Часть 4 (Или что это всё значило)

Тишина. Только слабый шум города за окном и чьё-то дыхание рядом. Анна открывает глаза. Комната незнакомая, чужие обои, чужая мебель, на тумбочке её телефон с разбитым экраном и стакан воды. За шторой угадывается серый рассвет. Шея пульсирует теплом. Ровным, глубоким, убаюкивающим. Она не сразу понимает, что это не холод, не страх. Тёплое присутствие. Кто-то рядом. Кто-то думает о ней. – Марк? – голос хриплый, непривычный. Дверь приоткрыта. В коридоре зажигается свет, и через секунду он появляется на пороге, взъерошенный, без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами. Под глазами тени, но взгляд живой, цепкий, встревоженный. – Очухалась, – говорит он, и в голосе проскальзывает что-то, чему он сам, кажется, удивлён. Облегчение, тёплое, явное облегчение. – Воды принести? Тут есть, но, может, горячего хочешь? Он делает шаг в комнату, останавливается, будто не зная, можно ли подойти ближе. Ладонь, которой он касается косяка, чуть заметно подрагивает. – Ты у меня. В смысле, в моей квартире. В больницу не повёз, ты просто отключилась, я подумал... – он замолкает, трёт переносицу. – В общем, полиция всех взяла, свидетели в безопасности, материал у главреда. Ты проспала почти сутки. – Чудесные новости, девушка потягивается, разнимая затёкшее тело, но замирает в процессе, воспоминания всей ситуации накрывают, будто окатывая дрожью, как от холодного душа: её страх за него, его помощь, их общие страх, отчаяние и облегчение, и... поцелуй. Анна закрывает лицо ладонями, тепло на шеи смущает ещё больше, чем собственные мысли, потому что это чужие эмоции. Марк видит, как она замирает, как закрывает лицо ладонями. Тепло в его ладони становится ярче, её смущение, её смятение, её воспоминания. Он чувствует их почти физически, и это новое, странное, пугающее. Он отводит взгляд, смотрит в сторону, на тёмное окно. В горле пересохло. – Ага, – говорит он тихо. – Чудесные. Пауза. В комнате тихо, только их дыхание и далёкий шум города. Марк трёт большим пальцем край дверного косяка, не зная, куда деть руки. – Слушай, – начинает он и замолкает. Потом решается: – Тот поцелуй... Если ты жалеешь, мы можем сделать вид, что ничего не было. Просто стресс, адреналин, всё такое. Он смотрит на неё сквозь пальцы, которыми она закрывает лицо, видит только краешек щеки. – Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя неловко. У нас работа, материал, это важнее. Тепло в ладони пульсирует. Он ждёт. Почему-то девушка чувствует обиду, будто он готов просто отмахнуться от произошедшего. – Для тебя это ничего не значило? – взгляд впивается в него, девушка прекрасно знает, что он почувствует, что чувствует она, что сейчас раздражает больше, чем обычно, надоело быть открытой книгой. Марк замирает. Её взгляд впивается в него, и он чувствует это физически, не только видит, но буквально ощущает, как её обида просачивается под кожу, смешивается с его собственным смятением. Ладонь горит. Не больно, но ярко и требовательно. Она хочет ответа. Она имеет право. Он отталкивается от косяка, делает шаг в комнату, потом ещё один. Останавливается в полуметре от кровати, смотрит на неё сверху вниз. В голосе хрипотца, которую он не может контролировать. – Для меня это ничего не значило? – повторяет он тихо, будто пробует слова на вкус. – Анна, я влетел в чёртов склад с перфоратором против трёх вооружённых уродов. Я рисковал жизнью не ради материала. Не ради свидетелей. Ради тебя. Он проводит рукой по лицу, трёт подбородок, отводит взгляд к окну. – А потом ты меня поцеловала. И я забыл, как дышать, – он снова смотрит на неё, и в его глазах что-то неуловимо меняется. — Так что нет. Это было не ничего. Это было... я не знаю, что это было. Но не ничего. Тепло в ладони пульсирует ровно, глубоко. Он чувствует её, всю, каждую эмоцию, и это страшно, потому что врать невозможно. – Я просто не знаю, что теперь с этим делать. Мы ненавидели друг друга три года. А теперь... – он разводит руками, беспомощно. – Теперь я стою здесь и не могу перестать думать о том, как ты пахнешь. – Да пошло оно всё к чёрту, – девушка подходит вплотную. – Я устала чувствовать вечный сковывавшись холод, в буквальном смысле, а сейчас... – Анна прислушается к ощущениям на шее, тепло разливается на всю спину. – Сейчас всё слишком приятно и я не готова отпускать эти ощущения, вопрос в том, готов ли ты окунуться в это со мной. Марк смотрит на неё в упор. Она стоит так близко, что он чувствует тепло её тела или это его ладонь снова обманывает? Он уже не различает, где его чувства, где её. Всё смешалось в один пульсирующий комок где-то в груди. Она говорит про холод. Про то, как это было невыносимо. Он знает. Он чувствовал каждый её приступ ненависти своей чешущейся ладонью. Три года. Три года он ненавидел её, и каждый раз эта ненависть возвращалась к ному через зуд, через боль, через навязчивое напоминание, что она есть. А теперь ладонь горит теплом, её теплом. – Ты спрашиваешь, готов ли я? - его голос звучит хрипло, тихо. – Анна, я уже в этом по уши. С того момента, как влетел в тот склад. Он поднимает руку, ту самую, которая столько лет чесалась от неё и осторожно касается её щеки. Тыльной стороной, почти невесомо. Ладонь пульсирует жаром, но это не боль. Это то, чего он боялся всё это время. То, чего не ожидал. – Только предупреждаю сразу, – шепчет он, глядя в её глаза. – Я всё ещё придурок. Я всё ещё хожу по головам. И я понятия не имею, как из этого выбираться. Он чуть наклоняется ближе, чувствуя её дыхание на своих губах. – Но если ты готова терпеть мою ладонь на своей щеке, – он замолкает, подбирая слова. – Я, кажется, готов попробовать не ненавидеть тебя. Хотя бы попытаться. Пауза. Тепло разливается по его руке, поднимается выше, заполняет пустоты, о которых он даже не подозревал. – Похоже, придётся учиться жить по-новому. – Действительно придурок, да я придушить собственными руками тебя сейчас готова за то, что ты, – девушка нервно хихикнула от абсурдности ситуации. – С грёбаным перфоратором полез на вооружённых людей, Анна замялась, глядя куда-то под ноги. – Я, кажется, начала понимать твои методы, хоть и не разделяю их, – она была уверена, что они смогут найти общую золотую середину, пойдут на уступки друг другу, но это будет потом, а сейчас она просто наслаждалась теплом, разливавшимся по телу. Марк смотрит на неё, как она мнётся, смотрит под ноги, нервно хихикает, говорит про перфоратор. И тепло в его ладони разрастается, заполняя каждую клетку. Она не отстраняется, она рядом, она говорит, что начала понимать. Он убирает руку с её щеки, проводит пальцами по её волосам, убирает прядь, упавшую на лицо. Жест выходит сам собой, без мысли, просто потому что хочется. – Ну, перфоратор – это было лучшее, что нашлось в бардачке, – говорит он тихо, в уголках губ прячется усмешка. – В следующий раз возьму что-нибудь поубедительнее. Он смотрит в её глаза, и впервые за долгое время не ищет там врага. Там тепло, такое же, как в его ладони. – Мы разберёмся, – добавляет он серьёзнее. – С методами, с материалами, со всем. Я не обещаю, что стану паинькой. Но обещаю, что буду слушать. И... – он замолкает, подбирая слова. – И что не дам тебе замёрзнуть. Больше никогда.