«На полях двух песен »

Серое утро Юра проснулся от холода. Он лежал на продавленном матрасе, скрючившись в позе эмбриона, и смотрел на чугунные батареи под окном. Белая краска на них облупилась, висела рваными клочьями. За окном было серое октябрьское утро, но солнце сюда не заглядывало никогда — окно их квартиры выходило во двор-колодец, где даже летом царил сырой полумрак. На стене напротив кровати Юра в прошлом году нацарапал гвоздем: «ПРОБЕЛЫ В УЧЕБЕ». Это была не насмешка, а констатация факта. Учебники лежали под кроватью, покрытые пылью. Юра открывал их в последний раз, наверное, месяц назад. Какая учеба, когда ночью приходит отчим? Когда в голове только одно — как пережить сегодняшний вечер? Он сел, и тут же заныли ребра. Вчера отчим бил ногами. Юра даже не помнил за что. Просто настроение было плохое. Зеркало в комнате отсутствовало — отчим разбил его год назад, когда злился, и осколки до сих пор хрустели под ногами, если неосторожно ступить в угол. Юра провел рукой по лицу. Под глазами — глубокие черные тени, которые не могли скрыть даже веснушки, рассыпанные по переносице. На скуле — лилово-желтый кровоподтек, уже старый, поверх него — свежая ссадина. На шее, там, где воротник толстовки, угадывались синие следы от пальцев. Толстовка была его панцирем. Когда-то синяя, теперь выцветшая до грязно-серого, с катышками и дырой на локте. Она пахла чужим потом, табаком и страхом. Юра спал в ней, потому что боялся раздеваться. Боялся, что отчим зайдет ночью, а он будет беззащитный. Ему было тринадцать, но выглядел он на десять. Мелкий, худой, затравленный. На кухне гремела посуда. Юра втянул голову в плечи и на цыпочках прокрался мимо дверного проема. Не помогло. — Стоять! — рявкнул отчим. Юра замер. Сердце ухнуло вниз и забилось где-то в горле, противно и часто. Отчим сидел за столом. Грозный, лысеющий, с тяжелыми руками в наколках. Майка-алкоголичка, треники с пузырями на коленях, опухшее лицо с маленькими поросячьими глазками. От него разило перегаром так, что воняло даже за метр. Отсидевший два срока — Юра не знал точно за что, но догадывался. — Чего шмыгаешь — отчим поднялся. Юра попытался ответить, но из горла вырвался только сиплый хрип. Вчера он кричал. Кричал так, что сорвал голос окончательно. Когда отчим тащил его в комнату. Когда залеплял рот скотчем. Когда делал то, от чего хотелось умереть на месте. Юра орал, пока мог, пока связки не лопнули. Соседи сверху стучали по батарее, но никто не пришел. Никто никогда не приходил. Теперь голос звучал как у старого больного ворона — сипло, тихо, с надрывом. СОРВАН ГОЛОС ОТ КРИКА. — Немой что ли? — отчим шагнул к нему, схватил за подбородок, сжал пальцы так, что челюсть хрустнула. — Смотри, когда с тобой разговаривают щенок! Юра смотрел. В этих маленьких глазках не было ничего человеческого. Только мутная, пьяная злоба и то самое, другое, от чего внутри все обрывалось и хотелось провалиться сквозь землю. — Хорош пялиться, — отчим оттолкнул его. — Жри давай и вали в свою школу. Чтоб духу твоего здесь не было. Юра прошел к плите, налил себе кипятка в кружку со сколотым краем. Руки дрожали так, что вода расплескалась. Хлеб черствый, даже не порезанный — отломил кусок и жевал, не чувствуя вкуса. В горле саднило, глотать было больно. В кармане куртки, висящей в прихожей, лежала пачка таблеток. Мать доставала их через знакомых. «От нервов», говорила она. Психотропное, легкий транквилизатор, чтобы Юра «не бесился» и не мешал отчиму. Юра не бесился. Он просто глотал их, когда становилось совсем плохо. Он достал две таблетки, проглотил, запив водой из-под крана. Скоро они подействуют, и мир превратится в вату, а звуки — в далекое, неопасное эхо. В школе Юру не любили. Не то чтобы били — нет, для активной травли он был слишком незаметен. Его просто игнорировали. Сидел он всегда на последней парте, у окна, отвечал тихо, если вообще отвечал. Учителя давно махнули на него рукой: «Способный, но проблемный. Из неблагополучной семьи». Эта фраза была приговором. На большой перемене Юра сидел в туалете. Это было единственное место, куда редко заходили курящие старшеклассники и где можно было спрятаться от шума коридоров. Он сидел на подоконнике, прислонившись виском к холодному стеклу, и смотрел во двор. Таблетки начинали действовать. Голова стала легкой, чуть кружилась, но это было приятное головокружение. Перед глазами проплывали цифры и формулы, которые учительница писала на доске. Юра смотрел на них и не понимал ни слова. Материал наслаивался, упущенное тянулось за ним с пятого класса. ПРОБЕЛЫ В УЧЕБЕ были такими огромными, что их уже не закрыть. Да и зачем? Кому нужны его оценки? Кому нужен он сам? После школы Юра не спешил домой. Он бродил по дворам, садился на лавочки, смотрел на других детей. На тех, кто смеялся, кто гонял мяч, кого родители встречали у школы и как дети счастливо сжимали отцовскую руку , Смотрел и не понимал — как это? Как можно жить и не бояться? К вечеру ноги сами принесли его к подъезду. Он постоял, глядя на обшарпанную дверь, на облупленные стены, на запах кошек и мусора в подъезде. Сил подниматься не было. Вообще никаких сил. УСТАЛОСТЬ поселилась в нем давно. Не та усталость, когда хочешь спать после бессонной ночи. Другая. Глубокая, костная — от жизни, от страха, от постоянного ожидания боли. От того, что нет никого, кто бы защитил. От того, что мать смотрит сквозь пальцы. От того, что завтра будет то же, что вчера. Он вспомнил батареи в своей комнате. Чугунные, тяжелые, бесчувственные. Иногда ему казалось, что лучше бы он был батареей. Батареи бьют током, если коснуться мокрыми руками, но они хотя бы не чувствуют боли. Не плачут по ночам. Ночью Юра проснулся от скрипа двери. Он лежал не двигаясь, зажмурившись, притворяясь спящим. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всей квартире. Тяжелые шаги. Запах перегара приближается. — Не спишь, — не спросил, утвердил отчим. — Я же знаю. Юра сжался в комок под одеялом. Бесполезно. Одеяло слетело на пол. Холодные пальцы сжали лодыжку. — Не надо... — просипел он, открывая глаза. В темноте отчим был еще страшнее. Огромная тень, заслоняющая тусклый свет уличного фонаря. Глаза блестят. Руки тяжелые, шершавые. — Тише — дыхнуло перегаром. Юра не кричал. Кричать было бесполезно. Голос сорван еще вчера, да и рот быстро залепили скотчем. Широкий, серый, липкий скотч намертво прижал губы к зубам. Дышать приходилось носом, короткими, всхлипывающими вдохами. Он смотрел в потолок, считал трещины. Раз, два, три... Скотч на губах намок от слез. Слезы текли сами, их невозможно было остановить. Они заливали уши, капали на подушку. Отчим сопел сверху, тяжелый, как мешок с цементом. — Терпи, — прошептал он, кончая. — Свои же. Потом встал, застегнул штаны и вышел, не оглядываясь. Юра лежал, глядя в потолок. Скотч на губах больно стягивал кожу. Он не спешил его сдирать. Все равно завтра ночью все повторится. Это случилось через две недели. Отчим был пьян особенно сильно. Но не валялся, а ходил по квартире, крушил все подряд, орал на мать, которая пришла со смены. Мать плакала, пряталась в ванной. Юра сидел в своей комнате, сжавшись в комок. В руке он сжимал нож. Кухонный, большой, которым мать рубила мясо. Он стащил его утром и спрятал под матрас. Дверь распахнулась. — А ты чего здесь сидишь? — заорал отчим. — Иди сюда, помогать будешь! Юра вышел. На кухне отчим уже сидел на табуретке, наливал себе очередную стопку. — Садись, — отчим кивнул на табурет рядом. Юра не сел. Он стоял в дверях, глядя на широкую спину в грязной майке. На толстую шею с красными складками. На лысину, блестящую в свете люстры. — Я сказал — садись! — рявкнул отчим, оборачиваясь. И увидел нож. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Потом — злоба. — Ах ты щенок... — начал он, вставая. Юра шагнул вперед. И ударил. Раз. Нож вошел куда-то в бок, мягко, противно. Отчим охнул, схватился за рану. Руки стали красными. — Ты... — выдохнул он. Юра ударил снова. И еще. И еще. Он не кричал. Крик застрял в сорванном горле. Из груди вырывался только сиплый, страшный хрип. Отчим осел на пол, увлекая за собой стул. Юра упал сверху, продолжая втыкать нож. — СУКА! — наконец прорвался голос. Хриплый, рваный, страшный. — СДОХНИ! Отчим дергался под ним, хрипел, пузырил кровавой слюной. Его лицо, багрово-синее, вдруг начало бледнеть. Прямо на глазах. Стало серым, потом белым, потом восковым. Глаза закатились. Тело обмякло. Юра отполз, сполз спиной по стене, сидя в луже крови на линолеуме. Нож выпал из рук. Он смотрел на отчима, и в голове было пусто. Только стучало: «Синим был, стал бледным...». В прихожей щелкнул замок. Это мать вышла из ванной. Завизжала. А Юра сидел, обхватив колени руками, и качался. Усталость накрыла его с головой. Теперь можно было отдохнуть. Шарлотта проснулась от того, что солнце щекотало ей нос. Она любила это время — раннее утро, когда лучи пробиваются сквозь белоснежный тюль с рюшами и рисуют на пушистом ковре золотые дорожки. Ее комната была похожа на картинку из журнала: розовые обои с единорогами, кровать с балдахином, под которой стоял письменный стол, стеллаж, забитый книгами и коллекционными куклами в витринных коробках, и огромное трюмо с подсветкой, где Шарлотта каждое утро крутилась перед зеркалом. — Шарлотта, спускайся завтракать! — раздался мелодичный голос мамы из кухни. Девочка спрыгнула с кровати, нащупала ногами пушистые тапочки в виде зайцев и побежала в ванную. Ванная комната была отделана розовым мрамором. Зеркало с подсветкой, как у голливудских звезд, целая батарея баночек с кремами, шампунями и спреями. Зубная паста была клубничная, с блестками — Шарлотта выдавила ее на щетку аккуратным горошком. Умывшись, она вернулась в комнату и села перед трюмо. Мама уже ждала с расческой и щипцами для завивки. Это был их ежедневный ритуал. Мама, директор школы (самой престижной в городе), несмотря на свою занятость, всегда находила время утром, чтобы уложить Шарлотте волосы. Сегодня были кудри. Мягкие, крупные локоны, которые потом мама сбрызгивала спреем с запахом ванили. — Какая ты у меня красавица — шептала мама, ловко орудуя расческой. Шарлотта улыбалась своему отражению. У неё были ясные голубые глаза, чистый лоб без единой прыщинки, и аккуратные, чуть тронутые блеском губы. Волосы блестели, локоны пружинили, на шее — тонкая золотая цепочка с кулончиком-единорожкой. На кухне ждал завтрак. Их кухня была размером с половину Юриной квартиры. Бело-розовый итальянский гарнитур, мраморная столешница, холодильник, который умел делать разноцветный лед и показывал рецепты на встроенном экране. Папа уже сидел за столом с планшетом в руках, просматривал новости и пил свежесваренный кофе из тонкой фарфоровой чашки. Папа был депутатом в Госдуме. Шарлотта не очень понимала, чем он занимается, но знала, что это важно, потому что его часто показывали по телевизору. При галстуке, при дорогих часах, пахнущий дорогим парфюмом. — Доброе утро, пап, — чмокнула его в щеку Шарлотта. — Доброе, солнышко, — улыбнулся он, отрываясь от планшета. Рядом с ним сидел младший брат, Артемий, или просто Тема. Ему было семь, и он тоже был ухоженным, чистеньким мальчиком. Тема уплетал оладушки, вымазавшись в варенье, и рассказывал что-то про свой новый уровень в игре. На столе стояло все: оладьи горкой, свежие ягоды в хрустальных розетках — малина, голубика, ежевика, кленовый сироп в красивом графинчике, взбитые сливки. И главное — хрустальная сахарница, полная белоснежной, невесомой сахарной пудры. Шарлотта взяла ложку, зачерпнула пудру и щедро посыпала оладьи. Белый сахарный снег падал на румяную выпечку, таял, превращался в сладкую дымку. — А мы сегодня в "тундру" играем? — спросил Тема у папы. — Ты обещал! — Обязательно, сынок, — кивнул папа. — Вечером, после работы. Я приду пораньше. В школу Шарлотту отвозил водитель на черном внедорожнике. Лицей, где она училась, напоминал дворец. Мраморные полы, пальмы в кадках, охрана на входе, учителя в строгих костюмах. Шарлотта шла по коридору, и локоны подпрыгивали в такт шагам. В классе ее встретили подружки. — Шарли, привет! Какие кудри классные! — восхищались они. Шарлотта улыбнулась, села за парту. Достала аккуратные тетрадки в розовых обложках, пенал, полный гелевых ручек с блестками, ежедневник с замочком. Учительница вошла в класс, окинула взглядом учеников и остановилась на Шарлотте. — Шарлотта, как у тебя дела с проектом? — Все готово, Мария Ивановна, — ответила Шарлотта своим нежным голоском. — Я сделала презентацию про животных Красной книги. — Умница, — кивнула учительница. — Робкая, но старательная девочка. «Робкая» — это слово висело на Шарлотте с первого класса. Она действительно была тихой, не выкрикивала с места, не спорила с учителями, не участвовала в травле. Просто сидела и делала свое дело. Хорошистка. Не отличница — отличницей быть слишком хлопотно, слишком много спрашивают. А хорошистка — в самый раз. Четверки и пятерки ровным рядком в дневнике. Ни одного замечания по поведению. Идеальный ребенок из идеальной семьи. После уроков Шарлотта вернулась домой. В прихожей ее встретил Чарли — рыжий корги с лисьей мордочкой и культяпкой хвоста. Он прыгал, вертелся, пытался лизнуть в нос, и его маленький хвостик-пенек вилял с такой скоростью, что, казалось, сейчас отвалится. — Чарли, Чарли, глупенький! — смеялась Шарлотта, садясь на корточки и позволяя собаке себя облизать. Она обожала Чарли. Это был ее первый собственный щенок, подарок папы на день рождения. Шарлотта сама его кормила, сама вычесывала, сама водила на прогулки с мамой или с няней. Она знала все его привычки: когда он хочет есть, когда хочет играть, а когда просто полежать у нее на коленях и подставить пузо для почесушек. Еще в детском саду воспитательницы отмечали, что Шарлотта никогда не обижает кошек, всегда делится бутербродом с бездомными собаками (хотя мама просила этого не делать) и может часами рассматривать птиц в парке. В ее комнате, помимо Чарли, жили две морские свинки — Снежинка и Пушинка. Они шуршали в своей просторной клетке, и Шарлотта каждый вечер давала им свежую морковку и меняла воду. — Пойдем играть! — Тема выбежал из комнаты и потянул сестру за руку. — Папа сказал, что сегодня мы будем проходить новый уровень в "тундре"! — Иду, иду, — улыбнулась Шарлотта, бросив последний взгляд на Чарли, который уже устроился на своем лежаке. Вечером папа пришел с работы пораньше, как обещал. Мама суетилась на кухне (вернее, тетя Люда суетилась, а мама руководила процессом, поправляя салатницы и раскладывая приборы). Запах стоял на всю квартиру — запеченная курица с травами и розмарином, тыквенный суп-пюре, шоколадный торт с ягодами. — Ну как мои чемпионы? — папа зашел в детскую, взъерошил Теме волосы, поцеловал Шарлотту в макушку. — Мы сегодня лося подстрелили! — похвастался Тема, не отрываясь от джойстика. — Молодцы, — папа улыбнулся. — А ты, Шарли, как день прошел? — Хорошо, пап. Четверку по математике получила. И Чарли выгуляла. — Умница. Пойдемте ужинать, там мама такое приготовила! За ужином они сидели все вместе за большим столом. Смеялись, шутили, передавали друг другу салатники. Чарли крутился под столом, выпрашивая кусочек, и Шарлотта незаметно кинула ему маленький кусочек курицы, за что получила строгий взгляд от мамы и тут же прощенную улыбку. — Вкусный, аппетитный запах всей семье голову кружит, — подумала Шарлотта, откусывая курицу. Папа рассказывал смешную историю про коллегу-депутата, который перепутал залы на заседании. Мама смеялась, прикрывая рот рукой. Тема давился от смеха картошкой. Шарлотта улыбалась, чувствуя себя абсолютно счастливой. Ночью Шарлотта проснулась от странного звука. Сначала она подумала, что это Чарли скулит во сне. Но звук повторился — глухой удар, потом еще один, и вдруг приглушенный, страшный крик. Шарлотта села на кровати. Сердце забилось быстрее. Она прислушалась. — Отпусти меня, урод! — донеслось отчетливо сквозь стену. Кричал ребенок. Мальчик или девочка не понятно Но в голосе было столько боли и отчаяния, что Шарлотте стало по-настоящему страшно. Потом раздался звук удара, всхлип, и снова тишина. Она посмотрела на стену. За этой стеной, в соседней квартире, жили какие-то люди. Шарлотта никогда их не видела. Знала только, что там, кажется, живет мужчина и ребенок. Рыжий мальчик? Она не была уверена. Крики стихли. Шарлотта полежала еще немного, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле. Ей стало не по себе. Чарли, почувствовав ее беспокойство, подошел к кровати и ткнулся мокрым носом в руку. Шарлотта погладила его, и это немного успокоило. Утром за завтраком, посыпая оладьи сахарной пудрой, она спросила: — Мам, а кто живет за нашей стеной? В сто пятой квартире? Мама на мгновение замерла с чашкой кофе, потом улыбнулась своей привычной, спокойной улыбкой: — Не знаю, милая. Какая-то неблагополучная семья. Ты не обращай внимания, если шумно. Ешь лучше, остынет. Шарлотта кивнула, откусила оладушек. Сахарная пудра растаяла на языке, и ночной страх постепенно забылся. Дни Шарлотты текли ровно и гладко. Утром — кудри от мамы и сахарная пудра. В школе — уроки, подружки, робкие улыбки, четверки и пятерки. После школы — Чарли, морские свинки, игры с Темой, а вечером — папа, мама, вкусный ужин и «тундра» с братом. Она смотрела в окно на облака — розовые, перламутровые в лучах заката — и думала о том, как ей повезло. Какая у нее замечательная семья. Какой чудесный мир. Она гладила Чарли, кормила свинок, делала уроки и радовалась жизни. Она не знала, что в сто пятой квартире, прямо за стеной ее спальни с балдахином и единорогами, мальчик по имени Юра тем же утром сидел в луже крови рядом с телом отчима. Она не знала, что этот мальчик её ровесник, что он никогда в жизни не ел сахарную пудру, что его «робость» была не милой чертой характера, а результатом многолетнего насилия. Что его голос сорван от криков, а в учебе зияют пробелы, потому что ему было не до уроков — он просто выживал. В понедельник в лицее была линейка. Директор говорил правильные, взрослые слова: — Дорогие дети! Не курите, не употребляйте наркотики, слушайте маму и папу, делайте уроки, ведите себя хорошо. И всё у вас будет замечательно! Шарлотта кивала в такт словам. Она слушала маму и папу. Она делала уроки. Она вела себя хорошо. У неё было всё замечательно. Она не понимала, что для Юры эти слова звучали бы как насмешка. Что его мама не могла защитить, папа сдох от передоза, а «вести себя хорошо» означало просто не сдохнуть от побоев до совершеннолетия. Она не знала, что в этот самый момент Юра сидел в кабинете следователя и смотрел в одну точку, а его руки до сих пор были в чужой крови. Что пробелы в учебе теперь никого не волнуют, голос сорван навсегда, а усталость сменилась пустотой. Шарлотта улыбнулась, поправила локоны и подумала о том, что сегодня на ужин будет ее любимое блюдо, а потом они с папой и Темой пойдут играть в «тундру». Чарли ждал ее дома. Жизнь была прекрасна. Шарлотта иногда вспоминала про ту ночь. Про крики за стеной. Но стена молчала. Ни звука, ни шороха. «Наверное, они переехали», — думала Шарлотта. — «Или помирились. У всех же бывают ссоры. У нас с Темой тоже иногда бывает».