. Это вышло просто. Может быть, слишком просто — без подготовки, без построения. Просто правда, произнесённая потому что это была правда и потому что он стоял так близко и смотрел так, что не говорить было сложнее, чем говорить. Он молчал. Долго молчал. Потом поднял руку — медленно, осторожно — и коснулся её щеки. Кончиками пальцев, лёгким движением. Не убирал. Просто держал. Она не двигалась. — Я ревновал, — сказал он. Тихо. — Бонни сказал мне, что это так называется. — Я знаю, что это так называется, — сказала она. — Я не умею с этим. — Я знаю. — Но это было, — произнёс он. — Есть. — Пауза. — Это не удобно. — Нет, — согласилась она. — Но это есть. — Да. Его пальцы у её щеки — тёплые, лёгкие. Она чувствовала их и думала о том, что это было его языком снова — не словами, а руками. Не «ты важна для меня», а вот это. Вот так. — Мангл, — сказал он. — Что? — Не ходи к нему в группу. — Я сказала — не пойду. — Я знаю что сказала, — произнёс он. — Я просто говорю тоже. — Пауза. — Я прошу. Она смотрела на него. Он просил редко. Она знала это достаточно хорошо — он говорил, констатировал, объяснял, иногда требовал. Но просил — редко. Это требовало чего-то другого от него, что давалось с трудом. — Хорошо, — сказала она. — Хорошо? — Не пойду, — подтвердила она. — Обещаю. Его пальцы убрались от её щеки. Но он не отошёл — остался на том же расстоянии, ничего. Смотрел на неё. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что сказала как смотришь. Она чуть улыбнулась. — Ты тоже мог сказать, — заметила она. — Я говорю, — сказал он. — По-своему. — Я знаю. — Она помолчала. — Но иногда словами тоже можно. Он думал секунду. — Иногда, — согласился он. — Не сегодня. — Не сегодня, — приняла она. — Хорошо. Он кивнул. Потом — неожиданно, быстро, прежде чем она успела что-то ожидать — наклонился и коснулся губами её виска. Не поцелуй — почти. Касание, короткое, тёплое, едва ощутимое. Выпрямился. — Спать иди, — сказал он. Хрипловато, голос был чуть ниже обычного. — Ты тоже. — Угу. Он вышел первым. Она осталась у стола в пустой кухне. Рука сама потянулась к виску — там где было его касание. Она не трогала — просто поднесла руку и остановила в воздухе. Потом опустила. Из коридора — его шаги. Тяжёлые, ровные. Мимо её двери. Остановились секунду. Пошли дальше. Она улыбнулась — по-настоящему, широко, в пустую кухню. Потом выключила свет и пошла спать. Утром Виктор пришёл снова. Он заказал кофе у стойки. Мангл работала в зале — протирала поверхности, расставляла меню. Он увидел её, поднял руку в приветствии. Она кивнула. Продолжила работать. Он сидел с кофе, что-то читал в телефоне. Через двадцать минут ушёл — не подходил, не говорил. Она проводила его взглядом. Обычный человек. Хороший игрок. Предложил хорошую вещь — играть в группе, развиваться. Она не собиралась туда идти. Не потому что Фокси попросил — хотя он попросил, и это было важным. А потому что сама не хотела. У неё было всё, что нужно. Площадка, которую она знала наизусть. Бонни, который учил. Команда, которая начинала её принимать. И Фокси. Который стоял вчера в раздевалке с тем, что называется ревностью, и не умел с этим, и всё равно пришёл сказать прямо. Который касался её виска и уходил, потому что остаться было бы слишком. Который медленно учился быть рядом. Она взяла следующее меню. Поставила на стол. С площадки — звук мяча. Ровный, методичный. Его тренировка. Тук. Тук-тук. Она работала и слушала и думала о том, что этот звук был её звуком тоже теперь. Не только его — её. Это было хорошим.