Глава 27: Свидание в пиццерии

Идея пришла к ней в среду вечером. Не как план — как ощущение. Она сидела на кухне после закрытия с кружкой чая, Чика мыла посуду, из зала доносились последние звуки уборки. Обычный конец обычного дня. И вдруг она подумала: они никогда не были вдвоём просто так. Не в коридоре случайно, не на крыльце после пятницы, не в ночной кухне во время дождя. По-настоящему вдвоём — намеренно, с пространством, с временем, без причины кроме самого этого. Она подумала об этом и решила. Не сразу — она обдумывала это остаток среды и весь четверг. Как сказать. Нужно ли вообще говорить — может, просто сделать. Что именно сделать. Он не любил помпезности и заготовленных сцен, это она знала хорошо. Ничего с воздушными шарами и специальным освещением. Просто место и время и он. К пятнице она знала, что именно. Нашла его на площадке — в три часа дня, между командной тренировкой и личной работой, тот короткий промежуток когда он обычно просто сидел у борта с водой. Она подошла. Встала рядом. — В субботу, — сказала она. — Вечером. После закрытия. Он посмотрел на неё. — Что — в субботу? — Приходи в зал, — сказала она. — В одиннадцать вечера. Я приготовлю. Молчание. — Что приготовишь? — спросил он. — Увидишь. Он смотрел на неё. Пытался прочитать — она видела это, он всегда пытался читать наперёд. — Это... — Он остановился. — Как называется то, что ты предлагаешь? — Свидание, — сказала она спокойно. — Если хочешь так называть. Тишина. Долгая, плотная, живая. Потом он сказал — медленно, как говорят слово первый раз вслух: — Свидание. — Да. — В пиццерии. — После закрытия. В зале. Нас двое. Он думал. Она видела, как что-то работает у него внутри — не сомнение, скорее непривычность. Он не умел принимать такие вещи быстро. Она знала это и ждала. — В одиннадцать, — сказал он наконец. — В одиннадцать. — Хорошо. Она кивнула. Пошла обратно — спокойно, не торопясь, как уходят люди которые сказали что хотели и теперь идут дальше. За спиной она слышала — мяч ударился о паркет. Потом ещё раз. Он вернулся к работе. Но сначала — она была почти уверена — он смотрел ей вслед. Субботний день тянулся. Она работала как обычно — столики, посетители, помощь Чике в обед. Но под всем этим шёл тихий параллельный поток — она думала о вечере. Не тревожно, не с нервным предвкушением. Просто думала. Что именно сделает, как расставит, что скажет или не скажет. Чика поняла всё без слов — она всегда понимала. В три часа, когда они были вдвоём на кухне, она сказала: — Сегодня что-то планируешь? — Да, — сказала Мангл. — Вечером? — После закрытия. Чика мыла овощи. Не обернулась. — Нужна помощь? Мангл думала секунду. — Можно попросить тебя кое-что приготовить? — сказала она. — Что-то простое. Не ужин — что-то небольшое. Что хорошо есть руками. Чика наконец обернулась. Посмотрела на неё — с тем выражением тепла и абсолютного понимания, которое было её природой. — Есть одна идея, — сказала она. — Что? — Маленькие пиццы, — сказала Чика. — Разные. Можно делать самим — я приготовлю тесто и начинки, а вы раскатываете и кладёте сами. Это весело. — Пауза. — И не слишком официально. Ты же не хочешь слишком официально? Мангл смотрела на неё. — Это идеально, — сказала она. — Знаю, — сказала Чика просто. — Тесто поставлю сейчас. К одиннадцати подойдёт. — Ты не будешь спать? — Я буду спать, — сказала Чика. — Тесто само подойдёт, я его оставлю в холодильнике. Начинки нарежу и накрою. Духовку разогреешь сама — я покажу как. — Ты меня учила. — Напомню, — сказала Чика. — На всякий случай. Мангл хотела сказать спасибо, но Чика уже повернулась к плите с видом человека, у которого есть дело. Это тоже был её язык — делать, а не ждать благодарности. В половине одиннадцатого Мангл вышла в зал. Пиццерия после закрытия была особенной. Не пустой — она была полна теми вещами, которые не уходят когда уходят люди: запахом горячего теста и карамели который впитался в стены за годы, отблесками дежурных ламп на столешницах, тем тихим гулом холодильников который она знала наизусть. Она включила несколько ламп — не все, только те, что над ближними столиками и над стойкой. Не слишком ярко, не слишком темно. Нашла в кладовке маленькие подсвечники — те же, что Чика иногда ставила на столики по пятницам. Поставила два на один из ближних столиков. Зажгла. Принесла с кухни тесто — Чика оставила всё как обещала, аккуратно, с записками: «ТЕСТО — дать постоять 10 минут при комнате», «НАЧИНКИ — вот этот контейнер томатный, вот этот белый», «ДУХОВКА — 220 градусов, таймер 12 минут». Она улыбнулась запискам. Поставила контейнеры на стол рядом с подсвечниками. Нашла скалку. Нашла маленькие круглые формы для теста. Поставила два стакана воды — холодная из холодильника, с лимоном, она помнила что он иногда пил воду с лимоном. Потом отошла. Посмотрела. Простой стол с двумя свечами и ингредиентами для пиццы. Ничего лишнего. Ровно одиннадцать. Скрипнула дверь — та, что вела из коридора в зал. Она обернулась. Фокси стоял в дверях. Не в форме — в обычном: тёмные брюки, другая тельняшка, без полос, просто тёмно-синяя. Волосы пригладил — она видела попытку, и снова — как тогда на первом ужине — результат был частичным, рыжие пряди всё равно делали что хотели. Повязка на запястье, как всегда. Он смотрел на стол. На свечи. На контейнеры с начинками. — Пицца, — сказал он. — Маленькие, — сказала она. — Будем делать сами. Я попросила Чику приготовить тесто и начинки. Он смотрел на стол ещё секунду. Потом на неё. — Ты умеешь делать пиццу? — спросил он. — Нет, — призналась она. — Но Чика оставила инструкции. Что-то в его лице изменилось — не улыбка, но близко. То самое движение уголков губ, которое она видела редко и которое каждый раз было неожиданным. — Хорошо, — сказал он. — Садись. Он сел. Посмотрел на воду с лимоном. Взял стакан. Сделал глоток. Она разогрела духовку — нашла панель, нажала нужные кнопки. Потом вынула тесто из холодильника, поставила на стол, дала постоять как написала Чика. Они сидели и ждали пока тесто дойдёт. — Ты часто так делаешь? — спросил он. — Что именно? — Планируешь. — Он кивнул на стол. — Продумываешь. — Стараюсь, — сказала она. — Но не всегда получается. Иногда просто делаю. — Это было и тем и другим, — сказал он. — И планированием и просто. — Как ты определил? — Свечи — это планирование, — сказал он. — Маленькие пиццы которые делаешь сам — это просто. Она смотрела на него. — Хорошо определил, — сказала она. — Я наблюдатель, — сказал он. Интонация была той, которой он иногда цитировал Бонни — без обозначения цитаты, просто. Она засмеялась — тихо. — Это слова Бонни, — сказала она. — Он часто говорит правильные вещи. — Ты ему не говори. — Он знает. Десять минут истекли. Тесто было готово. Делать пиццу оказалось сложнее, чем она ожидала. Тесто не хотело раскатываться ровно — оно тянулось и съёживалось, уходило в стороны, прилипало к скалке. Она пыталась, оно сопротивлялось. Фокси наблюдал первые две минуты, потом сказал: — Дай. — Я сама, — сказала она. — Ты рвёшь. — Я не рву. — Вот здесь, — он указал пальцем на край теста где оно начинало истончаться. — Слишком много давишь. — Откуда ты знаешь как раскатывать тесто? — Я жил в разных местах, — сказал он. — Иногда приходилось готовить самому. — Пауза. — Дай. Она дала скалку. Он взял тесто в руки. Не скалкой — руками, начал растягивать от центра к краям. Медленно, равномерно. Тесто слушалось — оно растягивалось правильно, сохраняя толщину. — Вот так, — сказал он. — Не давить, растягивать. Оно само идёт, не надо заставлять. Она наблюдала. — Ты хорошо это делаешь, — сказала она. — Я всё делаю хорошо, — сказал он. Без интонации, просто факт. Потом посмотрел на неё — и что-то в его взгляде было почти смешливым. — Это не хвастовство. Просто я не умею делать что-то плохо. — Падение со скамейки в раздевалке в прошлый вторник, — сказала она. Он посмотрел на неё. — Ты видела? — Случайно, — сказала она. — Дверь была приоткрыта. — Это была скамейка, а не я. Она стояла не там. — Конечно. Он вернул ей тесто — растянутое, ровное, правильной формы. Почти круглое. Она взяла. — Теперь томатный? — спросила она, кивая на контейнеры. — Сначала белый, — сказал он. — Или томатный. Как хочешь. — Чика написала — этот томатный, этот белый. — Она открыла первый. Понюхала. — Это томатный. — Тогда томатный. Она намазала соус — неровно, с более толстым слоем в центре. Он смотрел, не комментировал. Она выровняла немного. Взяла начинки — Чика нарезала разное: сыр, помидоры, оливки, базилик, что-то ещё под крышкой которую она не открыла. — Что сюда? — спросила она. — Всё что хочешь, — сказал он. — Это твоя пицца. — А твоя? — Сейчас сделаю. Он взял второй кусок теста. Начал растягивать — тоже руками, так же легко и правильно. Она смотрела на его руки — большие, с широкими ладонями, с теми самыми ссадинами на костяшках которые она знала уже хорошо. Руки, которые держали мяч каждый день. Которые чинили автоматы двумя пальцами. Которые касались её щеки и её виска и её запястья. — Что смотришь? — спросил он, не поднимая взгляда. — На руки, — сказала она честно. Он помолчал. — И что? — Они умеют много, — сказала она. — Это интересно. Он не ответил. Продолжал растягивать тесто. Но уши у него — она видела — чуть потемнели у основания. Она улыбнулась. Вернулась к своей пицце. Они работали — каждый над своей. Она накладывала начинки методично: сыр слоем, потом помидоры, потом оливки. Он делал иначе — открыл ту закрытую крышку которую она не открывала, там оказалось что-то пряное с грибами, намазал белый соус тонко, положил пряное. — Ты знал что там? — спросила она. — Нет. Просто попробовал. — Пауза. — Чика всегда делает что-то с грибами. Это она. — А это? — Она указала на свои оливки. — Это ты, — сказал он. — Что значит «это ты»? — Ты любишь оливки, — сказал он. — Ты всегда берёшь их с тарелки с закусками когда они есть. — Пауза. — Ещё ты любишь ананасы на пицце, лимон в воде и имбирное печенье. Это я знаю точно. Мангл смотрела на него. — Ты меня изучаешь, — сказала она. — Я наблюдаю, — поправил он. — Это одно и то же. — Нет. Наблюдение — это просто смотреть. Изучение — это намерение. — Небольшая пауза. — У меня нет намерения. Я просто вижу. — И запоминаешь. — Да. Она смотрела на него несколько секунд. Потом сказала тихо: — Расскажи мне что-нибудь ещё. Что ты видишь. Он поднял взгляд от теста. — Зачем? — Интересно, — сказала она. — Что ты замечаешь. Про меня. Долгое молчание. Он смотрел на неё — тем прямым взглядом, который она теперь могла выдерживать совсем долго. — Ты поправляешь ухо каждый раз когда думаешь о чём-то важном, — сказал он. — Не потому что оно падает — иногда поправляешь когда оно на месте. Просто жест. — Пауза. — Когда тебе неловко — смотришь вправо. Не влево, всегда вправо. — Ещё пауза. — Когда тебе хорошо — ты не улыбаешься широко. Ты чуть приподнимаешь уголки. Маленькая улыбка. Но это настоящая. Мангл слушала его. — Ещё, — сказала она. — Ты говоришь «знаю» когда на самом деле думаешь, — сказал он. — Это не ложь — ты думаешь, что знаешь. Но потом думаешь глубже. — Пауза. — Это я заметил ещё в начале. — В начале ты на меня не смотрел. — Я смотрел, — сказал он. — Просто иначе. Она думала об этом. — Как иначе? — Краем, — сказал он. — Когда думал, что не смотрю. Тишина — тёплая, живая, ночная. — Я тоже, — сказала она. Он поднял взгляд. — Краем, — объяснила она. — Думала что не смотрю. Но смотрела. Что-то в нём — в том как он дышал, в том как держал тесто в руках — изменилось на секунду. Он не ответил. Просто смотрел на неё. Потом вернулся к тесту. — Духовка горячая? — спросил он. Она проверила — лампочка горела. — Готова. Они положили пиццы на противень — рядом, её с оливками и его с грибами. Она открыла духовку, задвинула противень. Поставила таймер как написала Чика — двенадцать минут. Двенадцать минут. Они сели обратно за стол. Свечи всё ещё горели — ровно, без сквозняка. Мангл смотрела на огонь. Думала. — Фокси, — сказала она. — Что. — В ту ночь во время дождя. Когда ты рассказал про Лалу. — Она смотрела на свечу. — Ты потом пожалел? Долгое молчание. — Нет, — сказал он. — Никогда? — Никогда, — повторил он. Твёрдо. — Я не говорю то, о чём жалею. Я говорю мало, но то что говорю — не жалею. Она посмотрела на него. — Хорошо, — сказала она. — Ты беспокоилась об этом? — Немного. — Она была честной. — Иногда думала — может, пожалел, может, стало неловко. Что он рассказал мне то, что не хотел рассказывать. — Я хотел, — сказал он. — Иначе бы не рассказал. — Я знаю теперь. — Знаешь или думаешь? Она засмеялась — коротко. — Знаю, — сказала она. — По-настоящему знаю. Не думаю. Он кивнул. Взял воду с лимоном. Сделал глоток. — А ты? — спросил он. — Что — я? — «Забытая звезда». Спарки. — Он смотрел на неё. — Ты рассказала мне тогда. Потом пожалела? Она думала. — Нет, — сказала она. — Просто... — Она остановилась. — Иногда думала, что ты не запомнил. Что это прошло мимо. Что тебе было неинтересно. — Я запомнил всё, — сказал он. — Знаю. — Ты говоришь «знаю» — но думала иначе. — Теперь знаю, — поправила она. Пикнул таймер. Они оба посмотрели на духовку. Потом друг на друга. Она встала. Взяла прихватки — те, что Чика оставила рядом. Открыла духовку. Запах вырвался сразу — горячий, насыщенный, правильный. Золотистое тесто по краям, пузырящийся сыр, что-то румяное сверху. Она вынула противень, поставила на подставку. Они стояли рядом и смотрели на пиццы. — Твоя лучше выглядит, — сказала она. — У меня опыта больше. — Я видела как ты падал со скамейки. — Это было другое. Она разрезала свою — простым ножом, на четыре части. Взяла кусок. Подула. Откусила. Горячо. Тесто было хорошим — Чикиным, это чувствовалось сразу. Оливки дали солёную ноту, помидоры кислую, сыр тянулся. — Вкусно, — сказала она с удивлением в голосе. — Ты удивляешься. — Я не умею готовить. — Тесто было Чики, — сказал он. — Всё равно. Я собрала и запекла. — Да, — согласился он. — Сама. Он разрезал свою. Взял кусок. Попробовал — серьёзно, как пробуют что-то, что сделали и хотят оценить честно. — Хорошо, — сказал он. — Лучше моей? Он посмотрел на её пиццу. Потом взял кусок оттуда — не спросив, просто взял. Она смотрела на это с лёгким удивлением. — Можно? — спросила она. — Ты уже взял. — Пробую, — сказал он. Откусил. — У тебя лучше. — Серьёзно? — Оливки с помидорами. — Он подумал. — Кислое и солёное. Хорошее сочетание. Она взяла кусок с его пиццы — тоже не спрашивая. Попробовала. — Твоя тоже хорошая, — сказала она. — Пряные грибы сладковатые немного. — Чика кладёт мёд в маринад, — сказал он. — Я знал что там будет сладкое. Они ели стоя у стола — не садились, просто ели, брали куски то со своей то с чужой тарелки. Это получилось само, без обсуждения — просто так удобнее, так ближе, и разделять было незачем. Свечи горели. За окном пиццерии тёмная ночная улица — фонарь на углу, пустые тротуары, далёкий звук машины. Весь зал был их — пустой, тихий, с дежурными лампами вдоль стен и двумя свечами на столике. — Хорошее место для свидания, — сказал он. Она посмотрела на него. — Ты мне льстишь? — Нет, — сказал он. — Просто говорю. Это хорошее место. — Пауза. — Твоё место. — И твоё. — И моё, — согласился он. Они доели. Поставили тарелки на стойку — потом уберут, не сейчас. Остались у столика со свечами. Сели — не за стол, на подоконник рядом с окном, он оказался достаточно широким. Рядом, плечо к плечу почти. Фокси смотрел в тёмное окно. Мангл смотрела на свечи. — Расскажи мне что-нибудь, — сказала она. — Что именно? — Что хочешь, — сказала она. — Не важно что. Просто говори. Он думал несколько секунд. — В семь лет, — начал он, — я первый раз увидел профессиональную игру. Не вживую — по телевизору в баре, куда мама зашла с кем-то. Я сидел у стойки на высоком стуле и смотрел на экран. — Пауза. — Там был один игрок. Маленький — ниже всех на площадке, намного. Но двигался так, что большие не успевали. Читал игру раньше всех. Просто знал куда идти до того как туда шёл мяч. — Ты хотел быть как он? — Нет, — сказал Фокси. — Я хотел понять как он это делает. — Небольшая пауза. — Потом я понял что он не думает об этом. Просто чувствует. — Он смотрел в окно. — Вот тогда я начал по-настоящему тренироваться. Не чтобы забивать — чтобы научиться чувствовать. — И научился? — Иногда, — сказал он. — Не всегда. Когда всё идёт правильно — чувствую. Когда что-то мешает — нет. — Пауза. — В этом году чаще чувствую. Она смотрела на него. — Что изменилось? Он помолчал. — Ты пришла, — сказал он просто. — Ты стала на площадку и начала работать. И от этого что-то изменилось в том как я понимаю площадку. — Как? — Я начал видеть её как... — Он искал слово. — Как место где двое. Не один. — Пауза. — Раньше я один был и думал — это правильно. Потом ты начала приходить утром и это стало другим. Другое — не плохое. Просто другое. Мангл слушала и думала о том что он говорил — не украшенно, не аккуратно, просто как думал. Это была его природа — говорить то что есть без обёртки, и иногда это было острым и неудобным, а иногда — вот так. Просто. Точно. Тем точнее что без обёртки. — Фокси, — сказала она. — Что. — Мне хорошо с тобой. Тишина. Не долгая — несколько секунд. Потом он повернул к ней голову. Посмотрел. — Мне тоже, — сказал он. Тихо. Без обёртки. Она смотрела на него — на правый глаз, который смотрел на неё прямо. На рыжие волосы, которые в свете свечей были медно-тёплыми. На повязку, на шрам краешком за ней. На губу — та зажила, следа почти не осталось. Она подняла руку. Медленно — так же как он всегда двигался в такие моменты, проверяя. Коснулась его щеки — ладонью, лёгко. Он замер. Не отстранился. Его уши потемнели у основания — она видела это и уже не удивлялась. — Можно? — спросила она тихо. — Да, — сказал он. Она наклонилась к нему — медленно, давая время — и коснулась губами его щеки. Мягко. Несколько секунд. Потом отстранилась. Он сидел очень тихо. Дышал неровно — совсем немного, едва заметно. Потом повернулся к ней. Посмотрел — долго, серьёзно, с той внимательностью которая была его природой. Как будто убеждался в чём-то. Потом наклонился сам — немного неловко, непривычно, первый раз — и коснулся её губ своими. Короткое. Осторожное. Настоящее. Отстранился. Молчал. Она тоже молчала. Свечи горели. Где-то далеко машина проехала по ночной улице. — Ты никогда раньше... — начала она. — Нет, — сказал он. — Я поняла. — Это было... — Он остановился. Потом — тихо: — Хорошо. Она улыбнулась — той самой маленькой улыбкой, которую он описал ей раньше сегодня вечером. Настоящей. — Да, — сказала она. — Хорошо. Они сидели на подоконнике в тёмном ночном зале со свечами на столике. Рядом — ближе чем плечо к плечу теперь, почти прислонившись. Его рука лежала на подоконнике рядом с её рукой — не взял, просто рядом. Потом она положила свою руку на его. Он не убрал. Просто накрыл её своей сверху — осторожно, как накрывают что-то хрупкое. Они сидели вот так долго — молча, в ночной тишине пиццерии, в свете двух свечей. Говорить не нужно было. Всё что надо было сказано — и словами и не словами. Свечи догорали медленно. Пицца на тарелках остыла — они забыли про остатки. Ночь за окном была тихой. Хорошей ночью.