Часть 11

Последствия поцелуя в машине были… оглушительными. И дело было не только в ливне, барабанившем снаружи, но и в тишине внутри салона. Чанбин отстранился, тяжело дыша, его глаза все еще впивались в глаза Ханыль. Она замерла, губы покалывало, а сердце колотилось, как в барабанном соло. Воздух искрился от нового, опасного напряжения. Затем машина фыркнула. С кашлем и хрипом двигатель снова взревел. Внезапный шум и знакомый гул мотора, казалось, разрушили чары. Чанбин тут же полностью отпрянул, отвернувшись от нее. Он прочистил горло — звук вышел громким и неловким. — Ну, — сказал он резким, грубым голосом, — похоже, мы едем. — Он не смотрел на нее. Ни единого взгляда. Он просто уставился прямо перед собой, словно дорога впереди хранила все ответы на тайны вселенной. Ханыль, все еще не в силах прийти в себя, смогла лишь молча кивнуть. Она коснулась губ, ощущая призрачное давление. Что только что произошло? Неужели он действительно… наорал на нее, а потом поцеловал? И неужели она… ответила на поцелуй? Она не могла вспомнить. Все смешалось в одно пятно из дождя, гнева и чего-то опасного, похожего на первобытное желание. Остаток пути до особняка прошел в такой густой тишине, что ее можно было резать ножом. Водитель, благослови бог его стоическое сердце, делал вид, что не был свидетелем только что произошедшего эмоционального срыва и неожиданного, яростного поцелуя. Ханыль смотрела в окно на огни города, отражавшиеся в залитом дождем стекле, а ее мысли кружились вихрем. Когда они наконец приехали, Чанбин практически пулей вылетел из машины. — У меня… срочные дела, — пробормотал он, не глядя на нее, и скрылся в особняке прежде, чем Ханыль успела полностью открыть свою дверь. Ханыль осталась стоять на безупречной подъездной дорожке, промокшая до нитки, с прилипшими к лицу волосами и хаосом в голове. Миссис Пак, конечно же, была уже там — идеально выглаженная, сухая, словно страж правосудия. — Мисс Чон, — сказала она голосом, не выражавшим никаких эмоций. — Теплая ванна готова. Свежая одежда приготовлена. Ханыль лишь кивнула, чувствуя себя слишком истощенной, чтобы спорить. Она поднялась в свой номер, стягивая влажное, липнущее к телу платье. Изумрудно-зеленый цвет, который еще несколько часов назад казался царственным, теперь ощущался тяжелым и удушающим. Она погрузилась в теплую ванну, пытаясь смыть затяжное ощущение его губ, эхо его яростного признания. Но всё было бесполезно. Воспоминание вцепилось в неё — настойчивое и тревожное. Почему ты всегда заставляешь меня чувствовать себя ТАК?! Его слова. Его отчаянные, необработанные, яростные слова. А потом поцелуй. Это не был нежный, романтичный поцелуй. Это был поцелуй разочарования, отчаяния, поцелуй прорванной под огромным давлением плотины. И на какое-то ужасающее мгновение Ханыль тоже почувствовала это. Разрушение. Она не понимала его. В один момент он — холодный, расчетливый наследник Чеболя, в другой — дрожащий комок на полу, а теперь… это. Яростный поцелуй в залитой дождем машине. Он был ходячим парадоксом. А она была связана контрактом притворяться, что любит его. На следующее утро Чанбина нигде не было видно. Джисон, выглядевший чуть более бодрым, чем вчера, принес Ханыль ее обычный, чересчур изысканный завтрак. — Господин Со… занят на встречах весь день, — объяснил Джисон, осторожно кладя на ее тарелку крошечный, идеально очищенный ломтик манго. — Он просил передать, что ему нужно «реализовать стратегии». Ханыль фыркнула. — Скорее уж стратегии по избеганию неловкого зрительного контакта. Джисон нервно хихикнул. — Он также упомянул, что у вас примерка с Юри для ужина акционеров. И… он вам кое-что прислал. — Джисон указал на большую, изящно упакованную коробку, стоящую на соседнем столе. Ханыль подозрительно посмотрела на коробку. — Что это? Мирная лепта? Очень дорогое извинение за то, что он чуть не утопил меня в машине? — Не знаю, мисс Чон, — сказал Джисон, уже пятясь к выходу. — Он просто сказал, что это… важно. Ханыль медленно подошла к коробке. Она была гладкой, черной, с золотой лентой. Выглядела дорого. Слишком дорого. Она развязала ленту, пальцы слегка дрожали. Она подняла крышку. Внутри, среди мягкой папиросной бумаги, лежал один единственный цветок. Камелия. И не просто камелия. Яркая, чисто-белая, идеальной формы, с нежными, почти прозрачными лепестками. Она была захватывающе красива. Ханыль уставилась на нее. Любимый цветок ее бабушки. Тот самый цветок, который был выгравирован на старой вывеске ее магазина «Цветы Ха-ныль». Бабушка всегда говорила, что белые камелии символизируют чистоту и вечную любовь. Это был тот самый цветок, который она всегда вплетала в волосы по особым случаям. Ханыль вспомнила, как сидела на табуретке в магазине и смотрела, как бабушка осторожно закладывает камелию ей за ухо, а лепестки касаются ее щеки. Ханыль почувствовала внезапное, необъяснимое стеснение в груди. Из всех цветов в мире, как он узнал? Он знал. Потому что она упомянула об этом однажды, давным-давно, когда кричала на него за то, что он пытался снести ее магазин. Она, вероятно, кричала что-то о наследии своей бабушки и о камелиях, которые та любила. Она была так зла, так эмоциональна, что даже не осознала, что он слушает. И он запомнил. Он, «человек-таблица», человек, который отсекал любой шум, — запомнил. Ханыль взяла цветок. Его лепестки казались мягкими, невероятно нежными под кончиками пальцев. Он был прекрасен. И это пугало. Это была манипуляция. Должно быть, так и есть. Расчетливый ход, чтобы обезоружить ее. Чтобы заставить ее смягчиться. Чтобы заставить ее забыть тот неистовый, сбивающий с толку поцелуй в машине. Он играл в игру. Он пытался дергать за ниточки ее сердца. Она почувствовала новый прилив гнева. Он думал, что может просто подарить ей цветок, бабушкин цветок, и все будет в порядке? Что она просто забудет эту эмоциональную встряску и внезапную, пугающую близость? Нет. Категорически нет. Ханыль вылетела из своей комнаты, сжимая белую камелию в руке, как оружие. Она нашла Джисона, нервно ошивающегося у входа в кухню. — Где он? — потребовала Ханыль, ее голос был напряжен от сдерживаемой ярости. Джисон подпрыгнул. — Мисс Чон! Гм, он… в переговорной, с господином Чаном и господином Минхо. Это очень важная стратегическая сессия. — Уже нет, — прорычала Ханыль. Она зашагала к кабинету Чанбина, Джисон семенил за ней, как перепуганный сурикат в режиме полной боевой готовности. Она не потрудилась постучать. Она распахнула тяжелую дверь в переговорную. Чанбин сидел во главе длинного полированного стола с идеально невозмутимым видом. На его лице было серьезное выражение, пока он жестикулировал в сторону голографического дисплея. Чан и Минхо сидели напротив него, столь же серьезные. В комнате пахло корпоративной властью и подавленными эмоциями. Все трое мужчин вскинули головы, вздрогнув, когда Ханыль ворвалась внутрь. Глаза Чанбина, сосредоточенные на данных, слегка расширились, когда он увидел ее — стоящую в мягкой домашней одежде, с волосами, собранными в небрежный пучок, и сжимающую белую камелию, как пылающий факел. — Чон Ханыль, — произнес Чанбин ровным голосом, но Ханыль уловила в нем легкую дрожь. — Не смей называть меня по имени! — закричала она, шагая вперед и с силой опуская камелию на стол перед ним. Нежные лепестки дрогнули. — Что это такое?! Чанбин посмотрел на цветок, затем на Ханыль, его выражение лица было нечитаемым. Чан и Минхо обменялись взглядами, их лица оставались подчеркнуто нейтральными, но глаза были полны болезненного любопытства. — Это камелия, — медленно сказал Чанбин своим спокойным голосом. Слишком спокойным. — Я знаю, что это! — Ханыль почти завизжала. — Это любимый цветок моей бабушки! И ты это знаешь! Ты, манипулятивный, расчетливый… «человек-таблица»! Челюсть Чанбина напряглась. — Я помню, ты упоминала об этом. Я думал, ты… оценишь. — Оценю?! — Ханыль рассмеялась горьким, яростным смехом. — Ты думаешь, можно просто подарить красивый цветок, и всё наладится? Думаешь, это как-то перечеркивает… всё остальное?! — Ее голос повышался с каждым словом, эхом отдаваясь в притихшей официальной комнате. Чан незаметно взял ручку и начал что-то строчить в блокноте — вероятно, делал пометки для неизбежного совещания по минимизации ущерба. Минхо просто смотрел, на его губах играла едва заметная заинтригованная ухмылка. — Перечеркивает что, Ханыль? — спросил Чанбин, его голос оставался пугающе спокойным, хотя Ханыль видела, как на его челюсти дернулся мускул. — Машину! — взревела она, тыча в него обвиняющим пальцем. — Ливень! Крик! Твой срыв! А потом… потом ты просто… ты просто поцеловал меня, Чанбин! Сразу после того, как орал на меня так, будто я — источник всех твоих жизненных проблем! А теперь ты присылаешь мне цветок?! В какую чертову игру ты играешь?! Чанбин наконец встал, со скрежетом отодвинув стул. Он медленно и намеренно обошел стол, пока не оказался прямо перед ней. Он был выше ее, его присутствие подавляло. — Это не было игрой, Ханыль, — сказал он низким голосом, в котором под спокойствием слышался опасный рокот. Его глаза были темными, напряженными, они буквально впивались в нее. — Я ни во что не играл. — О, неужели? Тогда что это было? Какое-то извращенное признание? Минута слабости, о которой ты тут же пожалел? Отчаянная попытка заставить меня замолчать, потому что я попала в цель?! — Она была в ярости, потеряв рассудок от тех тревожных чувств, что пробудил в ней поцелуй. Она ненавидела чувствовать замешательство. Ненавидела чувствовать… что-то. — Ничего из этого, — сказал он, его голос стал грубее, взгляд — непоколебимым. Он протянул руку, и она зависла у ее лица, как тогда, в коридоре. Ханыль вздрогнула, но не отстранилась. — Тогда что это было, Чанбин?! — закричала она, ее голос сорвался от отчаяния. — Скажи мне! Скажи мне, что ты чувствовал! Скажи, зачем ты это сделал! Потому что я сыта по горло твоим молчанием, твоим контролем, твоими дурацкими стенами! Ты ведешь себя так, будто тебя ничего не задевает, но потом ты ломаешься прямо на полу, а потом целуешь меня так, будто наступает конец света, а потом присылаешь этот дурацкий цветок как жалкое извинение! Что тебе от меня нужно?! Она дрожала — не от холода, а от силы собственного гнева, замешательства и неожиданной уязвимости. Слезы щипали уголки глаз, размывая его лицо. Глаза Чанбина, горевшие гневом, смягчились — лишь на мгновение. Он увидел слезы. Увидел ее боль. — Я хочу, чтобы ты перестала на меня кричать, — сказал он тихо, почти шепотом, но твердо. Он взял ее лицо в ладони, нежно обхватив щеки, как в машине. Его большие пальцы коснулись кожи под ее глазами. Ханыль замерла. Знакомый шок от его прикосновения, неожиданная нежность. У нее перехватило дыхание. — А если я не перестану? — прошептала она с вызовом, хотя ее тело продолжало дрожать. Его взгляд опустился на ее губы. Глаза потемнели, наполнившись опасным, необузданным голодом. — Тогда мне придется тебя заставить, — пробормотал он низким, гортанным рыком. И снова поцеловал ее. Сильнее. На этот раз это была не просто ярость. Это было собственничество. Требовательность. Его губы пожирали ее, до боли, до отчаяния. Его руки крепче сжали ее лицо, запрокидывая голову назад, притягивая ближе, пока ее тело не прижалось к его. Теперь не было ни колебаний, ни сдержанности. Только чистая, необузданная страсть. Ханыль ахнула — тихий звук удивления и чего-то опасно близкого к капитуляции. Камелия, забытая в ее руке, выскользнула из онемевших пальцев и бесшумно упала на пол, рассыпав свои нежные белые лепестки у их ног. Комната, такая официальная и сдержанная еще минуту назад, казалось, закружилась. Все, что чувствовала Ханыль, — это сокрушительное давление его губ, обжигающий жар его тела и шокирующее, пугающее осознание того, что она целует его в ответ. Полностью. Целиком. И на мимолетное, ужасающее мгновение ей не хотелось ничего, кроме как раствориться в этом шторме, который он выпустил на волю.