Глава 4. Первые дни

      Я дал себе время.       Не потому что не спешил. А потому что спешка в лагере из двадцати человек — лучший способ стать врагом на ровном месте.       С Хоуп я сталкивался каждый день. У костра, у озера, возле домика, где она устроила нечто среднее между медпунктом и складом бинтов. Я задавал осторожные вопросы, иногда — слишком конкретные, иногда — почти личные.       — Ты когда-нибудь была в Англии? — спросил я однажды, помогая ей переносить ящик с медикаментами.       — Нет, — она усмехнулась. — И, честно говоря, сейчас это не в списке приоритетов.       — Любишь зелёный цвет?       Она посмотрела на меня чуть внимательнее.       — Это странный способ начать флирт.       — Я не флиртую.       — Жаль, — угол её губ едва дрогнул. — Было бы проще.       Я наблюдал, как она накладывает швы подростку, который умудрился порезаться об ржавый металл. Руки твёрдые, движения выверенные, голос спокойный.       Но она была другой.       Моя Хоуп умела быть жёсткой, когда требовалось, но в глубине её решений всегда было холодное понимание цены. Эта же — верила. Верила, что можно вытащить почти каждого. Что любой заслуживает шанс.       — Если он снова полезет за периметр без сопровождения, — сказала она Майку, указывая на подростка, — мы его не спасём.       — Он понял, — ответил Майк.       — Нет, — мягко, но упрямо возразила она. — Он испугался. Это разное.       Моя бы сказала иначе. Сухо. Без попытки докопаться до эмоций.       Сколько бы я ни подбрасывал намёков — деталей, которые знала только она из прошлой жизни, — реакция была одна и та же: лёгкое недоумение, затем шутка, затем смена темы.       — Ты иногда говоришь так, будто уже жил лет сто, — заметила она однажды, когда я без запинки объяснил, почему нельзя хранить медикаменты в палатке без вентиляции.       — Почти, — ответил я.       Она рассмеялась.       Не узнала.       Грань не всесильна.       И если бы она перенесла её сюда — это было бы слишком просто.       Я поймал себя на том, что продолжаю искать знакомые черты. В повороте головы, в привычке заправлять выбившуюся прядь за ухо, в том, как она смотрит на воду, когда думает.       Иногда мне казалось — вот оно. Почти.       Потом — нет.       Упрямство у меня всегда было сильной стороной. И слабой.

***

      Здоровяка звали Шон.       Он не представился сам — это сделали другие. С уважением, но без тепла.       Шон был моложе Майка лет на двадцать. Плечи широкие, движения резкие, голос громче, чем нужно. Он часто брал слово первым, особенно когда речь заходила о вылазках или распределении оружия.       — Мы не можем сидеть и ждать, — говорил он у костра, размахивая рукой. — Надо расширяться. Занимать позиции.       — Какие позиции? — спокойно спрашивал Майк.       — Любые. Этот берег — времянка.       Майк не спорил. Он задавал вопросы. И Шон начинал злиться.       Я наблюдал.       Те, кого приводил Шон — двое мужчин и одна женщина, — держались ближе к нему. Но когда возникали спорные моменты, они всё равно смотрели на Майка.       Потому что Майк был справедлив.       Он не повышал голос. Не давил. Он слушал.       Шон хотел власти.       Майк — порядка.       Разница тонкая, но ощутимая.       Ещё одна деталь не ускользнула от меня. У Шона была женщина — невысокая, с короткими тёмными волосами. Ночами они исчезали в одной палатке. Но днём его взгляд часто задерживался на других.       И на Хоуп тоже.       Не слишком откровенно, но достаточно, чтобы я это заметил.       Я не испытывал ревности.       Так я думал.       Чувство, которое поднималось внутри, было не жгучим, не иррациональным. Скорее… раздражением. Как если бы кто-то посягал на вещь, которую я уже мысленно поставил на свою полку.       Собственничество.       Неприятное слово.       В прошлой жизни я хоронил жену, прожив с ней больше века. Там ревность давно превратилась в доверие.       Здесь же… что-то внутри всё равно реагировало.       Интересно.       Значит, не всё атрофировалось.

***

      Женщину с перевязанной рукой звали Алекс.       И она вовсе не была прачкой.       Оказалось, что Алекс ходит на вылазки. Стреляет лучше половины мужчин. Шрам на предплечье — свежий, но не первый.       — Я не стираю, — коротко сказала она, когда я однажды перепутал её с той, что развешивала одежду.       — Принял к сведению, — ответил я.       Она смерила меня взглядом, в котором было больше уважения, чем у многих других.       Структура лагеря постепенно вырисовывалась.       Те, кто ходил на вылазки — приносили еду, бензин, оружие. Они же отвечали за безопасность. И почти не участвовали в быту.       Остальные — готовили, стирали, чинили, дежурили у воды.       Разделение было неформальным, но устойчивым.       И в нём уже зрела трещина.       Потому что те, кто приносит «ништяки», неизбежно начинают считать себя важнее.       Я не умел стирать.       Не умел готовить.       И, если быть честным, не собирался учиться.       — На следующую вылазку я с вами, — сказал я Майку на третий день.       Он посмотрел внимательно.       — Ты только пришёл.       — И уже показал, что могу быть полезен.       Шон усмехнулся.       — Посмотрим, как ты держишь строй вне костра.       Я встретил его взгляд спокойно.       — Я не привык держаться за костёр.       Майк чуть кивнул.       — Хорошо. Завтра на северный сектор. Проверим пару складов.       Хоуп ничего не сказала. Но, когда все разошлись, подошла ближе.       — Не геройствуй, — произнесла она тихо.       — Я редко делаю что-то просто так.       — Вот это меня и беспокоит.       Я улыбнулся краем губ.       — Меня — тоже.       Внутри лагеря росла иерархия хаоса — ещё не явная, но уже ощутимая. И если я собирался здесь задержаться, лучше быть среди тех, кто держит оружие, а не среди тех, кто держит мыло.