Личная жизнь

             Утро следующего дня встретило Максима тяжелой головной болью и противным серым светом, сочившимся сквозь жалюзи. Он пришёл на работу за час до начала, надеясь хоть немного побыть в тишине, разложить факты по полочкам без посторонних. Но едва он успел включить компьютер и развернуть папку с материалами дела, как дверь скрипнула.       Ангелина вошла без стука, устроилась на своем стуле, забросив ногу на ногу, достав блокнот, и уставилась на мужчину своими зеленеющими глазами.  — Доброе утро, — сказала она спокойно.       Максим промолчал. Он даже не поднял головы, продолжая гипнотизировать монитор. — Значит, доброе молчание, — констатировала женщина, открывая блокнот. — Хорошо. Я тоже могу молчать.       И она замолчала. Левин скрипел мышкой, открывал и закрывал файлы, делая вид, что занят, но на самом деле он просто не хотел с ней разговаривать. Вчерашний вечер с Руденко всё ещё вспоминался. Эта женщина влезла в его жизнь, в его расследование, и теперь делала вид, что имеет на это право.       «Больная», — подумал Максим, мельком взглянув на неё. Сидит, строчит что-то в своём блокноте. Теневая плесень, магия, сущности. Как вообще можно верить в такую чушь? Взрослый человек, с высшим образованием, наверное, а несёт какую-то околесицу. Может, у неё крыша поехала после какой-то травмы? Или это такой способ привлечь внимание?       Он перевёл взгляд на разложенные на столе фотографии. Мальчик на площади. Охранник в особняке. Подростки. Что их связывает, кроме этого чёртового фотоаппарата? Убийцы — совершенно разные люди, без связей друг с другом, без мотивов. Бомж, который не мог нанести тот удар. Женщина, зарезавшая мужа. А теперь мужик, разорвавший ребёнка на глазах у толпы.       Левин потёр виски. Факты совсем не складывались. И это бесило больше всего. Он привык, что в любом деле есть логика, есть ниточка, за которую можно потянуть. А здесь — пустота. Словно кто-то нарочно заметает следы, но не обычным способом, а каким-то... другим. — Думаешь об этом? — неожиданно спросила Ангелина, не отрываясь от блокнота.       Максим дёрнулся, но снова промолчал. — О том, что ничего не сходится, — продолжила она, словно не замечая его бойкота. — О том, что у тебя нет ни одной здравой версии. — Я думаю о работе, — отрезал он, не глядя на неё. — И о том, что некоторые люди мешают мне эту работу делать.       Изосимова хмыкнула, но промолчала. В кабинете снова повисла тишина. Максим уставился в монитор, но мысли путались. Он прокручивал в голове показания свидетелей, отчёты криминалистов, данные с камер. Ничего. Пусто. Убийца с площади словно сквозь землю провалился. Парк прочесали вдоль и поперёк — ни следа. Свидетелей нет — его никто толком и не разглядел. Толпа в шоке, все смотрели на мальчика, а не на убийцу. — Так, — начал он, сам не зная зачем, обращаясь к пустоте, — а если предположить, что у этих убийц был сообщник? Кто-то, кто их координировал? Тогда можно было бы... — Нельзя, — перебила женщина, не дав ему договорить. — Потому что нет никаких следов сообщника. Ни звонков, ни встреч, ни общих знакомых. И эти двое — бомж и та женщина — вообще никогда не пересекались. И с мужиком с площади, скорее всего, тоже.       Максим сжал зубы. Она опять лезет не в своё дело. — Я не с тобой разговариваю, — буркнул он. — А я с тобой, — парировала Ангелина. — И скажу больше: ты ищешь не там. Преступник не оставляет следов, потому что его нет в том смысле, в каком ты ищешь. — Замолчи, — процедил Левин. — Вот просто сейчас сиди молча и не открывай рот. Я не хочу слушать про твою плесень. — Так я и не говорю про плесень, — женщина пожала плечами. — Я говорю про то, что ты упускаешь важные детали, потому что зациклен на своём. — Я зациклен на фактах, — отрезал мужчина. — В отличие от некоторых. — Факты, — она усмехнулась. — Ты знаешь, что факты могут врать, если смотреть на них неправильно?       Левин резко повернулся к ней, готовый разразиться гневной тирадой, но в этот момент в кармане женщины зазвонил телефон. Она достала его, взглянула на экран, и выражение её лица изменилось. — Мне нужно отлучиться, — сказала она, вставая и закидывая сумку на плечо. — Что? — Максим опешил от такой резкой смены темы. — Куда? — По делам, — коротко бросила Ангелина, направляясь к двери. — Стой! — мужчина вскочил, загораживая ей проход. — Какие ещё дела? Мы на работе! У нас убийство, между прочим, нераскрытое! — Я помню, — она остановилась и посмотрела на него в упор. В её зелёных глазах плескалось что-то, чего мужчина не мог понять. — Но это срочно и важно. Личное.  — Личное? — Максим фыркнул. — Ты сейчас про личное вспомнила? Когда у нас труп ребёнка? — Максим, — она говорила спокойно, но в голосе появились стальные нотки, — я не обязана перед тобой отчитываться. Я здесь консультант, а не подчинённая. Если мне нужно уйти — я уйду. — И куда ты пойдёшь? — не унимался Левин. — К новому экстрасенсу на собрание? Добывать важные магические артефакты? — А тебе какая разница? — Изосимова прищурилась. — Ты же меня терпеть не можешь. Считаешь дурой, которая несёт бред. Вот и радуйся — уйду, не буду мешать тебе работать.       Максим замялся. С одной стороны, она была права — он действительно хотел, чтобы она убралась. С другой... Что-то его настораживало. Если она сейчас пойдёт и натворит дел? Влезет куда-нибудь со своими магическими штучками, напугает людей, испортит расследование? — Я не могу тебя отпустить одну, — сказал он вслух. — Вдруг ты там... ну, не знаю... глупостей наделаешь?       Изосимова коротко рассмеялась. — Глупостей? Максим, я, может быть, единственная, кто вообще понимает, что здесь происходит. И если я говорю, что мне нужно уйти — значит, нужно. Имею я право на личную жизнь? — При чём тут личная жизнь? — он запутался в собственных мыслях. — Мы работаем вместе! Ты не можешь просто взять и... — Могу, — перебила она. — И ухожу. Если хочешь — пиши рапорт на отстранение Руденко. — Только она не знала, что Максим вчера уже пытался это сделать.        Мужчина вздрогнул, вспоминая вчерашний вечер в кабинете Руденко.        Она развернулась и вышла в коридор, прежде чем Максим успел что-то сказать. Он рванул за ней, но в дверях замер. Ангелина быстро шла к лестнице, её чёрные волосы развевались за спиной, сумка била по бедру. — Изосимова! — крикнул он вдогонку. — Если ты там что-то натворишь...       Она не обернулась, только подняла руку и помахала, не сбавляя шага. Через несколько секунд её фигура скрылась за поворотом.       Максим стоял в пустом коридоре, сжимая кулаки. Лампы дневного света гудели над головой, где-то вдалеке хлопнула дверь. Он выругался сквозь зубы, развернулся и вернулся в кабинет.       Сел за стол, уставившись на разложенные фотографии. Мальчик на асфальте. Тень на старом снимке. Пустота в телефоне очевидца. — Чёрт бы тебя побрал, Изосимова, — прошептал он в пустоту. — И куда же тебя понесло? Как бы боком не вылезли мне твои встречи…

***

      Ангелина быстро шла по тротуару, обходя прохожих, пока не свернула на набережную. Там находилась маленькая кофейня — их с Константином старое место.       Мужчина уже сидел за столиком у окна. Крупный, с большими глазами и темными, уложенными волосами. Перед ним стояли две чашки кофе — он всегда заказывал заранее, зная, что она придёт. Когда женщина вошла, он поднял голову, и на его лице сразу расцвела тёплая улыбка. — Здравствуй, Ангел, — сказал он негромко, когда она села на стул напротив. — Привет, Костя, — выдохнула Ангелина, стягивая с плеч сумку и бросая её на соседний стул. — Спасибо, что позвонил. Мне надо было вырваться оттуда, иначе я бы кого-нибудь убила. В прямом смысле.       Костя лишь хмыкнул, пододвигая к ней чашку. — Там всё настолько плохо?       Изосимова сделала большой глоток, обжигаясь, поморщилась, но чашку не отставила. — Слушай, — начала она, ставя кофе на стол и подаваясь вперёд, — ты не представляешь, что там за цирк. Начальник, Руденко, вроде нормальный человек. Понимает, что к чему, не лезет, дал добро на мою работу. Не перечит, когда слышит про сущности. Может, сам еще не верит, но хотя бы не мешает. А вот напарничек... — Она закатила глаза и откинулась на спинку стула. — Максим Левин. Следователь с огромным стажем, который считает, что мир состоит только из фактов, улик и отпечатков пальцев. И больше ничего не существует.       Гецати слушал молча, помешивая ложкой свой кофе. В его взгляде читалось спокойное понимание — он знал Ангелину много лет, знал, как она ведёт себя, когда сталкивается с неверием в ее слова или силы.  — Он меня больной называет, — продолжила женщина, и в голосе её зазвенела обида. — Представляешь? Я ему про Теневую плесень, про то, что убийцы — это марионетки, что на камерах ничего нет, потому что сущность не фиксируется электроникой, а он... он смотрит на меня как на сумасшедшую. Вчера на площади, рядом с трупом ребёнка, начал орать, что я несу бред и мешаю расследованию. — Жёстко, — покачал головой Костя. — Это ещё не всё, — Ангелина отпила ещё кофе, чтобы успокоиться. — Сегодня утром прихожу — он сидит молчит. Даже здороваться не стал. Просто игнорирует, будто меня нет. Я пытаюсь включиться в работу, а он... он вообще не воспринимает меня всерьёз. Для него я пустое место. Шарлатанка, которую сверху приставили, чтобы мозг выносить ему.  — А ты ему про прошлые дела рассказывала? — спросил мужчина. — Про то, как мы вместе работали? Про нашу статистику? — Да кому это нужно, Кость? — Ангелина всплеснула руками. — Он же упёртый, как баран. Ему хоть доказательства предъявляй, хоть сущность покажи — он всё равно будет твердить, что это совпадения и технические сбои. У него мозги устроены по-другому. Всё, что не вписывается в его картину мира, автоматически объявляется бредом.       Гецати слушал, и в его глазах появлялось всё больше сочувствия. Он знал, через что проходила Ангелина. Сам когда-то был таким же скептиком, пока одно дело не перевернуло всю его жизнь. Пока она не спасла ему жизнь, буквально вытащив из лап сущности, в которую он тогда тоже не верил. — А ещё он меня одну отпускать не хотел, — фыркнула она. — Представляешь? Вдруг я там глупостей наделаю. Глупостей! Да я единственная, кто понимает, что происходит, а он меня за ребёнка считает, которого нельзя без присмотра оставлять. — Тяжело с такими работать, — согласился Костя. — Особенно когда они не верят. Я помню, как сам тебя сначала... — Ты был другим, — перебила Изосимова. — Ты хотя бы слушал. Сомневался, но слушал. А этот... этот просто затыкает меня и орёт, что я дура. Он же сам говорит, что бомж не мог нанести такой удар. Сам говорил, что на камерах нечто странное. Но стоит мне заикнуться про сущность, так я сразу больная дура, которая несет бред.        Мужчина специально молчал, давая старой коллеге выговориться. Он знал, что ей это нужно. Что она копит в себе это раздражение, и если не выпустить пар, то взорвётся в самый неподходящий момент. — И при этом он ещё и самоуверенный до невозможности, — продолжила Ангелина, размешивая остывший кофе. — «Я следователь, я ищу убийцу из плоти и крови». Ага, ну ищи, раз такой умный. Только убийца каждый раз разный, и ни одного реального подозреваемого, кроме тех, кто уже сидит и сам не понимает, как там оказался. Но нет, он лучше будет биться головой об стену, чем признает, что есть вещи, которые его логикой не объяснить.       Она замолчала, уставившись в окно, за которым ходили люди. Костя смотрел на неё — на эту упрямую, яркую, бесконечно уставшую женщину, которая снова и снова доказывала миру, что она не сумасшедшая. И у которой снова и снова это получалось плохо. — Геля, — тихо сказал он, протягивая руку через стол и накрывая её ладонь своей. Тёплая, надёжная тяжесть. — Ты справишься. Ты всегда справлялась.       Изосимова вздрогнула от неожиданности, но руку не убрала. Посмотрела на Костю — в его глазах было столько тепла и поддержки, что комок подкатил к горлу. — Спасибо, — выдохнула она. — Ты даже не представляешь, как мне этого не хватало. Просто... чтобы кто-то верил. Чтобы не смотрел как на прокажённую. — Я всегда буду верить, — просто ответил Костя, чуть сжав её пальцы. — Что бы там ни говорили. И если что — я рядом. Звони в любое время.       Ангелина кивнула, сглотнув подступившие слёзы. Они сидели так, молча, глядя друг на друга, и рука Кости всё ещё лежала поверх её ладони.

***

несколько часов спустя

      Максим сидел в своём кабинете, вновь и вновь просматривая документы по делу. Папки с протоколами, фотографии с мест преступлений, схемы маршрутов — всё это разложено на столе в хаотичном порядке, будто кто‑то перевернул ящик с уликами и оставил как есть. Листы с пометками, вырванные страницы из блокнота, стикеры с заметками — всё перемешалось, создавая впечатление лихорадочной работы.       Он провёл рукой по волосам, чувствуя, как ноет спина от долгого сидения в одном положении. Потянулся к кружке и устало выдохнул — кофе закончился так некстати, оставив на дне лишь тёмный осадок и горькое послевкусие. На стенке кружки виднелись следы от губ — он уже несколько раз доливал напиток, не замечая, как летит время.       Мужчина на мгновение прикрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, дать себе хотя бы секунду передышки. В висках пульсировала лёгкая боль, а перед глазами мелькали фрагменты фотографий с мест преступлений.       Но отдохнуть не удалось: дверь неожиданно резко распахнулась с громким стуком, ударившись о стену. В помещение ворвался гул коридора и резкий запах хлорки — видимо, уборщица недавно прошлась по этажу, оставляя за собой следы влажной уборки и едкий запах дезинфицирующего средства. — Где Изосимова? — тут же спросил Руденко, быстрым взглядом окинув кабинет и заметив пустующее место у окна. Его голос прозвучал резко, брови сошлись на переносице. Начальник стоял на пороге, держа в руках папку с бумагами и нервно постукивая ногой.       Левин пожал плечами, поднялся с кресла — скрипнуло старое сиденье — и неторопливо подошёл к кофе‑машине, стараясь выиграть пару секунд. Пальцы машинально набрали комбинацию кнопок, но он даже не смотрел на аппарат. — Макс? — настойчиво повторил Руденко, делая шаг внутрь кабинета и закрывая за собой дверь. Его взгляд стал ещё более требовательным. — Я не слежу за Изосимовой, — устало выдохнул он, потирая переносицу. Мужчина чувствовал, как напряжение стягивает мышцы шеи, а в груди нарастает раздражение. — А стоило бы! — повысил голос начальник. — Кто главный следователь по делу? Почему твоя напарница чёрт пойми где!? Левин! Ты отвечаешь за координацию, а она просто исчезает! Это что, детский сад?       Максим сжал кулаки, пытаясь успокоиться. Он глубоко вдохнул, считая про себя до трёх, медленно выдохнул и повторил, чётко выговаривая каждое слово: — Тимофей Андреевич, я не слежу, — он сделал паузу, подчёркивая интонацией каждое слово, — за тем, куда и когда уходит Изосимова. Мы взрослые люди, работающие в правоохранительных органах, а не школьники под присмотром классного руководителя. — Я напишу на неё жалобу! — Руденко скрестил руки на груди, его лицо выражало неприкрытое недовольство. — У нас сроки горят, а она прогуливает!       Левин закатил глаза. Только этого ему не хватало — бумажной волокиты, разбирательств, лишних вопросов. Он быстро соображал, лихорадочно перебирая в голове варианты. Взгляд скользнул по столу — на фотографии с места последнего преступления, на карту с отметками, на часы, показывающие половину третьего. — Она вышла в соседнее кафе за обедом, — придумал он на ходу, стараясь говорить уверенно. — Вернётся через двадцать минут. Точнее… — он на мгновение замялся, но тут же нашёлся, — мы договорились с ней встретиться у машины и ещё раз объехать места преступлений. Хотим проверить одну версию — сопоставить временные отрезки и маршруты. Возможно, найдём закономерность, которую раньше пропустили.       Он повернулся к начальнику, стараясь выглядеть максимально убедительно. Руденко сузил глаза, не до конца веря в эту версию. Его взгляд скользил по лицу Максима, выискивая признаки лжи, а пальцы нервно постукивали по папке. — Ладно, — наконец буркнул он, слегка расслабившись. — У нас тут проверка ходит, все на взводе. Работайте, ради Бога! И чтобы к вечеру у меня на столе был предварительный отчёт. Понял?       С этими словами мужчина вышел, громко хлопнув дверью. Левин остался стоять в тишине кабинета, слушая, как затихают шаги начальника в коридоре. Он скорчил лицо, когда послышался отвратительный писк кофе‑машины — сигнал о готовности напитка. Максим налил себе чашку и сделал глоток. Ужасный кофе был готов.       Ужасное настроение тоже.       Он поставил чашку на стол, посмотрел на разложенные документы и тяжело вздохнул. Предстояло ещё много работы, а напарницы как назло нет рядом. Взгляд упал на её стул у окна: он всё ещё слегка покачивался после того, как она резко встала и вышла утром, хлопнув дверью.       Максим провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с силами. Нужно было возвращаться к делу — маньяк не станет ждать, пока они разберутся со своими разногласиями. Мужчина резко подошёл к столу, с грохотом отодвинув стул, и схватил телефон. Пальцы нервно пробежались по экрану — он быстро нашёл в контактах номер Ангелины и нажал «вызов».       В динамике раздались длинные гудки — один, второй, третий… Никто не отвечал. Он подождал ещё несколько секунд и сбросил вызов, тут же набрав номер снова. Результат тот же: монотонные гудки, а затем — тишина. Левин нахмурился, сжав телефон в руке, и сделал ещё пару попыток. На четвёртый раз система сообщила, что абонент недоступен — похоже, она просто отключила телефон.       Мужчина сжал мобильный так сильно, что костяшки побелели. Злость, горячая и колючая, заполняла всё его нутро, растекаясь по венам вместо крови. Он резко выдохнул через нос, пытаясь взять себя в руки, и провёл ладонью по лицу. И тут его осенило. — Геолокация, — пробормотал он себе под нос, и на губах невольно появилась кривая усмешка. Конечно. Это было гениально — и до смешного просто. У них обоих на рабочих телефонах были активированы корпоративные настройки отслеживания: это требовалось для координации во время оперативных выездов. Максим даже не подумал об этом сразу — эмоции затмили здравый смысл.       Он быстро открыл нужное приложение. Экран на мгновение замер, а затем карта загрузилась — зелёная точка мигала в паре километров от участка, неподалёку от набережной. Судя по всему, женщина находилась возле небольшого парка с кафе и прогулочной зоной.       Максим удовлетворённо хмыкнул. Теперь он знал, где её искать.       Он ещё раз отпил горький кофе — тот обжёг горло, но он почти не заметил этого. Поставил чашку на стол, подхватил со спинки кресла кожаную куртку, небрежно накинув её на плечи. Взгляд на мгновение задержался на разложенных документах: фотографии, схемы, заметки так и остались лежать в беспорядке. Но сейчас это было не главное. — Изосимова, я тебя убью, — прошипел он в пустоту, сжимая кулаки. — Клянусь, пусть меня посадят, но я придушу тебя собственными руками…       Выходя из кабинета, он хлопнул дверью чуть сильнее, чем требовалось, и быстрым шагом направился к лестнице. В голове уже складывался план разговора — жёсткого, прямого, без лишних эмоций. Нужно было расставить все точки над «i»: они либо начнут работать как команда, либо… Либо придётся идти к Руденко и просить нового напарника. Опять.

***

      Дверь кофейни распахнулась с таким грохотом, что звякнули чашки на стойке. Ангелина вздрогнула и обернулась. На пороге, тяжёло дыша, стоял Максим. Одежда намокла под дождём, волосы растрепались, а глаза горели таким бешенством, что даже бармен за стойкой инстинктивно отступил на шаг.       Он увидел их. Увидел руку Кости, лежащую поверх ладони женщины. Увидел её расслабленное лицо, на котором только что была улыбка. И что-то в нём окончательно сломалось. — Ну, конечно, — процедил он сквозь зубы, приближаясь к их столику. — Конечно.       Изосимова отдёрнула руку и встала, загораживая собой Костю. — Максим? Ты что здесь делаешь? — Что я здесь делаю? — переспросил он, останавливаясь в шаге от неё. Голос его звенел от едва сдерживаемой ярости. — Это ты мне скажи, что ты здесь делаешь, Изосимова! — Я... — начала Ангелина, но он не дал ей договорить. — Ты ушла с работы! — рявкнул Максим так, что несколько посетителей обернулись. — Сказала, что у тебя срочное и важное дело! Личное! А сама... — он перевёл взгляд на Костю, который медленно поднимался из-за стола, — а сама сидишь тут с каким-то хахалем, кофеёк попиваешь, за ручки нежно держитесь! Это твоё срочное дело? Это твоё важное!? — Слушай, ты... — начал Костя, выходя вперёд, но женщина жестом остановила его. — Максим, успокойся, — сказала она твёрдо, хотя внутри всё дрожало от злости. — Ты вообще не имеешь права... — Не имею права? — перебил он, приближаясь к ней вплотную. — Не имею права!? У нас убийства, Изосимова! А ты тут прохлаждаешься, пока я там один сижу, факты собираю! Ты мне нужна на работе, поняла? Не здесь, с этим... — он кивнул на Костю, — а там, в кабинете, где дело лежит! — Я консультант, а не твоя собственность! — вспыхнула она. — Я имею право на личную жизнь! — Личная жизнь? — Максим горько усмехнулся. — Ты вчера несла мне бред про Теневую плесень, про сущности, а сегодня сваливаешь на свиданку? И после этого я должен воспринимать тебя всерьёз? — Это не свиданка, — процедила Ангелина, сжимая кулаки. — Это мой бывший напарник — Костя. Он единственный, кто... — Мне плевать, кто он! — рявкнул Левин. — Ты идёшь со мной. Сейчас же. Он схватил её за запястье — резко, сильно, так что она вскрикнула от неожиданности. — Отпусти её, — раздался низкий голос Кости. Максим обернулся. Гецати стоял вплотную к нему, его добрые глаза превратились в две ледышки. — Я сказал, отпусти её, — повторил мужчина. — Ты что себе позволяешь?       Максим окинул его презрительным взглядом. — А ты вообще кто такой, чтобы мне указывать? — спросил он холодно. — Сторонний наблюдатель? Бывший напарник? Мне плевать. Это служебное дело, так что не лезь. — Она сказала, что не хочет идти, — Костя не отступал. — Значит, не идёт. Ты не имеешь права её тащить силой. — Имею, — отрезал Максим. — Она приставлена к моему отделу. Она должна работать. А вместо этого прохлаждается здесь с тобой. Так что либо ты убираешься с дороги, либо я вызываю наряд и тебя уводят за препятствование следствию. Выбирай.       Костя шагнул вперёд, готовый к драке, но Ангелина покачала головой. — Кость, не надо, — сказала она тихо. — Не вмешивайся. Я сама разберусь. — Геля... — Я сказала, не надо, — повторила она твёрже. — Он того не стоит.       Гецати замер, прожигая Максима взглядом, полным ненависти, но остался на месте. Левин усмехнулся и снова дёрнул Ангелину за руку, разворачивая к выходу.       Дверь кафе за их спинами с оглушительным грохотом захлопнулась — звук получился таким резким и гулким, будто сама реальность дала трещину, обозначив точку невозврата. Эхо удара ещё висело в воздухе, смешиваясь с приглушёнными голосами посетителей за стеклом и далёким гулом города, но Ангелина уже не слышала ничего, кроме бешеного стука собственного сердца.       Она едва не задохнулась – не столько от нехватки воздуха, сколько от волны возмущения, накрывшей её с головой, и острой, пульсирующей боли в запястье: Максим сжимал его с такой силой, что вены, казалось, вот‑вот лопнут под кожей, а кости затрещат от давления. В пальцах начало покалывать, они немели, и от этого страха потерять контроль над собственным телом к горлу подступила тошнота.       — Левин, отпусти меня! Что ты себе позволяешь!? — рявкнула женщина, отчаянно дёргая рукой в попытке освободиться. Голос её дрожал от кипящей внутри ярости, которая искала выхода.       Вместо ответа он лишь сдавил запястье ещё сильнее — пальцы впились в кожу почти до синяков. Женщина стиснула зубы, но не смогла сдержать вскрика: — Мне больно!       Этот пронзительный крик, полный боли и негодования, на мгновение отрезвил Максима. На долю секунды в его глазах промелькнуло что‑то похожее на осознание — он моргнул, будто только сейчас понял, что и как делает. Но пауза длилась недолго.       Не говоря ни слова, он резко толкнул женщину в сторону своей машины, припаркованной неподалёку. Ангелина, потеряв равновесие, глухо ударилась о бампер — удар отозвался острой вспышкой боли в плече и пояснице. Она невольно зашипела, сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и, выпрямившись, бросила на него взгляд.       Острый, яростный, как лезвие. В нём читались одновременно гнев, обида и недоумение — как он мог так с ней поступить?       Воздух между ними сгустился, стал почти осязаемым — тяжёлым, колючим, пропитанным каким-то взаимным презрением. — Ты больной что ли!? — крикнула Изосимова, её голос сорвался на визг, эхом отразившись от фасадов соседних зданий. Она невольно отступила на шаг, но мужчина надвигался, не давая ей пространства, его тень словно накрыла её целиком.       Мимо проходили люди — кто‑то замедлил шаг, кто‑то обернулся, бросив любопытный взгляд, — но никто не остановился. — Это я больной?! — рявкнул в ответ Максим с такой силой, что она невольно отшатнулась. Его голос прозвучал как удар хлыста, а лицо исказила гримаса ярости. Вены на шее вздулись, скулы заострились, а глаза сверкнули таким гневом, что на секунду ей стало не по себе. — Изосимова, ты совсем идиотка, скажи мне!? Вот серьёзно, ответь мне честно: у тебя в головной коробке, кроме грёбаной плесени, есть хоть одна умная мысль!?       Он сделал шаг вперёд, нависая над ней. Ангелина почувствовала жар его дыхания, уловила запах кофе и едва заметную древесную нотку одеколона. — Какого чёрта ты среди рабочего дня убегаешь на свидание с каким‑то напыщенным индюком, вместо того чтобы работать!? — продолжал он, чеканя каждое слово так, будто вбивал гвозди. — По чёртовому городу орудует маньяк‑убийца, один из самых громких дел за последние годы, а главный следователь по делу разгуливает как ни в чём не бывало! Ты вообще осознаёшь масштаб? Люди боятся выходить на улицу после заката, родители не отпускают детей гулять одних, а ты… ты тратишь время на какую‑то ерунду! Браво, Изосимова. Так держать!       Ангелина сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Кровь стучала в висках, а в груди клокотала буря эмоций. Но она не собиралась сдаваться. Её щёки пылали, дыхание участилось, а в глазах сверкали злые искры. — Левин, иди к чёрту, — прошипела она сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Да я уже у него! — Максим горько рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли веселья. Он провёл рукой по волосам, сжал и разжал кулаки, будто боролся с желанием схватить её за плечи и хорошенько встряхнуть. — Стою рядом и работаю, к сожалению, тоже! Почему Руденко врывается в мой кабинет с криком о том, где находится его драгоценный сотрудник в твоём лице? Почему мне приходится прикрывать тебя, оправдываться перед начальством, выдумывать какие‑то нелепые причины твоего отсутствия!? Ты хоть понимаешь, что из‑за твоих выходок под удар ставится всё дело? Один неверный шаг — и убийца уйдёт от ответственности. А ты… ты просто берёшь и исчезаешь, когда это нужнее всего!       Он замолчал, тяжело дыша. Грудь вздымалась, жилы на шее пульсировали. Женщина смотрела на него, и в её взгляде читалась смесь гнева и чего‑то ещё — возможно, запоздалого осознания, что он, в каком‑то смысле, прав. Но гордость не позволяла ей это признать. В горле пересохло, а слова застряли где‑то внутри, не решаясь вырваться наружу. — Я сама разберусь со своими обязанностями, — наконец выдавила она, стараясь говорить ровно, хотя голос чуть дрогнул на последнем слове. — И с Руденко тоже. Не нужно меня опекать.       Левин только покачал головой, борясь с желанием сказать что‑то ещё. Он открыл рот, закрыл, выдохнул сквозь стиснутые зубы. Воздух между ними был наэлектризован — ещё мгновение, и разряд мог перерасти в новую вспышку конфликта. — Ты полная дура. Просто дура, — процедил мужчина, и в его голосе прозвучала такая холодная, почти ледяная ярость, что женщина невольно вздрогнула. Каждое слово он выдавливал сквозь стиснутые зубы. — Когда я говорил, что тебя нельзя подпускать к этому делу, к моему отделу, я был прав! Я был чертовски прав!       Её глаза вспыхнули от жгучего, всепоглощающего гнева. Кровь прилила к щекам, в висках застучала пульсация, а в груди закипала ярость, вытесняя все остальные чувства. Ангелина выпрямилась во весь рост, расправила плечи и сделала шаг вперёд — так близко, что теперь они стояли почти лицом к лицу. — Ну, давай, Левин, — бросила она с ядовитой усмешкой, в которой смешались презрение и вызов, — покажи всю мощь своей истерики! Единственный напыщенный индюк здесь — это ты, ясно!? Мнишь из себя идеального следователя? Так вот, без своей команды ты — никто! Пустое место.       Она сделала ещё шаг, почти вторгаясь в его личное пространство, и продолжила, чеканя каждое слово: — Меня сюда отправил Главный следственный комитет — люди, которые мне доверяют! А ваше величество не соизволило даже нормально встретить своего напарника, не говоря о том, в какое дурацкое положение ты поставил меня на той площади! Да в тебе кричит пятилетний ребёнок, у которого забрали конфету и не отдают!       Максим побледнел. Его лицо исказилось от ярости, кулаки непроизвольно сжались, жилы на шее вздулись. Он резко выдохнул, пытаясь сдержать рвущиеся наружу слова, но не смог. В глазах мелькнуло что‑то дикое, почти звериное. — Заткнись, — прошипел он опасно низко, и в этом шёпоте было больше угрозы, чем в самом громком крике. Его глаза потемнели, стали почти чёрными, а ноздри раздувались от тяжёлого дыхания. — Отвали от меня, Левин, — отрезала Ангелина, отступая на шаг, но не отводя взгляда. Она говорила медленно, чётко разделяя слоги, будто обращалась к несмышлёному ребёнку: — От‑ва‑ли. Я не прошу рядом со мной изображать танец дождя, как‑то содействовать и помогать. Я справлюсь сама, а вот справишься ли ты — это уже большой вопрос. — Я сказал — заткнись! — рявкнул мужчина, и в тот же миг его кулак с грохотом врезался в капот машины позади неё. Металл глухо загудел, вибрация прошла по корпусу, отдаваясь эхом в напряжённом воздухе. От удара на гладкой поверхности осталась небольшая вмятина.       Изосимова даже не вздрогнула — лишь слегка приподняла бровь, бросив на него взгляд, полный презрения и вызова. Её губы дрогнули в горькой усмешке. — И это всё? — тихо спросила она, и в её голосе прозвучала откровенная насмешка. — Это и есть твоя «мощь»? Кулаками махать?       Левин замер, тяжело дыша. Его рука всё ещё лежала на капоте — пальцы побелели от напряжения, костяшки покраснели после удара. Он смотрел на женщину, и в его взгляде смешались ярость, разочарование и что‑то ещё — то, что он сам не хотел признавать. В груди бушевала буря: злость на неё, на себя, на ситуацию, которая вышла из‑под контроля.       Вокруг по‑прежнему сновали люди, но теперь некоторые из них бросали на пару встревоженные взгляды. Пара прохожих замедлила шаг.       Тяжёлая и давящая тишина повисла между ними. Капля пота скатилась по виску мужчины, он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. Ангелина же стояла неподвижно, её грудь вздымалась от частого дыхания, но взгляд оставался твёрдым, непреклонным. — Ты не понимаешь, — наконец выдавил он хрипло, почти шёпотом. — Всё идёт не так. Мы теряем время, а убийца где‑то рядом. И если мы не начнём работать как команда… — Как команда? — перебила она, и её голос прозвучал неожиданно устало. — Ты даже не пытался сделать меня частью этой команды. Ты сразу решил, что я — помеха. Так с чего мне играть по твоим правилам?       Мужчина стиснул зубы. В его глазах вспыхнул прежний гнев — ещё более жгучий оттого, что она задела его за живое, обнажила то, о чём он не хотел думать. Он сделал шаг вперёд, нависая над ней, и произнёс с ядовитой насмешкой, вложив в слова всю накопившуюся злость: — Правила? Какие ещё правила, Изосимова? Ты их сама выдумала. Ты вообще ничего не понимаешь в работе следователя — ты просто красивая кукла с дипломом, которую подсунули мне в напарники! Думаешь, твой смазливый вид и покровительство начальства что‑то значат? Ты – декорация. И пока ты не научишься подчиняться, ты будешь только мешать делу. Ты даже не заслуживаешь того, чтобы с тобой разговаривали как с равной. Ты — ошибка, которую скоро исправят.       Его слова ударили, как пощёчина. Ангелина замерла на мгновение — в груди всё сжалось от обиды и ярости, в горле встал ком. Но уже в следующую секунду она резко вскинула руку и с размаху ударила его по щеке. Звук пощёчины звонко разнёсся в воздухе, эхом отразившись между ними. Ноготь скользнул по коже, оставив на щеке Левина тонкую красную царапину, из которой тут же выступила капля крови. Она медленно потекла вниз, оставляя алый след на бледной коже.       Мужчина замер, широко раскрыв глаза. Он дотронулся до щеки, посмотрел на пальцы — на них алела кровь — и уставился на женщину в абсолютном шоке. Его лицо исказилось от смеси изумления, боли и недоверия. Он явно не ожидал от неё такой реакции — не думал, что она способна на столь открытый вызов. В этот момент весь его гнев словно испарился, оставив лишь растерянность.       Женщина смотрела на него с откровенным презрением. Её глаза сверкали холодным огнём, губы были сжаты в тонкую линию, а ноздри слегка подрагивали от частого дыхания. Плечи её были расправлены, спина прямая — в этой позе читалась не просто злость, а окончательная решимость.       Ангелина больше не пыталась искать компромиссы. — Вот и всё, Левин, — произнесла она тихо, но так отчётливо, что каждое слово прозвучало как приговор. — Больше никаких разговоров. Никаких попыток «включить меня в команду», никаких объяснений. Ты показал своё истинное лицо — и оно мне не нравится. Я не стану терпеть унижения от человека, который не способен уважать других.       Изосимова сделала паузу, выдержала его растерянный взгляд ещё несколько долгих секунд, а затем резко развернулась. Подол её пальто взметнулся, каблуки застучали по асфальту — быстро, решительно, без оглядки. Она шла прямо, не сбавляя шага, не позволяя себе ни секунды слабости.       Левин остался стоять у машины, всё ещё держась за щёку. Он смотрел ей вслед, пока её фигура не начала растворяться в толпе и не слилась с силуэтами прохожих, исчезнув за поворотом.       Ветер трепал его волосы; он провёл рукой по лицу, пытаясь осознать, что только что произошло. Царапина на щеке слегка щипала, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри.       Он вдруг отчётливо понял, что переступил черту — не просто повысил голос или вспылил, а унизил человека, который, возможно, мог стать надёжным напарником. И теперь всё было разрушено в один миг.       Вокруг шумел город, но для Левина мир на мгновение замер. Он стоял, глядя в ту сторону, куда ушла Ангелина, и впервые за долгое время почувствовал не гнев, а настоящую, глубокую пустоту.