Часть 20

Белое кольцо с камелией мерцало в бархатной коробочке — маяк надежды и памятник пяти годам мучительного молчания. Чанбин, титан индустрии, стоял босиком и дрожал, а его глаза умоляли: «Я просто твой идиот». Ханыль смотрела на него, и на её глаза наворачивались слезы. Пять лет подавленного гнева, ноющей боли, одиночества и яростной независимости, которая порой казалась пустой победой. Пять лет она убеждала себя, что ненавидит его, что ей лучше без него, что она никогда больше не захочет видеть его нелепо красивое, невыносимое лицо. И вот теперь он здесь — выглядит совершенно сломленным и бесконечно преданным, предлагая ей кольцо с любимым цветком её бабушки. Её губы задрожали. — Ты… ты законченный… идиот, — выдавила она, голос сорвался от невыплаканных слез и захлестнувших эмоций. Глаза Чанбина расширились, в них мелькнул страх пополам с надеждой. — Это… «хороший» идиот или «плохой»? — прошептал он, всё еще крепко, хоть и дрожащей рукой, удерживая коробочку. Ханыль издала судорожный смешок, который тут же перешел в рыдание. Все сдерживаемые эмоции пяти долгих лет — каждая ссора, каждая обида, каждый оставшийся без ответа вопрос, каждое мгновение тоски — обрушились на неё. Слезы катились по щекам, горячие и быстрые. — Ты бросил меня! — закричала она, и слова буквально вырывались из её горла. — Ты выбрал империю! Ты смотрел, как я ухожу! Ах ты… ты просто… подонок! Она слабо ударила кулаком по его груди, покачиваясь от силы этого эмоционального урагана. Чанбин инстинктивно подался вперед, уронив бархатную коробочку на прилавок с глухим стуком, и прижал её к себе. Его объятия были крепкими, отчаянными — так хватаются за то, что боятся потерять навсегда. Он зарылся лицом в её волосы, крепко сжимая её в руках, пока её тело сотрясали рыдания. — Я знаю, — прошептал он охрипшим от волнения голосом, и его собственные глаза наполнились слезами. — Знаю, Ханыль. Мне так жаль. Прости меня. Он обнял её еще крепче, едва заметно покачивая. — Это было самое трудное, что я когда-либо делал. И это едва не убило меня. Ханыль цеплялась за него, пропитывая его рубашку слезами. Его запах — знакомая смесь дорогого одеколона, амбиций и чего-то, присущего только Чанбину, — заполнил все её чувства. Это было похоже на возвращение домой. В хаотичный, невыносимый, но прекрасный дом. Спустя долгое время, когда рыдания сменились прерывистыми вдохами, Ханыль слегка отстранилась и громко шмыгнула носом. Её глаза были красными и опухшими, но в них снова вспыхнула яростная искра. — Ты и правда идиот, — пробормотала она, глядя на его заплаканное лицо. — Полный, законченный, жалкий идиот. Чанбин сумел выдавить слабую улыбку. — Так и есть. Твой идиот. Ханыль оглядела свой магазин. Прекрасные, цветущие бутоны. Успокаивающую зелень растений. Её взгляд упал на знакомый колючий силуэт на ближайшей полке. Джереми. Её любимый угрюмый кактус. Тот самый, который она швырнула в него, когда они встретились впервые. В глазах Ханыль заплясали озорные и опасные огоньки. — Знаешь, Чанбин, — сказала она обманчиво сладким голосом, высвобождаясь из его объятий, но оставив руки на его груди. — Есть кое-что, что мне нужно сделать. Ради старых добрых времен. Чанбин, всё еще вытирая глаза, нахмурился. — Что? О чем ты? Прежде чем он успел среагировать, Ханыль развернулась, схватила Джереми с полки и с неожиданно сильным, драматичным размахом запустила кактус прямо в грудь Чанбину. — Это за то, что бросил меня! — взвизгнула она — смесь искреннего гнева и комичной театральной ярости. Чанбин, человек, который с легкостью обходил корпоративный шпионаж и враждебные поглощения, едва успел осознать происходящее. Его глаза округлились в тот момент, когда колючий снаряд полетел в его сторону. Он успел вскинуть руку, едва-едва успев отбить Джереми. Кактус с глухим стуком отскочил от его плеча, рикошетом ударился о подвесную корзину с петуниями, вызвав целый дождь из розовых лепестков, и с мягким возмущенным «плюх» приземлился в ведро с водой возле прилавка. Случайная колючка уколола Чанбина в щеку. Он поморщился, коснувшись места укола. Он уставился на притопленного Джереми, а затем снова на Ханыль — та стояла, тяжело дыша, с дикой торжествующей улыбкой на заплаканном лице. — Ты… ты бросила в меня кактус, — произнес Чанбин с примесью недоверия, боли и внезапного, раскатистого смеха. Это был искренний, безудержный смех, заполнивший всю лавку. — Снова! Спустя пять лет! Ты действительно швырнула в меня Джереми! — Так было нужно! — заявила Ханыль, в отчаянии всплеснув руками. — Это традиция! Мы так общаемся! Ты заслужил это, ты, большой, жалкий, прекрасный придурок! Он перестал смеяться, его глаза засияли глубоким, понимающим теплом, вытеснившим недавнюю боль. Он сделал шаг к ней, его босые ноги мягко ступали по полу, не обращая внимания на воду из ведра Джереми. — Ты права, — сказал он, и голос его снова дрогнул от эмоций. — Я заслужил это. — Он протянул руки, взял её лицо в ладони и осторожно смахнул оставшиеся слезинки. — И я заслуживаю тебя, Ханыль. Его взгляд опустился к её губам. Воздух заискрился от предвкушения — более жаркого и интенсивного, чем любая из их ссор. — Так что, — прошептал Чанбин хрипло, — это «да»? Для этого идиота? — Он слегка кивнул в сторону бархатной коробочки на прилавке. Сердце Ханыль взмыло ввысь. Вся боль, все годы, весь хаос — всё сосредоточилось в этом мгновении. Она обвила руками его шею, притягивая его к себе и впиваясь в его губы. — Да, ты, законченный идиот! — всхлипнула она в поцелуй. — Да, да, миллион раз да! Поцелуй был небрежным. Он был соленым от слез. Он был отчаянным и жадным — пять лет невысказанной тоски, яростной независимости и жгучего сожаления взорвались в один сокрушительный момент. Это был поцелуй прощения, воссоединения двух душ, которые наконец-то нашли путь друг к другу сквозь шторм хаоса и страсти. Чанбин подхватил её на руки, кружа по комнате; его босые ноги оставляли влажные следы на полу. Ханыль засмеялась — радостно и звонко, обхватив его ногами за талию. Когда он начал медленно опускать её, не разрывая поцелуя, они пошатнулись. Нога Чанбина зацепилась за стоявшую не на месте лейку. Они рухнули в кучу конечностей и смеха прямо на стеллаж с горшками пряных трав. Горшки разбились, разбрасывая по полу землю и ароматные листья. Ханыль хихикнула, запуская пальцы в его волосы и притягивая его для более глубокого поцелуя. — Ты разнесешь мне весь магазин, Безумный Принц! — И пусть, — прорычал Чанбин, и его голос был полон желания, вторя её собственному дерзкому ответу многолетней давности. Он притянул её ближе к себе прямо на полу, среди осколков терракоты и благоухания базилика и мяты. — Давай разрушим всё. До основания. А потом мы построим всё заново. Вместе. Их одежда была в беспорядке, тела прижаты друг к другу среди ароматного месива из лепестков и земли. Первый поцелуй был яростным. Этот же — на полу её любимого цветочного магазина, в окружении прекрасного хаоса, который они всегда создавали, — был медленным, глубоким и всепоглощающим. Он обещал «навсегда». А снаружи шумел город, восстановленный и возрожденный после праведной ярости Чанбина и его последующего триумфа. Позади них, лепесток за лепестком, кирпичик за кирпичиком, цветочный магазин — и вся их жизнь — будут выстроены заново. Яркое свидетельство союза Короля Гнева и его Королевы Шипов.