Глава I Лето проклятых

Заросли деревьев зашуршали, затем раздался треск ломающихся веток. Какой-то крупный зверь хозяйничал там. Роевой командир Павличко подал знак рукой, отряд остановился, и через пару минут послышался чей-то встревоженный шепоток: «Медведь». Однако вместо косолапого навстречу людям вышел лось, красавец с великолепными рогами. Павличко проворчал, не поворачиваясь: — Медведя нам тут не хватало! Давайте-ка потихоньку, не спугните… Повстанцы стали медленно обходить заросли, и каждый бросал короткий взгляд на лося, который, в свою очередь, пристально следил за пришельцами. Одной ночью Олеся слышала, как из глубины леса донёсся протяжный мык, но совсем не такой, как у коров. Богдан объяснил, что у лосей брачный период, вот и шумят, потом добавил: «Не бойся». Но Олеся итак не боялась. Что-то родное было в этих звуках, во всех звуках, которые наполняли лес. Когда повстанцы отошли подальше от места, где пасся сохатый, Олеся несколько раз обернулась, точно надеялась увидеть вновь увидеть ветвистые рога. Первый раз встретилась она с лосем ещё в детстве, когда жила с родителями за городом. Не смотря на предостережения матери, двенадцатилетняя Олеся убежала гулять да к тому же свернула с протоптанной дорожки. Заблудиться не страшно было — страшно встретить кого-то из местных ребятишек, от которых доставались тычки и насмешки. Чем гуще становился лес, тем спокойнее чувствовала себя Олеся. Иногда она останавливалась, обнимала дерево, прижимаясь щекой к тёплому стволу. Быть может, сама мечтала превратиться в берёзку, исчезнуть навсегда для грубого человеческого мира. Тогда, на прогулке, Олеся тоже услышала подозрительный шорох в осиннике, совсем близко. Сердце замерло, девочка, испугавшись, сделала шаг назад; но тут показался молодой лось, который объедал древесную кору. Олеся улыбнулась ему, пусть и была достаточно взрослой, чтобы думать, будто животные различают эмоции. «Ты — брат мой» — шепнула она, бочком удаляясь от лося. Всё-таки догадывалась: старших «братьев» злить не стоит. Павличко сказал: — Повезло, что не лосиха. Они сейчас с телятами ходят. — Так мы бы застрелили, — выдал Богдан. — Заодно мясо получим. — Жаль мне убивать. Они свою землю защищают, а мы здесь, понимаешь, шумим, покой нарушаем. Богдан усмехнулся, растирая пучок сухой травы между пальцами. — Мы для лосей — большевики, получается. Павличко показал ему кулак. — Я тебе дам — большевики! Не припоминай мне тут! Павличко недолюбливал Богдана во-первых, из-за насмешливого отношения к приметам, а во-вторых — из-за того, что был Богдан «латинником». Даже к Олесе, единственной девушке в отряде, относился Павличко с большим доверием, да чего стесняться — полностью доверял ей, ставил в пример остальным бойцам. «Вот с нею — с нею не боязно и на пытку. Достойная девушка! Дочь своей нации! Какая ей выгода была с нами, оборванцами, тащиться? Замуж бы вышла, ребятишек родила, так нет — знает, что важнее дело есть! — Павличко поднял палец вверх. — Украинское дело!» Звучало, конечно, красиво, но Олесе такая похвала не нравилась, она в конце концов попросила роевого не восторгаться почём зря. Она пока ещё не заслужила и вряд ли заслужит. Стрелять из винтовки Олеся выучилась, да всё же некоторые лучше стреляют. И вообще: другие достойны называться «украинскими повстанцами», а она — нет. Лишь рядом с Женей Олеся чувствовала сильной, но что важнее — красивой. В чём ценность женщины, если не в физической красоте? Женя врал, Женя считал красивыми иных, большеглазых, с точёным профилем. «Столько делала ради него, а он…» Может, и товарищи по оружию ценят её меньше, чем ценили бы привлекательную женщину, и в какой-то момент просто бросят на растерзание врагам. Оттого и сложно было верить Павличко — слова его были приятны, а приятное — значит (с высокой вероятностью), ложное. Какими бы мотивами ни руководствовался роевой, Олеся знала точно: умрёт за него, если потребуется, за любого из десяти товарищей умрёт. Перед ними клялась она: «…в этой борьбе не пожалею ни крови, ни жизни и буду биться до последнего вздоха и окончательной победы над всеми врагами Украины». Было лето тысяча девятьсот сорок пятого. А молодец Женя — унюхал поражение Германии аж за год! Только глупым он был, собственный язык оказался ему врагом похуже коммунистов. Это было закономерно — отвергая Олесю, отвергал Женя и Родину. За предательство положена смерть, хоть на коленях ползай и прощение вымаливай у палача. Если бы Олеся могла вернуть время вспять, то снова выстрелила бы в предателя, но после этого — в себя. Женя лежал посреди комнаты с простреленной грудью и головой. Олеся курила, соображая, что делать дальше. Наконец, принялась обыскивать его сумку — там оказался конверт с деньгами, документы, поддельный паспорт, пистолет. Олеся всё забрала. Но куда идти дальше? Надо, наверное, вернуться к родителям, попросить помощи… Нет! Иначе у них тоже будут неприятности с законом. Кроме того, раскрыть причины убийства означало бы признать поражение, неправоту. Признать, что «милый Женечка» действительно был подлецом, как и предупреждали. Олеся посмотрела в зеркало, оттянула щёки, которые и без того здорово провисали. За время оккупации она несколько похудела, но на лице это не отразилось, да и тело всё равно было отвратительным. «Ну, кто теперь меня, испорченную, подберёт? — спросила Олеся себя. — Мир любит красоту — пора смириться. Пусть меня застрелят, если я уж слишком жалкая и смешная; а если дадут шанс вину загладить — рада буду. Ах, как бы хотелось загладить!.. Господи, слышишь ли меня? Господи, где я могу найти призвание своё, если не на войне? Я есть грязь, а там естественно быть грязью». Тогда многие бывшие полицейские и просто молодые украинцы убегали в лес, к повстанческой армии. Олесе повезло: встретила мальчишку шестнадцати лет, который тоже собирался искать «своих». Вдвоём было спокойнее. Данилушка, конечно, наврал, что уже восемнадцатилетний, но под давлением новой знакомой назвал настоящий возраст. «Не возьмут же меня! — заволновался он. — Ты убеди их, что я кузен твой. Хорошо?» Олеся улыбнулась: «Договорились, кузен». Получить заветную форму было легче, чем Олеся представляла. Возможно, помогли деньги и лекарства, возможно, история про убитого предателя. Евгений Луцкий давно стал притчей во языцех — даже идейные националисты откровенно презирали его, считая «немецкой псиной». Немолодой сотник, из числа бандеровцев, сказал: «И слава богу, что умер! Гаду эдакому башку срубить да на пику!» Потом Олесю и Данилушку определили в рой Ярослава Павличко. Там служил и Богдан Ляшко — филолог, писатель, франкофил, а теперь ещё и пулемётчик. *** Данилушка шёл в конце цепочки, прихрамывал, опираясь на длинную толстую палку — расхлёбывал последствия ранения. В селе Б… повстанцы взяли лекарства и бинты, а когда один из жителей (добрейший человек!) донёс вести, что готовится облава со стороны НКВД — спешно скрылись. Даже сутки не переждали. А Данилушке, пожалуй, стоило отдохнуть, хотя он и пытался убедить товарищей, что с ним всё в порядке. К вечеру повстанцы оказались возле поваленного дерева. Нет — «Поваленного Дерева». Место, где располагался хорошо замаскированный схрон. Спускались по очереди по металлической лестнице. Олеся, увидев, что Данилушка с угрюмым видом сидит на земле, предложила свою помощь. — Сам спущусь, — буркнул он. Олеся пожала плечами и нырнула в холодную глубину подземелья. Богдан уже шарился по полкам с продуктами. — Голодный? — усмехнулась Олеся. — Нам тоже оставь. — Думаешь, я за едой? Аптечка где? Сыворотку малому ищу, — ответил он, не поворачиваясь. Подошёл Павличко. — Чего захотел! Сыворотку! У нас кончилась. И фельдшер, зараза польская, не дал. Соврал наверняка, что нет! Найду — башку откручу! Он вообще любил «откручивать башку» кому ни попадя. — Bordel de merde! — выругался Богдан, стукнув кулаком по деревянной полке. — А как без неё? — С божьей помощью выживет. И замучил ты со своей латынью. — Это французский. — Да без разницы! Вскоре Данилушка кое-как спустился по лестнице, кряхтя и ругаясь. Скромное «жилище» повстанцев погрузилось во мрак. Павличко долго возился с керосиновой лампой, и, наконец, жёлтый огонёк вспыхнул над столом. В жилище были нары на двенадцать человек. Данилушка завалился на койку, застонал, вытягивая пострадавшую ногу. — Дай посмотрю, — потребовал Богдан. — Нет. — Хуже точно не будет. Закатывай штанину. Повязка уже здорово пропиталась кровью. Сама нога опухла, кожа вокруг раны покраснела. — Да, малой, надо было тебе остаться в селе, — с сожалением сказал Богдан. — Ага, коммунякам на радость, — проворчал Данилушка. — Глядишь, заживёт ещё! Батька рассказывал: сам себе пулю вынимал, потом спиртом сбрызнул — и здоровёханек! — Здоровёханек! — передразнил Богдан. — Чёрт с тобой, спи. На Данилушку все были сердиты: уже не первый раз подводил он товарищей, пусть и не намеренно. Вёл бы он себя тише, осторожнее, может быть, не нарвались бы повстанцы на врага, превосходящего по силе. А теперь… Теперь жителей села Б… станут допрашивать: сколько «бандитов», где прячутся, кто им помогает. Один предатель да найдётся, с потрохами выдаст; хотя про расположение схронов сельчане вряд ли знают. «Ну что ж ты, Данилушка, такой растяпа! — думала Олеся, глядя на засыпающего юношу. — Что нам делать с тобой?» Павличко обсуждать здоровье Данилушки явно не собирался, волнуясь прежде всего о том, как избавиться от угрозы в виде нквд-эшников. Один из бойцов начал было излагать свой план, тыкая карандашом в помятую карту, но Богдан прервал его. — У нас раненый. Пока не решим, как с ним поступить, бесполезно что-либо планировать. — А как с ним поступить? — проворчал роевой. — Здесь пусть дрыхнет. Кто-нибудь его караулить останется. — Нас итак мало, — хмыкнул Богдан. — Значит, один пусть лежит. Не в руку его ранили, отстреливаться будет. — Его надо было в селе оставить. Павличко вышел из себя: — Ты у меня доболтаешь! Ты у меня!.. Тебя бы там оставить. Что они с ним сделают, когда найдут? — Да притворился бы… — Богдан почесал лоб. — Притворился бы, что не наш! Там бы хоть вылечили. — Кто б его лечил? Фельдшер, собака, самое важное припрятал. — У кого автоматы — у нас или у него? К стенке прижать — и сразу сыворотка найдётся. Павличко, наверное, очень хотел покричать, матерясь так, что земля бы посыпалась; но из соображений безопасности заговорил шёпотом: — Сейчас иная проблема перед нами. Пока будем малого спасать, всех перестреляют.