Видеть тебя и не видеть тьму

Начать… С чего же было начать? Грейс не помнила, когда было проще. В те времена, когда молчание было страшнее любых фраз, а слова ещё уступали по боли разодранной на коленках коже? Впрочем, это было слишком давно. И уже неважно. Из далёкого прошлого вынырнул образ матери — строгий взгляд, скрещенные на груди руки. Она принимала эту позу, только когда была чем-то крайне недовольна. Грейс до тошноты знала этот взгляд — она снова притащила с улицы блохастого кота. Совсем маленькая, она стояла надувшись и прижимала к себе найдёныша, укачивая его, как младенца. — Нет, оно с нами не останется, — настаивала мама. Грейс отпиралась в надежде, что, если разжалобит мать слезами, та сдастся и оставит «приёмыша». Этот трюк не прокатывал никогда. Котёнок отправлялся обратно на помойку, а саму Грейс мать заставляла долго и тщательно отмывать руки. А потом награждала молчанием. Мать не ставила в угол, не читала нравоучительных речей. Просто молчала. Словно так было правильнее. Грейс ненавидела молчать, но с возрастом поняла, что другого пути у неё нет. Разве что на бумаге. Она думала, что если когда-то и станет писателем, то её книга обязательно будет называться «Путеводитель к потерянной жизни». Тогда это казалось просто красивой выдумкой. А когда ей было семнадцать — мать убили. Провал. Чёрная дыра начиналась прямо там, между брызгами крови на стенах и запахом сырой земли. Мозг решил выключить запись. Грейс до сих пор не помнила ни лиц следователей, ни бесконечных допросов в духе: «Вы видели кого-нибудь подозрительного?», «О чём вы говорили в последний раз?»; ни того, где и как спала эти несколько дней. На похоронах не было пафосных речей и красивых венков. Собралось от силы три человека: какая-то давняя подруга, чьё имя не запомнилось, один из ухажёров в дурацком твидовом пиджаке и бывшая коллега — та пришла так, будто собиралась снять репортаж. А ещё лилии. Белые. Любимый цвет её матери. Медицинский термин «диссоциация» она узнала намного позже, в колледже. Он всё логично объяснял, но Грейс всё равно ненавидела себя за то, что руки до сих пор помнят холод сырой земли, а сердце тогда осталось абсолютно безразличным к мёртвому лицу в открытом гробу. Опека сказала, что ей постараются найти место. Грейс хотелось вопить во всю глотку, сидя на сером стуле в окружении таких же безликих стен. У неё не было родственников. Тётка давно уплыла в закат, прихватив богатенького мужика за шкирку. Или он её. А какая в целом разница? Но пугала даже не перспектива приюта, а визиты к психологу. Кто-то чужой полезет к ней в голову и заставит признать, что там пусто. Или, что ещё хуже, нащупает во тьме то, что лучше бы не всплывало. Попытки вести себя тихо и благоразумно не увенчались успехом — избежать сеансов не вышло. А потом, чтобы избавить систему от лишней проблемы, вызвалась мамина подруга. За узким столом устроилась мисс Коппер — тридцативосьмилетняя женщина с прокуренным голосом и причёской прямиком из восьмидесятых. В её тонких пальцах тлела дешёвая сигарета, дым поднимался к пожелтевшему от копоти потолку. Розовые бусы на лебединой шее переливались в бликах солнечного света. Бывшая балерина. Правда, от былой грации уже ничего не осталось. Грейс сидела на неудобной табуретке, забравшись с ногами и уткнувшись лицом в колени. Внутри у неё тоже ничего не осталось. — Ну чего ты, девочка? — хрипела женщина, стряхивая пепел с кончика фильтра длинным ногтем. — Расскажи хоть, как мамка жила последние годы, а то про неё ни слуху ни духу за последние -дцать лет. Что принято говорить в таком случае? Надо было с чего-то начать, но… — Никак, — пробубнила она в острые коленки. — Бесконечные командировки. Разъезды. — И всё? — недоверчиво переспросила мисс Коппер. — И всё. И промолчала о главном. О том, что случались вечера, когда слов скапливалось так много, что впору было задыхаться, а рассказать — некому. — Через восемь месяцев меня здесь не будет, — пробормотала Грейс в металлическую ложку. Суп медленно остывал. Восемь месяцев. Ровно столько оставалось до её совершеннолетия. Так и не донеся кусок бутерброда до рта, женщина замерла. — Деточка, не думай об этом. Можешь жить здесь, сколько пожелаешь. Конечно, это была ложь. Мисс Коппер не нужны были чужие дети. Она пыталась заткнуть душевную рану, оставшуюся после двух неудачных беременностей, но забыла о том, что семнадцатилетние подростки могут быть чрезмерно упрямы. Спустя месяц квартира стабильно провоняла кислым вином и мужскими одеколонами. По утрам Грейс молча собирала пустые бутылки, переступая через храпящих на диване гостей. Из гнёздышка мисс Коппер она сбежала намного раньше отведенного срока. Медицинский колледж Грейс выбрала сама. Без великих целей о спасении мира. Просто на первом же занятии в анатомичке она с удивлением поняла, что её руки не дрожат — там, где смерть и плоть подчинялись строгим правилам, паника отключалась по щелчку пальцев. Там же появилась первая лучшая подруга Мия. У них даже оставались совместные фотографии, сохранённые на прошлом ноутбуке. На прошлом ноутбуке… А потом случился Джозеф. Никаких искр или бабочек в животе, как в кино. Всё было куда прозаичнее. Кофейня. Грейс заказывала себе карамельный латте по четвергам, но сегодня была среда, и планы летели к чертям. Дурацкая сессия. Она не спала вторые сутки, зубря материал по анатомии. И тут к прилавку подошёл мужчина в пиджаке с запонками. Весь такой из себя занятой. Деловой. С кожаным кейсом. Она стояла в мешковатом голубом худи. Взгляд то и дело цеплялся за этого статного незнакомца. — С вас пять долларов. Грейс, словно очнувшись от морока, спешно потянулась к рюкзаку, но мужчина оказался быстрее. — Давайте картой. Пискнул терминал, оповещая о завершении покупки. Незнакомец оплатил её кофе. Чёрт возьми! — Но… зачем? Она непонимающе на него уставилась. Мужчина кивнул на прилавок, где уже стоял бумажный стаканчик. — Среда — паршивый день, чтобы ещё и платить самой. И улыбнулся. На лице расцвели милые ямочки. Во всяком случае, годы спустя она убеждала себя, что не купилась на эту улыбку. Что никаких искр тогда действительно не было. — Как вас зовут?.. — спросил мужчина. Через неделю Джозеф знал, на каком курсе она учится. Ещё через две — что у неё никого нет. Вообще никого. На эту новость он отреагировал спокойно, просто запомнив этот факт. — Ну, теперь у тебя есть я. Он вообще много запоминал. Какие книги она читает, во сколько заканчиваются пары, что она не любит есть грибы. Особенно шампиньоны. Первый взрослый человек за долгое время, которому было не всё равно, где она ночует. А к концу первого месяца Джозеф сказал, что им нужно определиться. Они сидели в его машине, и он произнёс это совершенно спокойным тоном. Именно так и сказал — «определиться», будто речь шла о подписании бумаг. Никаких долгих взглядов или киношных признаний в любви. И Грейс кивнула. Она тогда решила, что эта деловая сухость и есть та самая серьёзность. Спустя пару недель дело дошло до постели. Первый секс произошёл быстро. Если можно было так выразиться. Это была съёмная квартира. Тогда Грейс даже не задумывалась, почему успешный адвокат предпочёл арендовать чужое жильё, а не пригласить её к себе. Когда руки Джозефа легли ей на бёдра, Грейс вся сжалась. Дыхание перехватило. — Я не готова, — выдавила она, вцепившись пальцами в край простыни. — Морально не готова. Джозеф остановился, но не отстранился. — Бояться нечего, — произнёс он, убирая её ладони. — Я сделаю всё аккуратно. Не соврал, но больно было. Член растягивал девственное тело, пока мужчина пыхтел позади. Она чувствовала его желание всем своим естеством, но тот разумно себя удерживал на месте. И на том спасибо. Первый раз запомнился неприятным жжением между ног и ленивым поцелуем в лопатку. — Так будет всегда? — вопрос прозвучал слишком наивно. Она смотрела на спинку кровати. Узоры на деревянной поверхности красиво извивались, подобно виноградной лозе. — Нет, конечно, — поспешил её разубедить Джозеф, продолжая гладить её по спине. — Ты привыкнешь. Ты привыкнешь. Не тебе будет хорошо. Ты просто привыкнешь. Два месяца она жила в иллюзии. Грейс тогда просто не знала, как должны выглядеть здоровые отношения. Мия говорила, что трахаться спустя месяц встреч — неправильно. Что когда так всё быстро раскручивается, то это несерьёзно, и он скоро её бросит. Мия была права в одном и ошибалась в другом. Быстро — да, несерьёзно — да, но бросил не он. СМС-ка пришла от жены, пока Джозеф был в душе. Как банально до чёртиков. Грейс никогда не лезла в чужие переписки, но содержимое сообщения было видно на экране блокировки. Вроде бы адвокат, а попался на такой ерунде. Ведь всё спокойно можно было скрыть через настройки конфиденциальности. — Кто это? — она задала вопрос для приличия, хотя уже знала ответ. Сначала Джозеф не понял. Он стоял босой, мокрый после душа в одном полотенце и копался в отсеке с нижним бельём. — Ты про кого? Грейс молча протянула ему телефон. Джозеф посмотрел на экран. Полотенце упало на пол. От шока у него расширились зрачки. Лицо Грейс оставалось совершенно бесстрастным. Она развернулась, вытащила из шкафа сумку и принялась скидывать туда вещи. Пальцы сворачивали одежду на автопилоте, почти не чувствуя ткани. Джозеф суетился, путался ногами в штанинах, хватал её за локти и выкрикивал клятвы. Это не то, что ты думаешь. Это не повторится. Грейс смотрела на его дёргающийся кадык. Голос разбивался о глухой звон в ушах. Она застегнула молнию одеревеневшими пальцами. Слова окончательно превратились в пустой шум. С того дня она перестала им верить. Значение имели только поступки. Фары встречной машины прошли по салону, выметая темноту к заднему стеклу. Грейс вздрогнула и проморгалась. Освежитель-ёлочка на зеркале заднего вида. Тёмная трасса. Леон сидел за рулём и хранил молчание. И теперь она знала, с чего начать. — Я все хотела спросить… Набрала в легкие побольше воздуха. — Про что? — поинтересовался он. И выдохнула. — Про пальцы. Зачем ты тогда… это сделал? Леон некоторое время буравил взглядом дорогу. Стрелка спидометра чуть качнулась, отсчитывая мили темноты. — Проверял границы. Грейс замерла. — И какой результат? Леон хмыкнул. — Он меня удивил. — А если серьёзно? — Ты все слышала, Грейс. — Удивился, что я тебе настолько доверяю? Леон выдержал паузу, мельком повернул голову. Она смотрела прямо перед собой, скрестив руки на груди. — Ты слишком хорошая дево… — И тут же поправил себя. — Девушка. И вернул взгляд туда, где желтый свет от фар не соприкасался с дорожной лентой. Грейс не сразу нашлась с ответом. — Для тебя? Вдох. — Да. Её губы сжались в тонкую полоску. На горизонте замаячили яркие огни ночной заправки. Неоновые цифры расплывались на баннере. Машина плавно подъехала к третьей колонке. Леон заглушил двигатель, хлопая по внутреннему карману куртки. — Ты голодна? Грейс подняла на него взгляд. Леон выглядел лучше, чем утром. Уже не было той смертельной усталости, а на скуле не осталось и следа от утренней пощёчины. И она не знала, что должна была при этом испытывать — досаду или облегчение. — Нет. — Зубы столкнулись, прикусив щёку изнутри. Она вдруг вспомнила. — Постой… вообще да, хочу кое-что. Леон заинтересованно прищурился. — Хочу шоколад. Пальцы в воздухе нарисовали квадрат, что не укрылось от внимательного взора Леона. — Хотя бы маленькую плитку… Его рука наконец-то нащупала свернутые купюры в кармане. Из недр памяти всплыл отчетливый образ: дождливый день, его кожанка на её плечах. Тепло, пробирающееся сквозь мокрую футболку к озябшей коже. — Молочный, белый, горький? — спросил он по-деловому, выдёргивая её из воспоминания. — Молочный. — Грейс задумчиво прикусила губу, все еще чувствуя томительный жар в районе желудка. — Чтобы прям настоящий был. Не «Хёршис». Леон коротко усмехнулся на её реплику. — Посмотрю, что здесь есть. — Он выбрался из машины и придержал дверь, наклонившись к салону. — Или ты можешь пойти со мной. Пойти с ним?.. Звучало как приглашение. Но секунду спустя Грейс уже решила: ей нужно, чтобы он выбирал сам. Она выдержала паузу, прежде чем заговорить. — Пожалуй, посижу в машине. — Грейс показательно помассировала колено. — Ноги гудят. Леон оглядел её с головы до пят, не проронив ни слова. Тихо хлопнула дверца. Через стекло было видно, как он снял пистолет с колонки, открутил крышку и вставил его в бак. Грейс повернула голову и не отрывала взгляда от освещённой витрины, пока он не скрылся между рядами. Только русая макушка выглядывала из-за стеллажей. Слабый флер бензина заполнял салон авто. Так странно… Она поскребла ногтем пластиковую накладку двери. Он не оставил ей никаких инструкций. Леон Кеннеди никогда не терял бдительность, значит, что-то изменилось в привычном уравнении. А ещё этот новый куратор в больнице. Зено Корвус. Она попробовала произнести это имя по слогам. Кончик языка столкнулся с зубами. Как что-то жужжащее. Не понравилось. Леон говорил, что нужно сообщать любую подозрительную информацию и не играть в детектива. Но разве этот человек был подозрительным? Грейс до этого не испытывала повышенного внимания от мужчин, и всё же. Не превратит ли это её лишний раз в параноика? Мало ли, какие люди бывают. У неё охраняемая больница с секретным допуском. Туда и Леона отправили — по своей воле он бы в госпиталь не пошёл даже под дулом пистолета. Имело смысл понаблюдать пару дней самостоятельно, а там уже… Возможно, сообщить. Ноготь замер на пластиковой накладке. Да, так будет правильнее. Между стеллажами больше никто не мелькал. — О чём задумалась? Она вздрогнула всем телом, поворачивая голову на источник шума. Леон. Заправочный пистолет уже висел на колонке — она даже не заметила, когда он успел вернуться. — Чёрт. Ты иногда слишком… бесшумно передвигаешься. — Грейс схватилась за сердце. Раньше его тяжёлые шаги были слышны за километр в больничном крыле. Видимо, Кеннеди окончательно пошёл на поправку. Леон пропустил шпильку мимо ушей. — Держи. — Он протянул квадратную упаковку, садясь за руль. — Единственное приличное, что там было. Грейс повертела плитку в руках, сразу выискивая глазами состав. На первых строчках значились масло какао и цельное молоко. Она моргнула. Он действительно вчитался в мелкий шрифт на обороте, а не просто схватил первую попавшуюся плитку у кассы. — Спасибо… — выдавила она, чувствуя, как теплеют скулы. Хотя не хотела краснеть. Чертова непроизвольная реакция организма. — Ты мне должен будешь выставить счёт, как только все закончится. — Эшкрофт. — Что? — Ешь. Машина мягко тронулась с места, вытягивая их обратно в темноту трассы. Некоторое время они ехали молча. Плитка грелась в ладони. На выезде Леон пропустил привычный поворот направо. Грейс глянула на дорогу, затем снова на него. — Леон. — М? — Сколько ты меня ждал? Пауза. — Минут сорок. — Он метнул быстрый взгляд в сторону Грейс. Она успела заметить хмурую складку между бровей. — А что? — Ты волновался за меня. И тут он замолчал. Неужто откровения кончились? Она попробовала осторожно надавить на только что образовавшуюся трещину. — Зачем тем утром ты меня оттолкнул? — Я приготовил завтрак. Сердце пропустило удар. — То есть… Ты хочешь сказать, что не отталкивал меня? Плитка под пальцами хрустнула. — Грейс. — Не увилива… — Сбавь обороты. — Он покрепче ухватился ладонями за руль. — Выглядит как допрос. — Я не виновата, что ты молчишь постоянно, — пробурчала она еле слышно. Внезапная обида заколола глотку. — Не виновата, — раздалось, как эхо. — Но мне и не двадцать лет. Спустя минут десять город остался позади, и над головой раскинулось усыпанное звёздами небо. Холодный воздух, завывающий из приоткрытого окна, к этому часу заставил продрогнуть до костей. Грейс обхватила предплечье рукой. — Знаешь, в справочниках по психиатрии это называется эмоциональным онемением. Стекло с водительской стороны с тихим гудением поползло вверх. Леон молча включил печку, и на замёрзшие колени Грейс тут же повеяло мягким теплом. Она осеклась, ожидая, что он огрызнётся в ответ. — С такими знаниями тебе нужно было пойти работать в мозгоправы, а не в медсестры. — На моей работе это тоже очень помогает. — Я рад это слышать. Машина скатилась на обочину. Песок шуршал под колёсами, мелкие камушки отскакивали от шин. Грейс вдруг подумала о том, насколько это место отрезано от остального мира: вокруг лишь сплошная стена темноты. Внутри у неё неприятно кольнуло холодом, не имеющим ничего общего с погодой. — Раньше ты была послушней, — сказал он без упрека в голосе. Пальцы, мявшие шуршащую упаковку шоколада, остановились. — Сейчас грубишь. Не боишься задавать вопросы. Грейс перевела на него взгляд. Обёртка под ногтями сжалась в гармошку. — Я больше не хочу быть удобной. Машина остановилась. Фары погасли вместе с заглохнувшим двигателем. Перед ними открывался широкий вид на Роудс-Хилл. Грейс никогда не видела свой город под таким углом. Небо оказалось внизу, и там оно светило ярче. От этого перевернутого простора дыхание на секунду сбилось. — Ты мне снилась сегодня. Она ожидала совершенно другого ответа. Скомканная упаковка выскользнула из ослабшей хватки. — Что… что я там делала? — голос дрогнул впервые за весь разговор. Леон расслабил ладони на руле, взгляд метнулся в сторону бардачка. Словно взвешивал, что стоит сказать, а о чем стоит — промолчать. — Ты была в моей квартире. В Вашингтоне. И готовила кофе. Плечо под плотной тканью чуть качнулось, выдавая еле скрываемое напряжение. Он никогда не говорил ей о том, что видит по ночам. Леон не смотрел на неё, всё так же глядя в лобовое стекло, на замерший под обрывом город. И только когда повернул голову, их глаза встретились. Стеклянно-серый с глубоким голубым. Она резко сглотнула. «Дыши, Грейс» — спокойный голос с той парковки прозвучал в памяти так близко, будто он снова стоял рядом, обжигая плечо знакомой тяжестью ладони. Тогда этот жар проходил сквозь одежду и возвращал почву под ноги; сейчас — ударил изнутри волной, поднимающейся от самого низа живота. Взгляд против воли опустился ниже линии его плеч. Влюбиться в тело оказалось проще. Ремни кобуры, обтягивающие крепкий торс. Твердость пресса под ладонью. — До этого мне снился только Раккун-Сити. Полюбить каждый шрам на твоём теле… — С тобой… Твоё молчание вместо слов… — С тобой мне впервые ничего не снилось. Твой запах — обманчиво-сладкий с послевкусием пороха на конце… — Теперь вот Вашингтон, — он гулко выдохнул. Полюбить маленького закрытого человека внутри взрослого, большого было… — Я тоже кое о чём не говорила… …было сродни катастрофе. — О чём же? Она не заметила, как они подались навстречу друг другу. Как их дыхание постепенно смешалось в один горячий поток. Синева стала ближе. Прямая линия носа и эти восхитительные губы. Она так давно не чувствовала его мягкость, его отзывчивость своей кожей. — О том, что… А потом что-то громко щелкнуло. Из сломанного дефлектора подул теплый воздух и сразу затих. Чтоб ему пусто было. Они одновременно отпрянули, словно ошпарившись. — Девяносто седьмой год, — констатировал Леон, глядя на панель и делая вид, что между ними ничего не произошло. — Чудо, что оно до сих пор ездит, — подхватила Грейс, но разочарование всё равно копошилось под рёбрами. — Ага. После короткой реплики Леон отстегнул ремень безопасности. Не дав ни команд, ни объяснений, он толкнул дверь, на секунду впустив в салон стылый ночной холод, и глухо захлопнул её за собой. Грейс осталась одна, зябко потирая руки. Плитка шоколада легла на центральную консоль. Сквозь лобовое стекло она смотрела на Леона — он замер в нескольких шагах от капота, опустив голову и упираясь руками в ржавые прутья старого ограждения. Грейс медленно выдохнула, с силой вдавливая тугую кнопку замка. Резкий щелчок ударил по барабанным перепонкам. Ручка поддалась, и она шагнула наружу. За спиной хлопнула дверь. Леон не обернулся на этот звук. Свистящий ветер трепал его волосы. Внизу лежал город — жёлтая россыпь до самого горизонта, где огни редели и утопали во тьме. Отсюда Роудс-Хилл выглядел почти прилично, если можно было так выразиться. Под её кроссовками зашуршала сухая трава. Шла она медленно, словно примеряясь, на каком расстоянии остановиться. В какой-то момент он перестал читать её, как открытую книгу. Раньше она краснела, боялась, и под всем этим пряталось густое, душное — её любопытство пополам с тягой к нему. Всё считывалось с одного взгляда: где соврала, где промолчала, где ждала, что он сделает первый шаг. А потом он не понял, когда произошёл слом. Утром, после пощёчины? Или намного раньше — когда она сама пришла к нему на колени? Или тогда, когда она посмотрела на него, но не увидела тьму? Сегодня в машине она задавала вопросы, на которые он не хотел отвечать, и не отступала. Держала лицо. Молодец. И покраснела только на вручении шоколада. Шуршание стихло. Она встала рядом, оставив между ними кусок пустоты, и положила руки на погнутый металл так же, как и он. — Леон. — М-м? — Ада была с тобой в Раккун-Сити? — Была. — Смысла врать не было. Грейс посмотрела на жёлтую россыпь огней далеко внизу. — Тебе снится этот город уже сколько времени?.. — Она чуть свела брови, прикидывая цифры в голове. — Двадцать два года. И она тоже была внутри этого… ада. Грейс перевела дух, собираясь с силами. — Ты думаешь, что если вы прошли совместный кошмар, то эта женщина стала тебе ближе. — Она повернула к нему голову, пытаясь заглянуть в лицо и что-то найти. — Но это не так. Он молчал. Она видела только его профиль, и не могла понять, что он испытывает на деле. Ветер успел дважды сорваться в резкий порыв, выстуживая его пальцы на голом металле. — Стала, — ответил он тише, чем собирался, так и оставшись стоять к ней боком. ​Грейс скептически на него уставилась, ожидая хоть какого-то продолжения. ​— И это все? ​— Да. ​— Поче… Почему стала? В её голосе прорезалась горечь. На мгновение девчонку захотелось обнять. Прижать к груди. Лишь бы больше не видеть, какую боль ей приносит его правда. ​— Тебя там не было, — он сказал это просто, всё так же глядя перед собой и совершенно не желая её задеть. — Алисса бы рассказала, каково было в Раккун-Сити 30 сентября 98-го года. ​И все равно задел. Грейс отвернулась к огням. ​Какая-то часть неё всё же сопротивлялась: «надави, спроси, не оставляй все как есть», другая часть осознала: «я тебя не пойму. Никогда не пойму». Её спина напряглась. Леон знал, что она нашла ту фотографию в его спортивной сумке. Наверняка смотрела на неё точно так же, как когда-то Клэр смотрела на него самого — пытаясь откопать внутри мальчишку в форме RPD. Но мужчина, стоявший сейчас рядом с ней, ни в чьей вере не нуждался. Запретить девчонке видеть то, что ей хочется, он не мог. Зато мог её оттолкнуть. — Да. Меня там не было, — она сказала это так, будто поставила точку в разговоре, но физически осталась стоять рядом. — Грейс, причина не только в Аде. У него оставался последний козырь. — В каком смысле? — Даже если я её отпущу, нам лучше не быть вместе. — Это из-за возраста?.. Леон выдохнул. — Не только. — Он устало прикрыл веки, а затем впервые повернулся к ней, не отпуская ограждения. — Ты ищешь во мне фигуру отца, которого у тебя никогда не было. Защитника. Человека, способного тебя оберегать. Ты даже на засвеченном снимке сразу попыталась разглядеть отца. Под его прямым взглядом она отшатнулась, как от пощёчины, и отступила на полшага. Подбородок едва заметно дрогнул. ​— Но я не могу им быть для тебя. Он сжал кулак на ограждении. — Я могу защищать тебя ровно до того момента, пока нас связывает дело — дальше наши пути расходятся, — глухо произнёс он. — Мне нужно было держать эту дистанцию с самого начала… ​Фраза оборвалась. Слова давались с трудом, словно царапали горло изнутри. — Я не должен был замечать, что твои руки перестают дрожать, когда ты работаешь. Не должен был отвозить тебя домой после того вечера на парковке. ​Я не должен. Не должен. Она не ответила. Ветер тянул со склона, сливаясь с далеким шумом трассы — там, внизу, всё ещё мчались куда-то чужие машины. Он досчитал до пяти. До десяти. ​— То есть… — Грейс сжала рукава плаща. — Ты жалеешь?.. — Если бы другие обстоятельства… — Замолк, не поверив себе. — Да, жалею. Я нарушил правила. И перед работой, и перед собой. ​— Но… но… Ей нужно было срочно придумать возражение. Она не хотела, чтобы он оставался с этой правдой до конца дней. ​ ​— Ты сам ищешь ту, что смогла бы тебя понять, — твёрдо заявила она. И добавила: — Без слов. Боль глухо пульсировала под рёбрами. ​— Ту, что не уйдет, когда ей вздумается. Которая дождется. — Она попыталась взять его за руку. — Леон, это ведь… ​​— Может, я этого и хочу, — резко перебил он, зная, что она скажет следующим. Леон отнял ладонь и выпрямился в полный рост, разрывая контакт. Его глаза стали тёмными, пугающими, как две бездны, в которые смотришь, и тебя затягивает. — Но такая женщина не сможет жить со мной. ​— Почему?.. Боже, Грейс, не смотри на меня так. ​— Потому что я, как мужчина, должен что-то давать, чтобы она была рядом. У меня этого нет. В кармане его куртки лежал дубликат ключей от съёмной квартиры — заготовленный, но так и не отданный. Металл ощутимо врезался в бедро. Он не добавил вслух, что до Раккун-Сити у него хотя бы были амбиции. Желания. Глупые, наивные мечты: работать копом, завести семью. Чтобы первенцем обязательно была дочка. В его прежнем идеалистическом мире не было правительства, которое прижимало его грязным ботинком к полу, заставляя отхаркивать собственную кровь, и пытало, лишь бы сломать. Он вытерпел всё ради Клэр и Шерри — чтобы уберечь их от кошмара, через который прошёл сам. Родители погибли задолго до инцидента в Раккун-Сити, оставив его круглым сиротой, и всё детство прошло по приёмным семьям. Но тогда он хотя бы верил, что у него будет своя нормальная жизнь. С тихим домиком, зелёной лужайкой, детским смехом. Он не будет пить, не будет возвращаться поздно домой после работы. ​Эта глупая девчонка не понимала, на что идёт. На что обрекает свою жизнь в стенах с человеком, у которого полностью сломана психика. Она думает, что он красивый, сильный, направляющий на путь истинный, но внутри… В голове. Все ещё воняет гнилой плотью и кровью. ​Конечно, он не собирался поступать с ней так, как поступают другие пьющие свиньи. Себя свиньёй он не считал. Он всегда мог остановиться, если ему говорили «нет». Просто ему было удобнее верить, что через три года всё бы сломалось. Что она бы устала ждать его каждый день после шести вечера. Устала бы накрывать на стол. Устала бы мыть посуду. Устала бы ждать, когда он наконец скажет, что любит. Леон бы лежал на кровати и ничего не делал. Кормил бы молчанием с ложечки. Так всегда было после миссий — безысходность накрывала неотвратимой волной. Он мог не мыться сутками. Не жрать. Худеть на несколько килограммов. А потом обязательно возвращаться. Без лишних слов и подначек. Хозяева были бы недовольны, что бойцовская собака отбилась от рук. Ледяной порыв ударил сбоку. Грейс переступила с ноги на ногу, прячась от сквозняка, и неосознанно сместилась к нему на полшага, всё ещё глядя куда-то вдаль. Поэтому Ада… Ада была приемлемым вариантом во всех смыслах. Она понимала молча, но никогда не утешала. Её ласка всегда ощущалась как приручение. Она пыталась перекроить его под себя — и отчасти преуспела, хотя результат оказался далёк от её планов. Он научился тому, что через боль проще. Удерживать в объятиях, брать так, как хотел, не боясь, что Ада рассыплется. Эмоционально она была сильнее его. Физически — тоже, какое-то время. Потом баланс сил сместился. Или он просто убедил себя в этом, чтобы оправдать их связь. Ему хотелось верить, что он берёт, ей это не нравится, но она всё равно возвращалась. Вгрызаться в чужую податливую шею было привычнее, чем пытаться говорить о чувствах. ​— Тебе тоже следует отпустить прошлое, — заключил он. — И, может быть, тогда ты меня не выберешь. Взгляд упал на её лицо: вся кровь отлила от щёк. Ветер прошёл между ними, дёрнув полы плаща. В этой долгой тишине он уже успел убедить себя, что она наконец-то сдалась. А потом краска хлынула обратно, оживляя мертвенную бледность. — Я тебя просила. — Она повернулась к нему всем корпусом. — Не решай за меня. И вдруг осеклась. Тяжело выдохнула, растеряв весь словесный запал. Аргументы закончились. Она не сдвинулась с места. Решила дожать до конца. Теперь ей наверняка нужно было время, чтобы переварить услышанное. Он ждал, что она развернётся и пойдёт к машине. Или кинет напоследок что-то эдакое, злое, чтобы не оставаться в долгу. Но Грейс сделала шаг к нему. Приблизилась вплотную. Непозволительно близко для человека, которого только что отвергли. Тёплое дыхание защекотало скулу. Она встала на цыпочки, чтобы до него дотянуться. Как нелепо. Мягкие нежные губы почти невесомо коснулись его губ. Блять. Леон на миг окаменел и заставил себя прикрыть веки. Так вот что Грейс не договорила в машине. Она, кажется, в полной мере не осознавала, что будет дальше. ​— Грейс. Она не послушалась. Поцелуй — мокрый, жалящий, сталкивающий зубами — выбил остатки воздуха из легких. Он вскинул голову, разрывая прикосновение, но она не отступила ни на дюйм. Грейс вцепилась пальцами в воротник его куртки, потянула обратно и с отчаянным рвением прижалась к его губам. Желание поднималось откуда-то из глубины, оплетая конечности чёрными щупальцами. — Грейс. Он оттолкнул её ладонью за плечо, отзеркаливая то движение, каким удерживал её в четыре утра в мотеле, когда она задыхалась после кошмара. Бесполезно. Грейс качнулась следом, заново стирая границу. ​— Грейс. На третий раз имя сорвалось хрипло — последняя попытка остановить то, что уже катилось под откос. Скулы свело так, что заныли дёсны. В груди бушевал пожар. Он сказал ей всё. Назвал вещи своими именами, не оставив ни одной лазейки. А она упрямо продолжала лезть в эту гниль. Грейс уткнулась носом ему в шею, и горячая влага обожгла кожу. Он понял, что пропустил момент, когда она расплакалась. Чёрт. Наивное доверие. Насколько нужно быть на грани отчаяния, чтобы после всего пытаться быть нужной через него? Раньше её слёз хватало, чтобы остановиться. Чтобы встать и уйти. Сейчас его рука соскользнула с плеча, зарылась в светлые, мягкие пряди на затылке. Он сжал пальцы, царапая ногтями кожу. Грейс болезненно застонала. Он же давал обещание, что больше не притронется. Леон развернул её одним движением, толкая к машине. Она не вскрикнула, не попыталась вырваться. Удивление всколыхнулось и умерло, не успев ничего изменить. Он почти бережно уложил её грудью на капот — металл ещё хранил отголосок тепла остывающего двигателя, — и заломил тонкие запястья за спину: крепко, на грани, но не позволяя суставам выкрутиться. Свободной рукой рывком притянул её бёдра к себе, фиксируя в унизительном положении. — Ты понимаешь, что творишь? — бросил он сквозь стиснутые зубы. ​В ответ — лишь рваное дыхание. Она старательно прятала лицо за волосами. Он ждал хотя бы одного звука, который заставил бы его разжать пальцы и отпустить её, но она упорно хранила молчание. А затем она произнесла то, от чего внутри всё оборвалось. ​— Да. Заломленные за спиной руки безвольно обмякли, даже не попытавшись вырваться. Эта слепая покорность сбивала с толку — но ещё хуже было то, что она сама спускала его с цепи, освобождая наружу то, что он годами учился держать на коротком поводке. ​— Ты понимаешь, что я возьму тебя силой? Его пальцы на запястьях чуть ослабли. ​Он снова оставлял ей шанс выплюнуть «нет», отстраниться, оказать хоть какое-то сопротивление. Но тишину прорезал только судорожный всхлип. ​— Да-а. ​Под капотом тихо щёлкнул остывающий металл. Её тело под жёсткой хваткой окончательно расслабилось и поддалось навстречу. ​— Тебе будет больно. ​Наклонился к её уху, почти касаясь мочки губами. Ну же, отступи. ​— Я знаю… — Её выдох сбился, болезненно дрогнув у самой щеки. ​— Тогда ты глупая. ​​— Да… — реплика утонула в надрывном всхлипе. — Но я хочу быть твоей. Последняя фраза отозвалась болезненным ударом сердца. Но он не сбился. Заставил себя не сбиваться. Нужно было её запугать. Чтобы больше не лезла. ​— Ты готова к тому, что я сдерну с тебя штаны? Пальцы медленно поползли к ширинке её джинсов. Вкрадчивый шёпот стелился у самого уха. Он прижался к её заднице бёдрами. И она должна была почувствовать всё. Даже через грубую ткань. Его твёрдый член упирался ей в ложбинку между ягодицами. ​— …не дам тебе времени расслабиться. ​Вжикнула молния. ​— Возбудиться. ​Ладонь коснулась горячего низа живота. ​— Войду прямо сейчас… Проникла под кромку белья. — …в твою узкую… Под его грудью напряглась худенькая спина, а лежащие в его руках запястья мелко дрогнули. — …неподготовленную дырку. ​Пальцы коснулись мокрой плоти. Ластовица прилипла к половым губам. ​— Блять… ​Леон резко выдернул руку из белья.