Часть 12

Камелия лежала на полу — случайная жертва внезапного, грубого поцелуя. Разум Ханыль, который еще мгновение назад был вихрем из смятения и гнева, теперь превратился в чистый лист, заполненный лишь ощущением губ Чанбина, его требовательной хваткой и его всепоглощающим ароматом. Наконец он отстранился, тяжело дыша. В его глазах все еще полыхал темный, первобытный голод. Его взгляд скользнул по ее раскрасневшемуся лицу, дрожащим губам и опустился к камелии на полу. Голос Чанбина, когда он заговорил, был хриплым, похожим на низкий рык: — Ты собираешься ударить меня или поцеловать? Ханыль, все еще ошеломленная, моргнула. Вопрос повис в воздухе, заряженный и опасный. Ее мозг, медленно приходя в себя, уцепился за абсурдность ситуации. Это был Чанбин. Это были они. Медленная, дерзкая ухмылка тронула ее губы. — Почему бы не и то, и другое? В глазах Чанбина блеснула искра мрачного веселья, смешанная с голодом. Он издал низкий смешок — глубокий, резонирующий звук, отозвавшийся вибрацией в груди Ханыль. Это не был вежливый смех. Это был опасный, знающий звук. Затем он снова наклонился, и его голос опустился до шепота, от которого по спине пробежали мурашки: — Хорошо. Он схватил ее за руку — ту самую, что держала камелию, — и потянул на себя. Не нежно. Не романтично. Это был резкий, властный рывок. Ханыль споткнулась, практически врезавшись в его грудь. Его вторая рука обхватила ее талию, притягивая невозможно близко, так что между ними не осталось даже воздуха. — Чан. Минхо. Вон, — скомандовал Чанбин, его голос приглушенно прозвучал у волос Ханыль. Чан, выглядевший так, будто только что стал свидетелем инопланетного вторжения, медленно поднялся со своего места, все еще с блокнотом в руке. Минхо, напротив, расплылся в широкой, знающей ухмылке. Он показал Чанбину большой палец. — Не сломай больше ничего, Бин, — съязвил Минхо, и, бросив последний озорной взгляд на Ханыль, они с Чаном вышли из комнаты, закрыв за собой дверь с мягким щелчком. Ханыль смутно осознавала, что дверь закрылась и они остались одни. Все ее внимание было сосредоточено исключительно на Чанбине. На жаре, исходящем от его тела, на твердой хватке его рук, на том, как его дыхание шевелило ее волосы. — Что это было? — потребовала ответа Ханыль, задыхаясь и все еще прижимаясь к нему. Она подняла голову, пытаясь встретиться с ним взглядом, но его взор был прикован к ее губам. — Ты мне скажи, — прошептал он густым голосом. Его большие пальцы начали выводить круги на ее талии — медленное, намеренное движение, от которого кожа покалывала. — Это было... это было ошибкой, — настаивала Ханыль, хотя тело предавало ее, подаваясь навстречу его прикосновениям. Чанбин усмехнулся — короткий, недоверчивый звук. Наконец он встретился с ней глазами, и они были темными, первобытными. — Разве это было похоже на ошибку, Ханыль? Он медленно, расчетливо опустил голову. Сердце Ханыль забилось о ребра. Она знала, что сейчас произойдет. Каждый инстинкт кричал ей отстраниться, бороться, сохранить хрупкие границы их фиктивных отношений. Но другая, более опасная часть ее умоляла его просто сделать это. Его губы коснулись ее — сначала мягко, мимолетным прикосновением, которое почему-то оказалось сильнее того грубого поцелуя. Это была дразнилка. Вопрос. У Ханыль вырвался тихий, непроизвольный вздох. Он принял это как приглашение. Его рот накрыл ее в медленном, глубоком поцелуе, который обещал поглотить ее целиком. Теперь в нем не было злости. Это было властно. Требовательно. Изучающе. Руки Ханыль, которые до этого были прижаты к его груди, медленно, неуверенно впились в дорогую ткань его пиджака. Ее пальцы сжались, притягивая его ближе. Ее тело инстинктивно выгнулось навстречу ему. Он застонал — низкий, гортанный звук, идущий из самой глубины горла. Его руки сжались вокруг нее сильнее, прижимая к себе. Он углубил поцелуй — голодное, отчаянное исследование, от которого у Ханыль перехватило дыхание. Он на вкус был чем-то богатым и сложным: смесь дорогого одеколона, нотка кофе и что-то неоспоримо, уникально «чанбиновское». Он прервал поцелуй лишь на мгновение, их лбы соприкоснулись. Оба тяжело дышали, их грудные клетки вздымались. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он хрипло, его глаза жгли ее, темные от смеси ярости и желания. Ханыль, тяжело дыша, чувствуя, как по венам разливается головокружительный жар, а в глазах вспыхивает торжествующий, опасный огонек, прошептала в ответ: — Хорошо. И тогда, с глухим рыком, Чанбин подхватил ее на руки. Ханыль ахнула от неожиданности, ее ноги автоматически обхватили его талию. Он не колебался ни секунды. Он вынес ее из зала заседаний, прижимая к груди и оставляя позади разбросанные бумаги и забытую камелию. Он решительно зашагал по роскошному коридору, его шаги были твердыми и уверенными. Голова Ханыль покоилась на его плече, сердце отбивало неистовый ритм. Внезапность происходящего была опьяняющей. Пугающей. Он ударом ноги открыл дверь. Не в ее апартаменты. Не в свой кабинет. В свою спальню. Она была огромной, еще более минималистичной, чем остальная часть особняка, но почему-то теплее. Темное, дорогое дерево, глубокие ворсистые ковры и кровать настолько большая, что на ней могла бы с комфортом разместиться небольшая армия. Он не терял времени. Он донес ее прямо до кровати и опустил на невозможно мягкий матрас, следуя за ней, придавливая ее своим телом — тяжелым, желанным грузом. Он навис над ней, опираясь на локти, его темные глаза все еще впивались в ее лицо. Его волосы были слегка растрепаны, несколько прядей упали на лоб, отчего он стал меньше похож на недосягаемого генерального директора и больше — на хищника, дикого и опасного. — Ханыль, — выдохнул он, голос сорвался, в его взгляде читался немой вопрос. Ханыль потянулась вверх, ее пальцы слегка дрожали, когда она обхватила его челюсть. Большой палец провел по острой линии его скулы. — Чанбин, — прошептала она охрипшим голосом. Он наклонился, зарываясь лицом в изгиб ее шеи, вдыхая ее аромат. Его тело прижималось к ней, твердо и настойчиво. По Ханыль прошла дрожь. — Ты не представляешь, что ты со мной делаешь, — пробормотал он ей в кожу, его голос был приглушенным, почти стоном. — С того самого момента, как ты швырнула этот чертов кактус... Он слегка отстранился, его глаза полыхали. — Я ненавидел тебя. Ненавидел за то, что ты позоришь меня, портишь мой имидж, за то, что ты такая... такая ты. — Он сильнее сжал ее бедра, пригвождая к кровати. — Но я не мог перестать думать о тебе. Каждый раз, когда я пытался выкинуть тебя из головы, ты была там. В моих мыслях. На моем пути. Из-за тебя всё вокруг стало... громким. Пальцы Ханыль запутались в его волосах, мягко потягивая. — Хорошо, — снова прошептала она с торжествующей, опасной улыбкой. — Я хочу быть громкой. Я хочу быть всем, что ты ненавидишь, и всем, что ты не можешь игнорировать. Его глаза, темные и неспокойные, встретились с ее глазами. — Так и есть, — сказал он хрипло. — Ты — всё то, что я не могу игнорировать. Он снова поцеловал ее, яростно, отчаянно. Его руки блуждали по ее телу, очерчивая изгибы талии и бедер, притягивая ее невозможно близко. Домашняя одежда, в которой она была, не могла противостоять его нетерпеливым рукам. Он рванул ткань, в его груди послышался низкий рык. Ханыль ахнула, когда одежда поддалась, открывая ее кожу его голодному взгляду. Волна жара окатила ее — головокружительная смесь нервов и всепоглощающего желания. Она была обнажена, уязвима, и в то же время чувствовала странную, трепетную власть над его отчаянным голодом. Он отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть на нее, его глаза горели, скользя по ее телу. — Прекрасна, — прохрипел он, его голос был густым от желания. У Ханыль перехватило дыхание. Это был Чанбин. Безумный Принц. Человек, который носил наушники, чтобы отгородиться от эмоций. И он смотрел на нее так, будто она была самым дурманящим созданием, которое он когда-либо видел. Его пальцы, удивительно нежные, но невероятно уверенные, нашли чувствительную кожу на внутренней стороне ее бедра, скользя выше, заставляя ее вскрикнуть. Он наклонился, приникая лицом к ее шее, оставляя легкие засосы, от которых ее бросало в дрожь. — Ты заставишь меня потерять контроль, — пробормотал он ей в кожу, его голос был напряженным. Рука Ханыль скользнула по его груди, расстегивая дорогую ткань его рубашки. — Хорошо, — прошептала она в ответ, ее голос был хриплым от желания. — Именно этого я и хочу. Он отстранился, его глаза впились в ее глаза, темные от собственнического огня. Он сорвал с себя одежду, накрахмаленная ткань его рубашки поддалась под его нетерпеливыми руками. Вид его мускулистой груди, мощных плеч заставил Ханыль затаить дыхание. Он был сложен как статуя, властный и опасный. Он быстро освободил их обоих от остатков одежды, его движениями двигала неотложная потребность. Ханыль почувствовала, как румянец заливает ее шею, но не отвела взгляд. Она встретила его взор, бросая ему вызов, подначивая его. Он расположился над ней, его тело было тяжелым, желанным грузом. Ханыль инстинктивно обхватила его ногами за талию, притягивая ближе, желая чувствовать каждый дюйм его кожи. — Ты сведешь меня с ума, — выдохнул он, голос был сорванным, глаза темными от безудержного желания. Ханыль выгнулась навстречу ему, тихий стон сорвался с ее губ. — Хорошо. И тогда, с рыком, он взял ее. Это было сумбурно, отчаянно и совершенно всепоглощающе. Каждый толчок был подпитан месяцами тлеющего гнева, невысказанного напряжения и неистового, неоспоримого влечения, которое наконец взорвалось. Он был грубым, собственническим, шептал ее имя как молитву и проклятие, придавливая ее своим весом, своей силой. Ханыль отвечала на его интенсивность своей собственной: ее тело выгибалось, ногти впивались в его спину, увлекая его глубже, требуя большего. Это не было нежно. Это было первобытно. Это было всё, чем они являлись. Прекрасный, яростный беспорядок. Истинный взрыв ненависти и одержимости, наконец-то вырвавшийся на свободу.