Глава 11. Пополнение

      Как только Стоунвиль перестал быть просто укреплённой точкой и начал расползаться влиянием за холмы, встречи стали неизбежны.       Сначала — случайные.       Пикап на обочине, в кузове двое, на лицах — грязь и недоверие. Увидели нас, развернулись и исчезли в облаке пыли.       Потом — менее случайные.       Группа из трёх мужчин, один с арбалетом, двое с топорами. Стояли посреди дороги, будто проверяли, не мираж ли мы — чистые, выбритые, в целой одежде, с исправной техникой и оружием, которое не держат дрожащими руками.       Некоторые убегали.       Некоторые пытались огрызаться.       Один раз всё дошло до короткой перестрелки — двое решили, что мы просто удачливые мародёры, которых можно взять числом. Их оказалось меньше, чем они думали.       Но в большинстве случаев люди, увидев нас, выбирали третий вариант.       Они подходили медленно.       С поднятыми ладонями.       С вопросом в глазах.       Я видел, как они смотрят на наши машины, на форму, на спокойствие в движениях бойцов. Сытость и чистота стали редким ресурсом, который сам по себе внушал больше, чем оружие.       Это привело к тому, чего я ожидал.       Пополнение.       Мы брали не всех.       — Артур, — Хоуп шла рядом со мной, когда мы возвращались после одной такой встречи. — Ты даже не дал им объясниться.       — Я уже всё услышал.       — Ты услышал две фразы.       Я покосился на неё.       — Этого достаточно.       Она остановилась прямо посреди улицы, заставив меня замедлить шаг.       — Это не отбор скота, — произнесла она тихо, но голос был натянут, как струна. — Это люди.       Я смотрел на неё дольше, чем следовало.       Ветер трепал выбившуюся прядь у её виска. Глаза — упрямые, живые.       — Именно поэтому я и выбираю, — ответил я спокойно.       Она знала, что я не повышу голос.       И именно это её злило больше всего.       Хоуп единственная позволяла себе оспаривать мои решения открыто.       Не шёпотом в стороне.       Не через кого-то.       В лицо.       Чувствовала ли она моё особое отношение? Возможно. Женщины редко не замечают, когда на них смотрят иначе.       А может, дело было не во мне.       Может, она просто не умела молчать, когда считала, что я неправ.       Я за сто пятьдесят лет научился читать людей без всякой ментальной магии.       Плечи.       Взгляд.       То, как человек держит паузу.       Как реагирует на слово «правила».       Кто отводит глаза при разговоре о дисциплине.       Кто слишком быстро соглашается.       Некоторые улыбались слишком широко.       Некоторые говорили «мы готовы работать», но руки у них были мягкими, а взгляд — цепким, оценивающим, не труд, а возможности.       Я отсекал таких сразу.       — Ты не можешь знать наверняка, — сказала Хоуп в очередной раз, когда я отказал мужчине с явным раздражением в глазах и его спутнице, которая всё время молчала.       — Могу, — ответил я.       — Ты не бог.       Я усмехнулся.       — Поверь, это к лучшему.       Больше всего мы спорили из-за людей с детьми.       Женщина с мальчиком лет семи, который кашлял так, будто лёгкие вот-вот порвутся.       Мужчина с девочкой на руках — на коже у неё сыпь, губы сухие.       Хоуп стояла рядом, сжимая медицинскую сумку.       — Мы не можем их оставить, — произнесла она тихо.       Я смотрел на ребёнка.       На его глаза.       На красные пятна на шее.       — Мы не больница, — ответил я.       — Но мы можем попробовать.       Я перевёл взгляд на неё.       — И если он заразен?       Она сжала зубы.       — Тогда мы изолируем.       — У нас нет лаборатории. Нет антибиотиков. Нет отделения интенсивной терапии. У нас — сорок человек за стенами, — я говорил ровно, но пальцы сами по себе сжались на ремне. — Ты будешь первой, кто к ним подойдёт.       Она не отвела взгляд.       — Да.       Вот это меня и бесило.       И… вызывало уважение.       Для меня не было разницы, кому отказывать — здоровому мужчине или женщине с больным ребёнком.       Я смотрел на них одинаково.       Как на потенциальную нагрузку или вклад.       Ресурс.       Или риск.       Но справедливости ради — людям с детьми я отказывал только тогда, когда видел явные признаки болезни.       Кашель.       Гнойные раны.       Сыпь.       Температура.       В мире, где больницы стали пустыми коробками, я не мог позволить эпидемию внутри стен.       Не для того я впрягался в эту конструкцию, чтобы потерять её из-за жалости.       И — если быть честным до конца — не для того, чтобы Хоуп ежедневно рисковала, склоняясь над каждым кашляющим ребёнком.       Я ловил себя на этом.       И не пытался оправдываться.       — Ты защищаешь систему, — однажды тихо произнесла она. — Или меня?       Я задержал на ней взгляд.       — Система без тебя справится хуже.       Она фыркнула.       Но спор на этом закончился.       Посёлок рос.       Сорок.       Потом пятьдесят.       Потом шестьдесят.       На улицах стало шумнее.       Вечером из окон лился свет — не во всех домах, но достаточно, чтобы Стоунвиль перестал выглядеть как мёртвая декорация.       Дети бегали по внутреннему двору — под присмотром, но всё же бегали.       Сварка звенела у новых ворот.       Кто-то сажал первые грядки на окраине.       Я стоял однажды на верхней площадке баррикады, глядя на улицу, где люди спорили о том, как лучше распределить семена.       Не о выживании.       О семенах.       И поймал странное ощущение.       Где-то на границе между расчётом и упрямством Хоуп Стоунвиль перестал быть просто убежищем.       Он стал чем-то большим.