Глава II «Несправедливо»

Олеся прямо сказала Ярославу Павличко, когда они только познакомились: «Я хочу прикончить одного из немцев». Роевой отнёсся с понимаем: «Ага. Убили они кого-то у тебя?» Олеся, немного подумав, кивнула: «Убили». В жестоких перестрелках ей не было так страшно, как в одной комнате с Вольгемутом. Да и логично это: от Вольгемута никто не защитил, а против нквд-эшников отлично работал автомат. Жене в голову не пришло вступиться за подругу, пусть даже жизнью своей рискнув. Женя принёс больше вреда, чем Вольгемут, но и второго простить было невозможно. Зимой она убила немца, которого повстанцы взяли в плен. Этот испуганный ефрейтор с какими-то слишком добрыми для военного глазами принял противников за советских партизан, сказал, что из семьи рабочих, что готов сотрудничать с коммунистами, лишь бы сохранили ему жизнь. Бедняга подписал себе смертный приговор. — Ни в одной армии не любят предателей, — ответила ему Олеся. — Чем ты полезен нам? С мёртвого ефрейтора она сняла перстень из дешёвого металла. На перстне была выгравирована буква «V», и Богдан предположил, что это означает «Вальгалла». В Вальгаллу доброглазый ефрейтор не попадёт, и даже не потому, что был без оружия. Он умер как предатель, а не как воин. *** Павличко был настроен на схватку с нквд-эшниками, хотя всем остальным, кроме Данилушки, разумным казалось дождаться помощи от сотника Горенко. Данилушка — он-то конечно был рад «москалей побить»! Его, как ни крути, оставят в безопасном убежище. И так, роевой принял решение: днём отправить двоих на разведку, а вечером подойти к деревне, устроить пожар (поджечь уборную) и в суматохе атаковать противника. Наутро Данилушка, перекусив, заявил: — А нога уже не болит почти! Богдан хмыкнул. — Знаешь, кто такой Джон Сильвер? — Нет. Кто? — Если тебе ногу не вылечим, будешь как он. — Хромым? Богдан промолчал, поэтому Данилушка повторил вопрос и получил на него язвительное: — Одноногим. Данилушка обиделся: — Я не так уж страшно ранен! Не дам ногу отрезать! — Подозреваю, Джон Сильвер говорил также. Олеся вмешалась: — Прекрати. Никому ногу не отрежут. Надо, кстати, сменить повязку. Олеся тоже злилась на фельдшера, у которого «не нашлось» противостолбнячной сыворотки. Впрочем, одной сывороткой тут явно не обойдёшься, достать бы антибиотики… Богдан, наверное, был прав; следовало пригрозить фельдшеру. «Дай, что просим, или сдохнешь». Что, если Данилушке правда придётся ногу ампутировать? А кто, опять же, ампутировать возьмётся? Олесе вспомнилось страшное слово из толстой медицинской книги: «Сепсис». Кроме Олеси, никто Данилушку не любил. Всех он раздражал, всем мешал, а она смотрела на него, как на несмышлёного младшего братишку. Стоит поощрять его благородные стремления. Данилушка ведь хочет научиться у старших, а от него только сердито отмахиваются. Богдан тоже хорош! Как будто сам с первого раза разобрался с пулемётом. Олеся улыбнулась Данилушке, присела рядом, стала разматывать старые бинты. Рана всё не затягивалась. Может, приволочь фельдшера сюда и пусть лечит? Когда Олеся закончила с обработкой и перевязкой, захотелось ей погладить мальчика по голове, но он этого не любил, считая себя достаточно взрослым для нежностей. — Вот так. — она проверила, чтобы бинт хорошо держался. — У краснопузых наверняка аптечка с собой. Мы их перебьём и принесём тебе лекарства. — Да… неплохо бы поскорее, — пробурчал Данилушка, потирая ногу. — Чешется, зараза! — Не чеши, хуже будет. — Ладно. А я с вами пойду? Богдан не вовремя встрял: — Пусть идёт! Погляжу я, как на одной ноге от коммуниста бежит! — Богдан! — прикрикнула Олеся. — Что? — тот ухмыльнулся. Павличко тоже сделал замечание: — Досмеёшься, вот что. Данилушка резко присел, свесив ноги. — Это несправедливо! Я тоже хочу! Олеся собиралась успокоить его, но Павличко, устав от нытья, поднёс кулак к носу мальчишки. — Я тебе дам! Не при коммунизме живём, чтоб «справедливо» было. Ты всех нас подвёл, слышал? И снова подведёшь, истинно так! Данилушка всё равно поднялся, надел ботинки и заковылял к лестнице. — Чёрт упрямый! — Павличко схватил его за воротник. — Не позволю. Оставайся здесь — это приказ. Если угодно, ты навроде охранника. За оружием и припасами следи. Разведчики вернулись раньше, чем предполагалось, и Павличко даже встревожился: смогли ли они что-то выведать, или врагов так много, что не подступится? — Человек двадцать пять, — сказал один из разведчиков. — От местных узнал: допрашивают, требуют выдать бандитов. Дома осмотрели, погреба, чердаки. Павличко почесал подбородок, бросил взгляд на оранжевое пламя керосинки. — Н-да… Лишь бы кто не прокололся. Значит, как стемнеет, выдвигаемся. *** Свет от фонаря подал на деревянную уборную. — А вдруг там есть кто-нибудь? — шепнула Олеся Богдану, который уже достал спички. — А нечего на ночь срать! Ночь была душная, безветренная, так что пламя разгоралось быстро. Теперь пора было поднимать панику. Местные кинутся тушить сортир и под ногами путаться не будут. Повстанцы окружили дом, где, по доносу местного жителя, засели враги. Последние, должно быть, чувствовали, что готовится нападение. Как только раздались крики: «Пожар!», «Горим!», из окон началась истеричная стрельба. Один из повстанцев, редкий ловкач, закинул гранату в окно гранату. Прогрохотало, затем повисла тишина, но вскоре из дверей повалили нквд-эшники... Живучие, черти! Кто-то даже стрелял, но нынче удача была у повстанцев: под пулемётным огнём полегли все, кто выбежал на улицу. — Это не все, — сказал Павличко. — Дом надо сжечь. Запах гари разносился по селу. Местные потихоньку собирались на месте побоища, причитали, ругались, крестились. Олеся подошла к дёргающемуся в агонии нквд-эшнику. Он смотрел прямо на неё, губы его шевелились, но ей было неинтересно разбирать предсмертную исповедь. Олеся выстрелила в живот врага. — Зря, — сказал ей товарищ по кличке «Испанец». — Пусть бы мучился. Испанец был белобрысым и голубоглазым, так что кличку получил не за внешность. Временами любил он травить байки о том, как воевал на стороне фалангистов, иногда даже пел песенку на испанском, правда, с отвратительным произношением. «Йа хамоз паса», — передразнивал его Богдан. Павличко отлучился, повелев остальным контролировать обстановку — из дома могли выбраться выжившие. Одного выжившего он сам поволок в сарай — допросить. Испанец опустился на колени, обшарил труп, забрал пистолет и бинокль. — Одежду его забрать надо, — предложила Олеся. Испанец отмахнулся: — Потом. Да и в крови она вся. А ты молодец — быстрее меня учишься. Было дело, при Ильескасе меня ранили… Радости после сражения Олеся не испытывала, потому как выполненная хорошо задача — ещё не достижение. Хотелось поскорее вернуться назад, к Данилушке, перевязку сделать, поведать о том, как славно сражались товарищи. А вдруг группа нквд-эшников прочёсывает лес? Олеся пнула труп, злясь. «Нет, не прочёсывают, да, мы всех уничтожили». Из темноты вышел Богдан, через плечо у него висела сумка. — Обмануть нас пытался, fils de pute, — проворчал он. — Автомат к морде его жидовской придвинул, так сразу выяснилось, что антибиотики есть. Плакался мне, конечно, что людей лечить не сможет, мало ему, мало… А мы не люди, что ли? Нас лечить кто будет? Парень наш подыхает, а он сыворотку зажал! Fils de pute! Олесю покоробило слово «подыхает». — Данилка выживет. — Да выживет, бог с ним! Это я фельдшера припугнул. Олеся задумалась, посмотрела на крышу дома, охваченную огнём. — Надо его с собой взять. Пусть осмотрит Данилку. Богдан замотал головой. — Он будет знать, где убежище находится. Отомстить захочет — и растреплет. — Но Данилке нужна помощь. Мы сами не справимся. — Из-за одного человека глупо десятью рисковать. *** Когда Олеся с Богданом вернулись, Данилушка заворочался на постели, тяжело дыша. Его мучил жар. — Отвоевали тебе антибиотики, — сказал Богдан, не то шутливо, не то в самом деле гордясь собой. Данилушка очень тихим и слабым, каким-то не своим голосом спросил: — А вы всех… всех там… — он словно забывал знакомые слова. — Москалей перебили? — Всех, — подтвердила Олеся, присев на корточки у постели мальчика. — Их было больше, они здорово сопротивлялись. — Меня… меня не было, — пролепетал Данилушка, отворачиваясь от света керосинки. — Несправедливо… — Бедный. Нога болит? — Олеся коснулась его запястья и испугалась того, какой горячей была кожа. — Пить хочу. Олеся поднесла к его рту флягу — Данилушка принялся с жадностью глотать, потом вдруг закашлялся, и вода потекла по его шее и груди. — Вы их как?.. — спросил он, напившись. — Гранатами? — Гранатами. — Олеся погладила мальчика по волосам. — Богдан тебя уколет. Он говорил, знает, куда колоть. Завтра тебе полегчает. Была стойкая уверенность, что никакое лекарство не поможет, но надо было согреть надеждой и больного, и себя. — Завтра, — повторил Данилушка. — А флаг… Роевой… я флаг нести хотел. Олеся не поняла, зато понял Богдан — принёс красно-чёрное знамя, положил на грудь мальчика. «Червоне це кохання, а чорне — пекла дно». Думать о флаге, когда ты вот-вот шагнёшь в то самое «пекло» — это странно для человека неидейного, доя того, который сражается лишь потому, что «все остальные сражаются». Данилушка, впрочем, и не о флаге думал, а об Украине. Доказать хотел: «Вот, ненька-Украина, сделал я всё, на что сил молодых хватило!» Наутро у Данилушки начался бред. Если вчера мальчик ещё мог внятно произносить слова, то сегодня только с третьей попытки смог попросить воды. Но что пугало сильнее — Данилушка не понимал, где находится. — Папа, — он сказал это, посмотрев на Олесю. — Я не буду больше, папа… — Что, что? — Олеся потрясла его за плечо. — Даниил! Слышишь меня? Это я, Олеся. Ты в убежище. Данилушка зажмурился. — Кони, они были на конях, папа! Олеся отвела Богдана в сторону, упёрлась спиной в земляную стену. — Я говорила: надо фельдшера… — Никаких фельдшеров! — У тебя есть другие идеи? — Теперь Богу решать: спасти-не спасти. — Я хочу, чтобы он выжил, — обронила Олеся. Данилушка снова что-то забормотал, но разобрать можно было лишь слово: «папа». — Болезнь хочет иначе, — вздохнул Богдан, вертя между пальцами пустую склянку от лекарства. — И что делать? Наблюдать, как он умирает? — Можешь не наблюдать, возвращайся в деревню. Наверное, Горенко уже привёл своих людей. Олеся вернулась к Данилушке, попробовала напоить его, но тот не мог глотать, хотя всё также шевелил губами. На груди его лежал красно-чёрный флаг. — Сделаем носилки и отнесём его к фельдшеру, — сказала Олеся решительно. — Даже если поздно… — она погладила мальчика по щеке. — Хотя бы похороним по-христиански. Данилушка был худощавый и невысокий, однако и Богдан, и Олеся сильно умаялись, пока шли с носилками по жаре. Комары, обалдевшие от вседозволенности, садились на лица и руки. — Если бы я вот так умирал, — ворчал Богдан. — Попросил бы тебя о coup de grâce. Дай мне слово, Олеся: пристрелишь меня. Олеся пожалела, что не может дать ему подзатыльник. — Я и просто так пристрелю, если не прекратишь жаловаться… Впереди раздался подозрительный шум, а через мгновенье — грозный голос: — Кто идёт? Ни с места!