Часть I. Глава 1

Место действия — Манчестер, промозглый ноябрьский вечер 2025 года. Район Northern Quarter, узкая улочка с граффити, неоновая вывеска бара «The Black Dog» мигает через раз. Внутри тесно, пахнет мокрой одеждой, пролитым пивом и дешёвыми духами. Музыка глушит разговоры — что-то пост-панк, тяжёлое, грязное. Мышка (на самом деле её зовут Мили, но уже года три никто так не называет) сидит в самом углу на высокой табуретке у окна. На ней чёрная толстовка оверсайз с капюшоном, который она натянула почти до глаз, потёртые чёрные джинсы, старые кеды. В руках телефон, пальцы нервно крутят провод наушников, хотя музыка из них уже давно не играет. Она пришла сюда не пить. Она пришла спрятаться. Дома опять орали, опять били посуду, опять мать орала, что «всё из-за этой суки». Мили просто вышла и пошла, пока ноги несли. В бар зашла, потому что дождь херачил, а там хотя бы тепло. Энди заходит где-то в 22:40. Дверь хлопает, холодный воздух вваливается внутрь вместе с ним. Высокий, широкоплечий, в чёрной кожанке, под которой видна обтягивающая тёмно-серая футболка. На шее цепь, на пальцах несколько массивных серебряных колец. Борода короткая, щетина, глаза — как у волка, который уже выбрал овцу, просто ещё не решил, когда именно её рвать. Он оглядывает зал медленно, будто сканирует мясо на прилавке. Взгляд цепляется за Мили почти сразу. Она не смотрит на него. Она вообще ни на кого не смотрит. Но тело уже выдаёт — плечи напряглись, пальцы сильнее сжали телефон. Энди идёт прямо к ней. Не торопится, но и не плетётся. Подходит вплотную, так, что его бедро почти касается её колена. Наклоняется, упирается одной рукой в стену над её головой, вторую кладёт на спинку её табурета. — Ты чё тут скукожилась, мышка? — голос низкий, с хрипотцой, будто только что выкурил полпачки. — Сидишь, как будто тебя уже выебали, а ты забыла домой идти. Мили вздрагивает. Капюшон сползает чуть назад, открывая бледное лицо и огромные глаза. Она пытается отодвинуться, но упирается в стену. — Я… просто сижу, — голос тихий, почти шёпот. — Ага. Просто сидишь. А ножки-то дрожат, — он опускает взгляд вниз, на её колени, которые действительно слегка подрагивают. — Я же вижу, что ты чего-то боишься. Думаешь, я не ощущаю этого? Боишься, но вожделеешь чего-то. Она краснеет до корней волос. Хочет возразить, но слова застревают. Энди наклоняется ещё ближе, почти касается губами её уха. — Как тебя зовут? — Мили... Но обычно зовут Мышка. — Слушай сюда внимательно, маленькая. Я сейчас скажу тебе две вещи. Первая — ты уже вся течёшь, даже если сама себе в этом не признаёшься. Вторая — я собираюсь тебя отсюда забрать и выебать так, что ты неделю сидеть не сможешь. И ты пойдёшь со мной. Потому что тебе именно этого и не хватает всю твою жалкую жизнь. Мили открывает рот, чтобы возразить. Получается только слабый звук: — Я… не… — Заткнись, — обрывает он спокойно, но жёстко. — Ещё одно «не» — и я прямо здесь засуну тебе руку в штаны и покажу всем, насколько ты уже мокрая. Хочешь проверить, сколько секунд пройдёт, пока все поймут, что ты шлюшка, которая течёт от одного голоса? Она замирает. Дыхание сбивается. Внизу живота становится горячо и влажно — предательски, невыносимо. Энди видит это. Ухмыляется медленно, хищно. — Вот и умница. А теперь вставай. Медленно. Иди за мной. Если будешь хорошей девочкой — я, может, даже дам тебе кончить сегодня не один раз. Он отстраняется, но не сильно — ровно настолько, чтобы она могла встать. Протягивает руку ладонью вверх — не просит, а приказывает взять. Мили смотрит на эту руку, как на последнюю точку невозврата. Сердце колотится так, что кажется, сейчас выскочит из горла. В голове — хаос: «бежать», «нельзя», «опасно», «мне страшно», «но я же хочу… хочу, чтобы меня…» Пальцы сами собой дрожа поднимаются и ложатся на его ладонь. Энди сжимает её руку — сильно, почти до боли. — Хорошая девочка, — произносит он тихо, почти ласково. А потом добавляет уже совсем другим тоном: — Пошли, моя маленькая дырочка. Пора тебя наконец-то разъебать по-настоящему. Он тянет её за собой к выходу. Она идёт, спотыкаясь, чувствуя, как трусики уже неприлично мокрые, как по внутренней стороне бедра медленно ползёт горячая капля. Дождь на улице всё ещё лил как из ведра. Энди не раскрывает зонт. Просто прижимает её к себе сбоку, одной рукой обхватывает за талию, почти вдавливая в своё тело, и ведёт куда-то в темноту переулков. — Куда… мы? — выдыхает она еле слышно. — Ко мне, — отвечает он коротко. — Там тепло. Там тихо. И там я смогу раздвинуть твои ноги так широко, как мне захочется, и посмотреть, как ты будешь плакать от кайфа, когда я буду драть твою узкую пизду до самого горла. Мили всхлипывает — то ли от страха, то ли от того, что между ног уже невыносимо пульсирует. Энди наклоняется к её уху, пока они идут под дождём: — Не ссы. Я же вижу, как тебя трясёт от одной мысли. Ты ведь всю жизнь мечтала, чтобы такой, как я, взял тебя за волосы, поставил раком и выебал до потери пульса, да? Она молчит. Только дышит чаще. — Отвечай, сука, — рычит он тихо. — …да… — почти неслышно. — Громче. — Да… — Молодец. А теперь скажи вслух: «Я хочу, чтобы ты меня выебал, Энди». Мили зажмуривается. Стыд сжигает изнутри. Но между ног уже всё горит. — Я… хочу… чтобы ты меня… в-выебал… Энди… Он резко останавливается посреди переулка. Прижимает её спиной к мокрой кирпичной стене. Наклоняется так близко, что капли дождя с его волос падают ей на лицо. — Ещё раз. Медленнее. И смотри мне в глаза. Она поднимает взгляд. Глаза блестят — слёзы, дождь, возбуждение, всё вместе. — Я хочу… чтобы ты меня… выебал… Энди… Он улыбается. Жёстко. Довольно. — Вот теперь я в тебя поверю. Целует её — грубо, впиваясь в губы, кусая, засовывая язык глубоко, как будто уже трахает её рот. Одновременно рука скользит вниз, между их телами, и без предупреждения забирается под толстовку, под джинсы, под трусики. Пальцы сразу находят то, что ищут — горячую, скользкую, набухшую. — Бля, ты вся течёшь, как последняя шлюха, — выдыхает он ей в губы. — Пошли быстрее. А то я тебя прямо здесь оттрахаю, и пиздец твоей скромности. Он отрывается от неё, хватает за руку и тащит дальше. Дальше — только тьма, дождь и её собственное бешено колотящееся сердце. И понимание, что пути назад уже нет.