«Поздно. Рано. После»

Шарлотта перестала вспоминать про ту ночь. Ну, то есть как перестала. Иногда, ложась спать, она машинально прислушивалась к стене. Просто по привычке. Но там было тихо. Совсем тихо. Ни шагов, ни голосов, ни этих страшных звуков, от которых сердце ухало в пятки. Тишина. «Наверное, правда съехали», думала Шарлотта, зарываясь лицом в подушку с рюшами. Рядом Чарли сопел, свернувшись клубочком, и от него пахло тёплой шерстью и собачьим счастьем. «Ну и хорошо. Наверное, нормальные люди теперь заедут». Она не знала. Она не знала, что квартира за стеной не пустовала. Она была опечатана. Жёлтая бумажная лента крест-накрест закрывала дверь сто пятой уже почти два месяца. Иногда приходили какие-то люди в форме, возились внутри, выносили какие-то пакеты. Но Шарлотта этого не видела она уезжала в школу рано, а возвращалась, когда уже темнело. И даже если бы увидела подумала бы «Ремонт, наверное». И пошла бы дальше. Юра сидел на жёсткой кровати и смотрел в стену. Стена была зелёная. Казённая. Ни трещин, ни царапин, ни следов крови. Всё чисто, вылизано, чужое. В комнате пахло хлоркой и ещё чем-то неуловимо казённым — то ли щами, то ли стиральным порошком. Детский приют. После той ночи всё было как в тумане. Следователи, вопросы, мать с красными глазами. Она плакала, размазывала слёзы по лицу и повторяла: «Я не знала, я не видела». Врала. Знала. Видела. Но молчала -- и дальше молчала, чтобы самой не сесть. Юру не посадили. Самооборона, несовершеннолетний, систематическое насилие в семье. Судья, женщина с усталыми глазами, смотрела на него и качала головой. Мать лишили родительских прав. Она не спорила. Может, сил не было. Может, всё равно. Теперь он здесь. В комнате на десять человек. Койки железные, бельё казённое, пахнет чужими телами. Еда — каша по утрам, суп на обед, кисель. Вкуса Юра не чувствовал уже давно. Голос так и не восстановился. Воспитатели сначала думали, что он стесняется или болеет, потом привыкли. Говорит тихо, сипло, будто сквозь вату. Иногда вообще молчит днями. Пробелы в учёбе? Да кому они нужны. Здесь своя школа, учителя усталые, злые или чересчур жалостливые. Юра не любит ни тех, ни других. Сидит на уроках, смотрит в окно. Там тоже серость, как в том дворе-колодце, но хоть деревья видно. Усталость. Она никуда не делась. Просто стала другой. Раньше он боялся ночи. Теперь ночи тихие, но заснуть всё равно трудно. Лежишь, смотришь в потолок, и в голове пусто. Или не пусто, а так — обрывки какие-то. Лицо отчима. Скотч на губах. Холод батарей. Иногда он думал: странно. Там, в той квартире, было плохо. Страшно. Больно. Но это было его. Его комната, его угол, даже его боль. А здесь ничего своего. Даже тени. А в это же время, в нескольких километрах от приюта, Шарлотта сидела на ковре и чесала Чарли за ухом. — Шарли! — Тема влетел в комнату с планшетом. — Там новости, прикинь, мальчик убил своего отчима! Прямо в нашем районе! Шарлотта повела плечом, даже головы не повернула. — Фу, не хочу такое смотреть. — Ну ты чё, интересно же! Там этот мальчик, он типа защищался, но всё равно убил. Полиция приезжала, всё оцепили. — Тема, отстань, — Шарлотта наконец посмотрела на брата. — Чарли лучше погладь, чем страсти всякие смотреть. Тема фыркнул, но отстал. Убежал к себе. Шарлотта ещё немного посидела, потом встала, одела куртку, взяла поводок. Чарли запрыгал, закрутился — гулять! Лифт не работал. Опять. Пришлось пешком. Она спускалась по лестнице и вдруг замерла. Дверь сто пятой квартиры была приоткрыта. Жёлтая лента, которая раньше висела крест-накрест, болталась одним концом, оторванная. Внутри кто-то ходил, гремел вёдрами, разговаривал. Шарлотта замерла на площадке. Любопытно стало. Из двери выглянула женщина в синем халате, с тряпкой в руке. — Ты чё тут стоишь? — А... а что тут случилось? — спросила Шарлотта, заглядывая в щель. Женщина вздохнула — Убийство тут было. Мальчик отчима зарезал. Месяца два назад. Теперь квартиру готовят, новых жильцов пустят. Ты не ходи тут, иди гуляй. Шарлотта отшатнулась. Убийство. Мальчик. Отчим. Та ночь. Крики. «Отпусти меня, урод!» У неё похолодели руки. Чарли заскулил, забеспокоился, прижался к ноге. — Пойдём... пойдём, Чарли, — прошептала Шарлотта и почти побежала вниз. На улице она остановилась, глубоко вдохнула. Воздух холодный, колючий. Сердце колотилось. «Ничего себе... Прямо за нашей стеной... И я слышала...» Чарли ткнулся мокрым носом в ладонь. Шарлотта машинально погладила его. Постояла минуту, другую. Потом Чарли рванул к газону, и она пошла за ним. Через полчаса, когда они вернулись домой, она уже почти не думала об этом. Мама позвала ужинать. Папа рассказывал смешную историю. Тема показывал новый уровень в «тундре». Жизнь шла своим чередом. «Ну да, бывает, думала Шарлотта, засыпая. Страшно, конечно. Но это же не у нас. И того мальчика, наверное, в детдом отправили. А сюда новых соседей привезут. Всё будет хорошо». Чарли свернулся у ног. Стена молчала. В приюте в этот момент Юра тоже ложился спать. Свет погасили в десять. Кто-то ворочался, кто-то уже сопел. В коридоре горела дежурная лампочка, тусклая, жёлтая. Юра лежал на спине, смотрел в потолок. Тот самый, зелёный, казённый. Иногда ему снился отчим. Не тот, каким он был при жизни пьяный, страшный, с тяжёлыми руками. А другой молчаливый, просто стоящий в углу и смотрящий. Юра просыпался в холодном поту, но не кричал. Кричать он разучился. Он не знал, что за стеной его бывшей квартиры, куда ему уже никогда не вернуться, живёт девочка, которая слышала его крики в ту ночь. Которая сегодня узнала про убийство и ужаснулась, а через час уже забыла. Он не знал о ней ничего. Даже имени. Их разделяла не только стена. Их разделяла пропасть. Она была из сахарной пудры, он — из крови и скотча. Но иногда, засыпая, Юра вспоминал, как луна светила в окно той, старой квартиры. Как он смотрел на батареи и думал «Лучше быть батареей». А Шарлотта, засыпая, машинально прижималась щекой к стене. Стена была тёплая. Тихая. И только где-то глубоко внутри, в самой середине, может быть, в ней ещё жило эхо того крика «Отпусти меня, урод!» Но стены не умеют говорить. Они только молчат. Прошло ещё полгода. В квартиру сто пятую въехала молодая пара с маленьким ребёнком. Тихие, воспитанные, никогда не шумят. Шарлотта иногда видела их в лифте, вежливо здоровалась. Юра остался в приюте. Подрос немного, но всё такой же худой и тихий. Голос не восстановился. В школе при приюте учителя ставили тройки просто так, чтоб не отставали. Пробелы в учёбе остались. Как и шрамы на теле и в голове. Иногда его спрашивали: «Юра, ты как?» Он пожимал плечами. Нормально. Всё нормально. Он не знал, что значит «нормально». Но звучало вроде правильно. Шарлотта жила своей жизнью. Утром кудри, сахарная пудра. Вечером Чарли, ужин, игры с братом. Иногда она вспоминала ту ночь, тот разговор с уборщицей. Но как-то отстранённо, как страшную сказку, которая случилась не с ней. Крики стихли. Всё было хорошо. Правда?