Часть 14

Северус знал, что после ухода Гермионы ему будет невыносимо тоскливо. Было бы глупо ожидать иного. За последние месяцы её присутствие успело стать частью его жизни: шаги на лестнице, голос из кухни, книги, оставленные в самых неожиданных местах, чашка с недопитым чаем у кровати, тихое недовольное сопение, когда она укладывалась спать. Всё это должно было исчезнуть вместе с ней, и Северус не строил на этот счёт никаких иллюзий. Но он не ожидал, что тишина окажется такой болезненной. Дом будто вымер. Вещи остались на своих местах, огонь в камине горел, лавка открывалась по утрам, котлы в лаборатории нагревались до нужной температуры, но всё это казалось не жизнью, а тщательно поддерживаемой видимостью жизни. На кухне Северус вообще перестал появляться. Он почти не ел, иногда заходил выпить воды или зелье от головной боли. Взглядом цеплялся за чашку Гермионы и быстро уходил. К вечеру становилось ещё хуже. Днём можно было прятаться за дела, за привычные расчёты, за запах сушёных трав, за раздражающий голос Дэвис за дверью и звон проклятого колокольчика на двери. Вечером дом окончательно наполнялся отсутствием Гермионы. Оно сидело на её месте за кухонным столом, лежало на второй половине кровати, отражалось в тёмных окнах и молчало так громко, что Северус впервые за много лет начал понимать людей, предпочитавших разговаривать сами с собой. Он не разговаривал. Он пил. Не ради вкуса — у дешёвого огневиски вкуса почти не было. Только резкий ожог в горле, тяжесть в желудке и мутное, недолгое забвение, в котором кровать на несколько часов переставала быть холодной, а дом — похожим на склеп. В спальню Северус поднимался только тогда, когда глаза начинали слипаться сами собой, но стоило лечь, как сон исчезал. Кровать стала слишком широкой, слишком холодной, слишком очевидно пустой. Несколько раз он просыпался от того, что рука сама тянулась к другой половине постели — туда, где последние месяцы было тепло, где Гермиона иногда ворочалась, искала удобное положение, недовольно вздыхала и во сне придвигалась ближе. Теперь там не было никого. Северус лежал в темноте, слушал, как за окном ветер гонит снег по стеклу, и думал, что всё сделал правильно. Теперь Гермиона была свободна. Ей больше не нужно было жить рядом с человеком, который умел превращать заботу в приказ, а безопасность — в клетку. Он чувствовал потребность знать, что она дышит ровно, что беременность не причиняет ей слишком много неудобств, что утром она спустится на кухню и нахмурится, обнаружив, что он снова не притронулся к завтраку. Привязанность. Ответственность. Любовь… Любовь?! Да, святой Мерлин, любовь. Только ею можно было объяснить эту постоянную тяжесть под рёбрами, эту ноющую боль в сердце. Но ведь Гермиона и не должна была остаться с ним. Таких, как он, не выбирают. С такими оказываются рядом по ошибке или по принуждению. Северус знал это слишком хорошо, чтобы всерьёз ждать иного исхода. Одной рыжей тени в его жизни уже хватило, чтобы усвоить урок: если у женщины есть выбор между светом и им, выбор никогда не будет в его пользу. Гермиона была порядочной. До зубовного скрежета порядочной. Она не станет отказывать ему в возможности видеть ребёнка, если только он сам не сделает что-нибудь непоправимо глупое. Она не станет мстить, не станет вычёркивать его имя, не станет рассказывать сыну или дочери, что отец предпочёл избавиться от них обоих. Нет. Гермиона найдёт для всего благородное, разумное объяснение. Возможно, даже будет уверять ребёнка, что Северус поступил правильно. От этой мысли становилось почти невыносимо. Потянулись дни, один похожий на другой. Утром Трейси открывала лавку и докладывала, какие партии зелий подходят к концу, какие заказы нужно отправить, какие покупатели спрашивали хозяина и какие слухи лучше было бы задушить раньше, чем они начнут размножаться. Северус слушал из-за закрытой двери кабинета, иногда даже отвечал, но чаще отмалчивался. Лавка продолжала работать, потому что лавки, в отличие от людей, не имели привычки разваливаться от тоски. Окончательно его добила посылка. Однажды Трейси вернулась с почты, держа в руках аккуратно перевязанную коробку. Северус собирался лишь бегло проверить накладную и отправить её в лабораторию, но замер, едва увидел список ингредиентов. Для зелья нейромагического восстановления. Того самого, над которым он собирался работать, когда Гермиона убедила его заняться аконитовым зельем. Некоторые позиции были редкими, дорогими и совершенно не теми, что его жена могла заказать случайно. Она знала, что именно ему нужно. Значит, слушала. Запоминала. Считала. И, судя по составу заказа, потратила на это почти всё, что оставалось от её наградных. Северус долго смотрел на коробку, не касаясь её. Хотела сделать сюрприз, подумал он с тупым, почти безразличным удивлением. Или поблагодарить. За то, что он закончил улучшенное аконитовое зелье. За то, что не отвернулся от её просьбы, хотя сама эта просьба каждый раз возвращала их к началу. Он даже не сразу понял, что Трейси всё ещё стоит рядом. — Поставить в лабораторию? — осторожно спросила она. — Нет. Голос прозвучал так холодно, что Дэвис побледнела. — Оставьте здесь. После этого Северус перестал заходить в лабораторию. Сначала он просто отложил проверку одного котла. Потом не ответил на вопрос о новой партии кровоостанавливающего. Потом перестал интересоваться, какие зелья заканчиваются на полках и какие заказы ждут отправки. Трейси всё чаще сама принимала решения, сама писала накладные, сама разбиралась с покупателями и только изредка стучала в дверь кабинета, если без подписи хозяина обойтись было невозможно. Несколько раз Северус отправлял сов Гермионе. Сначала — короткое письмо с напоминанием, что оставленные на кухне галлеоны по-прежнему принадлежат ей и что он готов передать деньги любым удобным способом. Потом — ещё одно, уже не с предложением, а с просьбой взять хотя бы часть. Ради себя. Ради ребёнка. Совы возвращались. Иногда к вечеру, иногда на следующее утро, но каждый раз приносили письма обратно — запечатанные и нетронутые. Если сова возвращалась с письмом, вариантов оставалось немного: адресат либо не мог ответить, либо не хотел. Первого Северус не боялся. Связь магического брака невозможно было расторгнуть несколькими подписями на пергаменте, и если бы с Гермионой или ребёнком случилось что-то серьёзное, он бы знал. Значит, она не хотела с ним говорить. Значит, вычеркнула его из своей жизни так же аккуратно, как подписала документы о разводе. Возможно, ей просто нужно время. Северус заставлял себя держаться за эту мысль. Когда-нибудь она позволит ему наладить с ней связь — не ради него, разумеется. Ради ребёнка. А пока оставалось только ждать. С каждым днём делать это трезвым становилось труднее. Сначала Северус наливал немного после полудня — чтобы убрать дрожь в руках и наконец прочитать одну и ту же строку в расчетах без необходимости возвращаться к ней снова. Потом раньше. Потом перестал смотреть на часы. Лавка продолжала работать. Дом продолжал стоять. Коробка с ингредиентами продолжала лежать в кабинете на краю стола, как вещественное доказательство преступления, которое он совершил сам против себя. К Рождеству Северус почти перестал спускаться в лавку. В этом всё равно не было необходимости: Дэвис справлялась самостоятельно. Принимала покупателей, отправляла заказы из остатков того, что было изготовлено ранее, и даже взяла на себя смелость украсить лавку к празднику. Теперь снизу доносился не только проклятый звон колокольчика, но и тихое позвякивание зачарованных гирлянд, которые время от времени, судя по раздражающему шороху, меняли форму и положение. Северус не проверял. Ему хватало звуков. Смех покупателей. Голос Дэвис, ставший за последние дни подозрительно уверенным. Бодрое «Счастливого Рождества!», звучавшее всё чаще по мере приближения праздника. Рождество. Прекрасно. Северус сидел на краю кровати, держа в руке стакан с огневиски, и смотрел на пол. Возле тумбы стояли три пустые бутылки; четвёртая, начатая утром, уже успела опустеть больше чем на треть. Рубашка на нём была мятой и несвежей, немытые волосы падали на лицо, подбородок зарос щетиной. Когда Гермиона была рядом, он не позволял себе выглядеть так даже в самые дурные дни. Теперь это, по-видимому, тоже утратило значение. Снизу снова звякнул колокольчик. Потом послышался настороженный голос Дэвис. Следом ответил мужской — резкий и слишком знакомый. Несколько секунд он просто слушал. Голоса внизу стали громче. Дэвис что-то сказала — уже не так уверенно. Собеседник ответил, и в его тоне было достаточно злости, чтобы даже сквозь этажи стало ясно: пришёл он не за успокоительным зельем и не за мазью от ожогов. Шаги на лестнице. Быстрые. Тяжёлые. Без малейшего уважения к обитателям дома. Дверь спальни распахнулась, ударившись о стену, и на пороге появился Гарри Поттер. Взъерошенный, побледневший от ярости, с очками, съехавшими на кончик носа, и с явным желанием начать с Непростительного заклятия и только потом перейти к разговору. Северус даже не успел подняться с кровати. — Профессор, — выдохнула за спиной Поттера Дэвис, явно не решаясь войти следом. — Я пыталась его остановить. — Уверен, попытка была героической, — съязвил Снейп. И икнул. Совершенно позорным образом икнул. Поттер открыл рот — и замолчал. На несколько секунд вся его ярость куда-то делась, уступив место чистому, почти детскому потрясению. Он смотрел на пустые бутылки у кровати, на стакан в руке зельевара, на мятую рубашку, на небритое лицо — и, кажется, впервые в жизни не нашёлся, что сказать. Северус усмехнулся. — Если вы пришли полюбоваться, Поттер, не торопитесь. Боюсь, данная экспозиция проводится на постоянной основе. — Профессор, что произошло? — спросил Поттер. — Не могли бы вы уточнить, какую именно катастрофу из последних дней имеете в виду? — Гермиону, — резко сказал он. — Что у вас произошло с Гермионой? Северус почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось, но лицо осталось непроницаемым. — Она ушла. — Сама? Северус усмехнулся. Вышло плохо. — Насколько мне известно, я не выносил её из дома силой. Лицо Поттера потемнело. — Не играйте словами. Почему она ушла? Зельевар посмотрел на стакан в своей руке, потом поставил его на тумбу. — Потому что подписала документы о разводе. Поттер замер. — О разводе, — повторил он медленно. — У вас, как всегда, блестящая способность к пересказу. — Вы… — парень провёл рукой по лицу. — Вы предложили развод беременной женщине, которая носит вашего ребёнка? — Я предложил ей свободу. — Профессор, вы храбрейший человек из всех, кого я знаю, — сказал Поттер. Северус медленно поднял на него взгляд. — Какая неожиданная форма некролога. — И при этом редкостный идиот, — закончил Поттер. — Вот теперь я узнаю ваш стиль. Поттер не усмехнулся. — Вы хоть знаете, где сейчас ваша жена? Северус помолчал. — Полагаю, счастливо проживает с самым младшим мистером Уизли. Поттер закрыл глаза и тяжело выдохнул. — Мерлин, вы правда идиот. — Осторожнее, Поттер. Ещё немного, и я решу, что вы пришли сюда исключительно ради повторения этой мысли. — Ханна Аббот написала мне утром. Гермиона в «Дырявом котле». Одна. Северус молчал. «Дырявый котёл». Не «Нора». Не дом на Гриммо. Не место, где её должны были ждать. Трактир. — Полагаю, Молли настояла на соблюдении приличий, — произнёс он наконец. — Видеть невесту до свадьбы, кажется, дурная примета. Поттер уставился на него. — Вы это сейчас серьёзно? — У вас есть иное объяснение? — Есть, — сказал Гарри. — Рон давно встречается с Кэти Белл. Давно, профессор. У него есть своя жизнь. Своя девушка. И Гермиона в неё не входит. Глаза Снейпа сузились. — Я видел, как она смотрела на него, — произнёс он наконец. — Видел, как смеялась рядом с ним. Видел, как она его обнимала. — Конечно, обнимала, — резко сказал Поттер. — Они друзья с детства. Мы втроём друзья с детства. Меня она тоже обнимала. Это не значит, что она собирается растить со мной ребёнка и жить долго и счастливо. — Вы упрощаете. — Нет, это вы всё усложнили так, что сами запутались. Гермиона была рада увидеть старых друзей. Рада, что они с Роном наконец смогли нормально поговорить. Они оба попросили друг у друга прощения — за всё, что сломалось, за всё, что не получилось, за то, как больно сделали друг другу. Это не любовь, профессор. Это закрытая дверь, которую наконец перестали держать приоткрытой. Северус отвернулся. — Очень трогательно. — А Рон, между прочим, сказал, что вы ей подходите больше, чем кто-либо, — продолжил Поттер, будто не услышал. — И что, возможно, это даже хорошо, что у них с Гермионой ничего не вышло. Потому что рядом с вами она… — он запнулся, подбирая слово, — она была не такой, как после войны. Живее. Спокойнее. Счастливее. Мужчина усмехнулся. — Ваше дружеское собрание вынесло заключение? Какая честь. — Нет, — сказал Поттер. — Я пришёл сказать, что вы своими руками выгнали женщину, которая вас любила. И я с Роном согласен. Я видел, как она смотрела на вас, как она говорила о вас. Драккл, да она сама призналась, что рада, что всё закончилось именно так. Что рядом с ней вы, а не Рон. Северус резко посмотрел на него. — Сама говорила? Поттер, вы уверены? Или это очередной способ поиздеваться над «любимым профессором»? — Я не шучу. — Тогда почему она там? — голос прозвучал тише, чем Северус рассчитывал. — Если всё это правда, почему она в трактире? Поттер шагнул ближе. — Наконец-то вы меня услышали. Она не ушла к Рону. Она не пришла ко мне. Она вообще ни к кому не пришла. Ханна писала, что Гермиона отказалась жить там бесплатно. Ей предложили комнату по старой памяти, без всяких условий, но она настояла, что будет отрабатывать жильё, пока не найдёт что-то подходящее. Моет посуду, помогает на кухне — что угодно, лишь бы не жить за чужой счёт. Я всё ждал, когда она обратится ко мне, но Гермиона слишком гордая, чтоб просить о помощи. Северус не сразу понял смысл сказанного. А когда понял, то моментально отрезвел. Гермиона ушла одна. Беременная. Без денег. В комнату над трактиром. Отрабатывать чужую доброту мытьём посуды, потому что после его великодушной свободы решила, что в его доме для неё больше нет места. Снейп резко поднялся. — Где она? — В «Дырявом котле». Я же сказал. — Комната. — Не знаю. Сделав шаг к двери, Северус ухватился за спинку кровати и тут же выпрямился, будто этого не произошло. Мозг отрезвел, но тело за ним не успевало. Поттер заметил. Разумеется, заметил. — Вы к ней в таком виде не пойдёте. — В каком именно из моих видов вы усмотрели препятствие, Поттер? — В том, в котором вы едва стоите на ногах. Северус резко повернул голову к Дэвис. Та всё ещё стояла у двери, бледная, растерянная и готовая вмешаться, если он рухнет. — Антипохмельное зелье. Быстро. — Да, сэр. Дэвис сорвалась с места. — Поттер, — бросил Северус, уже выходя из спальни. — Мантию. В шкафу. — Что? — Уверяю, это простая задача даже для аврора-стажёра. Тем временем Северус уже спускался по лестнице, цепляясь пальцами за перила. Лестница, казалось, стала длиннее, чем прежде. Ступени расплывались перед глазами, внизу доносились торопливые шаги Дэвис, и всё это раздражало: лестница, стены, воздух, собственное тело, которому хватало наглости не повиноваться, когда каждая потерянная секунда принадлежала Гермионе. Внизу он столкнулся с Дэвис. — Сэр… Он выхватил из её рук флакон, сорвал пробку зубами и выпил залпом. Зелье оказалось мерзким. Горечь обожгла язык, горло, желудок; мир на мгновение резко качнулся — и встал на место. Слишком яркий. Слишком громкий. Безжалостно ясный. Северус повернул обратно на второй этаж за мантией, но потом понял, что попусту теряет время, и снова побежал вниз. — Ваша мантия, — донёсся сверху голос Поттера. Нет. Слишком долго. Северус уже пересёк лавку. Гирлянды над полками тихо звякнули, меняя форму. Но он уже ничего не видел перед собой, мчась к точке аппарации. Не видел Дэвис, кричащую ему что-то вслед, и Поттера, бегущего по снегу с мантией в руках. Он видел только узкую комнату над трактиром. И Гермиону, которая решила, что ей больше некуда возвращаться. Аппарировать в таком состоянии было безумием. Северус понял это только тогда, когда пространство рвануло его за плечи, сдавило грудную клетку и на долю секунды попыталось оставить правую руку где-то между Гленвейром и Лондоном. Его выбросило в узкий переулок рядом с «Дырявым котлом», ударившись плечом о кирпичную стену, выругался сквозь зубы и несколько секунд стоял неподвижно, проверяя, все ли пальцы на месте. На месте. Великолепно. Не хватало ещё явиться к Гермионе по частям и предоставить ей очередную возможность спасать Северуса Снейпа от последствий его выдающегося благоразумия. Он оттолкнулся от стены и поспешил ко входу в трактир. В «Дырявом котле» было тепло, шумно и до отвращения празднично. У камина смеялись ведьмы в ярких мантиях, за дальним столом кто-то громко спорил о подарках, над стойкой висели ветви омелы, зачарованные свечи мягко мерцали в воздухе. Несколько человек обернулись на звук распахнувшейся двери, и разговоры начали стихать. Северусу было не до них. Он прошёл через зал прямо к стойке. Ханна Аббот стояла за стойкой с подносом в руках. Увидев его, она побледнела, но поднос не уронила. В другой ситуации Северус, возможно, оценил бы это как признак достойного самообладания. Сейчас ему было всё равно. — Где моя жена? Ханна медленно поставила поднос на стойку. — Профессор Снейп… — Мисс Аббот, сейчас не лучшее время проверять, насколько далеко простирается моя благодарность за оказанное ей гостеприимство, — злился Снейп. — Где. Моя. Жена. Дверь трактира распахнулась снова, впуская порыв ледяного воздуха и Гарри Поттера — раскрасневшегося, запыхавшегося, с мантией Северуса в руках. — Профессор! Северус даже не обернулся. Не спуская глаз с Ханны, он процедил сквозь зубы, обращаясь к Поттеру: — Поттер, ещё одно слово — и я превращу вашу заботу о моём гардеробе в посмертную легенду. — Я бы на вашем месте сейчас не угрожал людям, — выдохнул Гарри. Северус медленно повернул голову в его сторону. — Какая удача, что вы не на моём месте. Дверь за стойкой открылась. Невилл Долгопупс быстро вышел из подсобного помещения и встал так, что Ханна оказалась за его спиной. В руке он сжимал волшебную палочку. Северус перевёл на него взгляд — и на мгновение замер. В глазах Долгопупса не было прежнего испуга. Ни растерянности, ни детского ожидания наказания, ни той привычной школьной паники, которую Снейп помнил слишком хорошо. Только решимость. Невилл посмотрел сначала на Гарри, потом снова на Снейпа. — Гермиона здесь под нашей защитой, — сказал он. Северус молчал. — Я не знаю, что между вами произошло, — продолжил Невилл. — Она не рассказывала. Но если она попросит вас уйти, вы уйдёте. — Неужели? — Да, — сказал Невилл. — Я больше вас не боюсь, профессор. Поэтому, если понадобится, я вышвырну вас отсюда. В зале стало совсем тихо. Северус смотрел на него несколько секунд. Потом коротко кивнул. — Справедливо. Мне нужно её увидеть. Невилл ещё мгновение смотрел на него, потом чуть опустил палочку. Не убрал. Только опустил. — Она на кухне. Северус резко повернулся к двери за стойкой. — Но если она скажет… — Я уйду, — перебил он. Невилл отступил в сторону. На кухне у плиты возился пожилой повар, у дальней стены мальчишка лет восьми чистил картофель. Гермиона стояла у длинного рабочего стола в чужом переднике, с палочкой в руке. Перед ней висела в воздухе стопка тарелок; зачарованная щётка скребла по одной из них слишком резко, сбрасывая мыльную пену прямо в раковину. Услышав скрип открывающейся двери, она повернулась на звук. Заклинание сбилось. Тарелки опасно качнулись, одна ударилась о край стола, но Гермиона резко вскинула палочку и удержала её в воздухе. Несколько секунд мужчина и женщина просто смотрели друг на друга. Он видел чужое платье, натянувшееся на животе, передник, тёмные круги под глазами, пальцы, слишком крепко сжимавшие палочку. Она увидела его мятую рубашку, небритое лицо, волосы, падавшие на глаза, отсутствие мантии и следы нескольких дней, за которые он, по-видимому, тоже не слишком преуспел в жизни. Гермиона побледнела. — Ты ранен? Первый вопрос был о нём. Даже сейчас, после всего, она всё равно беспокоилась о нём. Сердце Северуса сжало тисками. На мгновение стало нечем дышать. — Нет. Она внимательно посмотрела на него. — Тогда что с тобой? Вот здесь можно было солгать. Сказать, что не спал. Сказать что-нибудь резкое, холодное, но достаточно правдоподобное. Не признаваться в собственном срыве. В алкоголе, пустых бутылках, днях, которые он прожил так, будто жизнь закончилась, но тело почему-то продолжало функционировать. Но сейчас был не тот момент, когда он имел право прятаться за удачной формулировкой. — Пил. Много. Гермиона моргнула. — Пил? — Дэвис дала антипохмельное зелье. — Как предусмотрительно с её стороны. Повар у плиты кашлянул и отвернулся. Мальчишка перестал чистить картофель и откровенно глазел на странную пару. Заметив это Гермиона коротко выдохнула и поставила тарелки на стол. — Не здесь. Она прошла мимо Северуса, не коснувшись его даже краем рукава. Он молча последовал за ней. Комната, в которой она жила, оказалась маленькой. Чуть больше их кабинета дома. Кровать, стул, умывальник, узкий шкаф. На спинке стула висело ещё одно чужое платье, на тумбе стояла чашка с остывшим чаем. Больше почти ничего. Ни книг, разбросанных в нелепых местах, ни стопок пергамента, исписанных её аккуратным почерком. Ничего из её обычного беспорядка, который каким-то образом всегда оставался осмысленным. — Почему ты пил? — её голос вернул его к действительности. — Потому что тишина в доме без тебя оказалась невыносимой. Гермиона замерла. — Что? — Ты слышала. — Нет. Повтори. Он усмехнулся одними губами. — Какое удивительное стремление к педагогической точности. — Не надо, — сказала Гермиона. — Чего именно? — Прятать за насмешками свои истинные мысли и чувства. И прекрати смотреть на меня так. С жалостью. Или с отвращением. Я пока не решила, что из этого хуже. — Это не отвращение. — Великолепно. Значит, жалость. Он мысленно проклинал себя за то, что довёл её до такого. Как ей объяснить, что это отвращение к самому себе? Что это он жалок, а не она. Гермиона горько усмехнулась. — Опять нечего сказать? Как странно. Когда нужно было объяснить мне, почему не стоит тратить жизнь на человека, с которым жить не хочешь, слова у тебя нашлись. Её слова наносили хлёсткие болезненные удары. Она была права. — Зачем ты пришёл? — девушка сняла передник и бросила его на спинку стула. — Проверить, насколько далеко я ушла? Убедиться, что я не порочу твоё имя? Мне казалось, я достаточно ясно дала понять, что разговаривать нам больше не о чем. — Есть о чём. — Правда? — Гермиона скрестила руки на груди. — Я снова что-то не так сделала? Что-то недоподписала? Нужно вернуть документы официальным способом? Или ты передумал насчёт условий содержания? — Гермиона. — Нет, мне действительно интересно. Больше нам ведь обсуждать нечего, правда? Тебе не нужны ни я, ни ребёнок. Каждое слово резало, как тонкий осколок стекла. — Я не должен был делать этого. — Чего именно? — спросила она резко. — Лгать мне? Запирать камин? Отправлять меня в Хогвартс под предлогом встречи? Класть передо мной документы о разводе? Или говорить так, будто я несколько месяцев занимала место, которое тебе наконец понадобилось освободить? — Всего. Гермиона замолчала. Кажется, его ответ застал её врасплох. — Всего этого, — повторил Северус. — Я не должен был делать ничего из этого. Она смотрела на него настороженно, будто ждала продолжения. Насмешки. Сарказма. Привычного яда. — Я ошибся. — Какая редкая фраза. Очень хочется записать. — Не трать пергамент. В ближайшее время, подозреваю, у тебя будет достаточно поводов услышать её снова, — попытался пошутить он. Но она не улыбнулась. — В чём же ты ошибся? Вот теперь нужно было сказать всё как есть. Открыться. Пусть принимает решение, зная правду. Пусть презирает его. Пусть ненавидит его. Но он должен ей всё рассказать. — В тебе, — произнёс Северус. — В Уизли. В себе. В свободе и выборе, который, как мне казалось, я предоставляю тебе. Гермиона медленно опустила руки. — При чём здесь Рон? Он заставил себя выдержать её взгляд. — Я видел тебя с ним. В тот день, когда пришли авроры. И после. Видел, как ты смотрела на него. Как смеялась. Как обнимала. Несколько секунд она просто смотрела на него. Потом закрыла глаза. — О Мерлин. — Поттер уже выразился куда менее благочестиво. — Ты решил, что я люблю Рона? — Да. Я решил, что с ним ты могла бы быть счастлива. Гермиона открыла глаза. — Ты точно был двойным шпионом? Северус едва заметно приподнял бровь. — Неужели ты настолько слеп? — В её голосе было уже не только возмущение. Боль. Горькая, обожжённая, всё ещё свежая. — Ты правда не видел, что мне было хорошо рядом с тобой? Не всегда. Не тогда, когда ты запирал двери, лгал мне и решал, сколько правды можно мне сказать. Но когда ты говорил со мной. Когда спорил. Когда слушал. Когда мы вместе искали решение. Когда ты был со мной. А не закрывался от всего мира. Он молчал. — Рон — мой друг, — продолжала Гермиона. — Был. Есть. Наверное, будет. Мы были детьми, потом воинами, потом почти семьёй, потом чужими людьми. И да, я обняла его. Потому что мы наконец смогли попросить друг у друга прощения и не превратить это в очередную ссору. Потому что на несколько минут мне стало легче. А не потому, что я выбрала его. Каждая её фраза ложилась на уже открытую рану. — Я много времени пыталась понять, кто я в твоей жизни, — сказала Гермиона уже тише. — Ошибка? Обязанность? Побочный эффект зелья? Северус едва заметно вздрогнул. — Не называй себя так. — А как мне было себя называть? — спросила она. — Ты посмотрел на меня, на беременность, на всё, что между нами было, и решил: лучше отпустить. Не спросить. Не поговорить. Не выяснить правду. — Я не привык, чтобы меня выбирали, — сказал Северус. — Не из чувства долга. Не из вины. Не по ошибке. Не потому, что обстоятельства не оставили другого выхода. Я даже не рассматривал возможность, что могу быть тебе… дорог. — Северус. Он опустил взгляд. — Дом без тебя стал пустым. Не тихим. Именно пустым. Лавка работала, Дэвис каким-то чудом не сожгла половину запасов, котлы стояли на местах, полки не обрушились. Всё продолжало существовать. И всё это не имело ни малейшего значения, потому что тебя не было рядом. Гермиона смотрела на него не мигая. Теперь он сказал достаточно, чтобы она могла понять всё сама. И она поняла. — Ты боялся, что я уйду от тебя? И поэтому ты сделал мне больно первым? — Да. — Действовал на опережение? — Если тебе нужен менее унизительный термин, я не смогу его предложить. — Не нужен. Этот подходит. Он принял это молча. — Ты нужна мне, — сказал он. Гермиона не шелохнулась. Северус почувствовал, как предательски пересохло горло. — Не как обязанность. Не как мать моего ребёнка. Не как следствие того, что произошло. Ты. Нужна. Мне. Твоё упрямство. Твои вопросы. Твоя невозможная привычка спорить даже тогда, когда правильный ответ очевиден. — Это признание или жалоба? — Я сам ещё не пришёл к окончательному выводу. Она почти улыбнулась. Почти. — Ты нужна мне, — повторил он уже тише. — И я хочу, чтобы ты вернулась. Не потому что брак. Не потому что ребёнок. Не потому что тебе некуда идти. А потому что я хочу, чтобы тебе было куда возвращаться. Ко мне. Если ты всё ещё этого хочешь. Гермиона долго молчала. — Я рада, что у моего зелья был побочный эффект, и судьба свела нас вместе, — сказала она после паузы. — Даже после всего. Я не хочу быть ни с кем другим. Я хочу быть с тобой. Но мне нужно, чтобы это желание было взаимным. На меньшее я не согласна. — Оно взаимно. — Мне нужны не только слова. — Я дам непреложный обет. Она резко подняла голову. — Нет. — Гермиона… — Нет, — повторила она жёстко. — Мне не нужна клятва, которая заставит тебя не врать мне и не решать за меня. Мне нужен ты. Настоящий. Невыносимый, язвительный, упрямый. Тот, с кем мне нравится спорить. Тот, с кем я могу искать правильное решение, даже если мы оба сначала уверены, что второй несёт чушь. Мне нужен человек, который говорит со мной. Спрашивает. Слушает ответ. А не запирает меня в безопасности и не называет контроль заботой. Северус смотрел на неё. Каждое слово было справедливым. — Я не могу обещать, что перестану бояться за тебя, — сказал он. — Я и не прошу. — Не могу обещать, что сразу научусь делать всё правильно. — Сразу не надо. — Но я могу обещать, что постараюсь не принимать такие решения один. Потому что теперь знаю, чем заканчивается моё выдающееся благоразумие. — Северус Тобиас Снейп, — устало сказала она. — Да? — Иногда ты невозможен. — Только иногда? Беременность удивительно милостива к твоим оценкам. Она устало потёрла лицо ладонями, даже не поняв, что переняла его жест. От этой маленькой детали у Северуса защипало в глазах. Через несколько секунд Гермиона убрала руки от лица и посмотрела на него. — Вы идиот, профессор Снейп — сказала она. — Это мнение сегодня уже получило широкую поддержку. — Но я всё равно люблю тебя. Северус перестал дышать. Он знал десятки слов, которыми можно было остановить кровь, вызвать боль, связать магию, разорвать защиту. Но на эти слова у него не нашлось ни одного ответа. — Повтори, — сказал он хрипло. Гермиона смотрела на него сквозь слёзы. — Я люблю тебя. Северус прикрыл глаза. Салазар, ему не послышалось. Она действительно это сказала. — Я тоже, — сказал он. Голос был низкий, сорванный, будто чужой. Он открыл глаза и заставил себя повторить: — Я тоже, Гермиона. Я тоже. Она плакала. Тихо. Беззвучно. Так, как плачут люди, у которых уже не осталось сил на рыдания. Северус сделал шаг к ней и остановился. Расставил руки, давая ей самой возможность решить, хочет ли она его объятий. Гермиона рывком кинулась в его руки. — Я хочу домой, — сказала она. — Но не к твоей вине. Не к твоему страху. Не к твоему очередному решению. — К чему? — К нам. Если ты наконец понял, что «мы» — это не принимать решения в одиночку. — Понял. Она строго посмотрела на него. — Северус. Он тихо выдохнул. — Понимаю достаточно, чтобы знать: если забуду, ты напомнишь мне весьма болезненным способом. — Обязательно. — Тогда у нас, возможно, есть шанс. Гермиона в ответ слабо улыбнулась и потянулась к мужу. Её губы были мягкими и тёплыми, а поцелуй осторожным, но настойчивым. Совсем не похожим на тот, прежний, рождённый от переизбытка чувств после удавшегося зелья. Сейчас Гермиона целовала его осознанно, по собственной воле, и Северус вдруг понял: вот каково это — когда тебя целуют потому, что любят. ВМЕСТО ЭПИЛОГА: По коридору больницы Святого Мунго Северус Снейп почти бежал. Почти — потому что бежать по коридорам лечебного учреждения считалось недостойным поведением для взрослого мага, героя войны и человека, которому через несколько минут предстояло впервые увидеть собственного ребёнка. Он катастрофически не успевал, но остановить эксперимент без опасности для всей деревни не представлялось возможным. А потому его жена отправилась в клинику в сопровождении друзей, а не мужа. На третьем повороте он всё-таки побежал. Мантия на нём была прожжена в трёх местах. На левом рукаве дымилась зелёная слизь неизвестного происхождения; волосы торчали дыбом. На щеке темнела царапина, под глазом расплывался синяк. У дверей палаты его уже ждали. Первым навстречу бывшему преподавателю поднялся Поттер. — Профессор, что с вами? Северус остановился так резко, что чуть не поскользнулся на собственной мантии. — Котёл. — Котёл? — переспросил Уизли. — Взорвался, — отрезал Северус. — Я полагаю, вам знакома концепция взрыва, мистер Уизли, или требуется наглядная демонстрация? Рон закрыл рот. Джинни, стоявшая рядом с Поттером, подозрительно прикусила губу. Кэти Белл отвернулась к окну с видом человека, который внезапно заинтересовался погодой. — Как Гермиона? — спросил Северус. Поттер открыл рот, но в этот момент дверь палаты отворилась, и в коридор вышла целительница в светло-зелёной мантии. Северус повернулся к ней так резко, что та невольно остановилась. — Ну? Целительница окинула его неодобрительным взглядом и решила не обращать внимание на грубость. У Снейпа было выражение лица человека, который был готов сейчас разобрать больницу по камням, если ответ ему не понравится. — Поздравляю, мистер Снейп, — сказала целительница. — Мама и дочь чувствуют себя хорошо. Северус закрыл глаза от нахлынувших чувств. За его спиной кто-то тихо всхлипнул. Вероятно, Джинни. Или Кети. — Дочь, — тупо повторил он. — Чей нос? Целительница моргнула. — Простите? — У девочки чей нос? Поттер закашлялся. Джинни отвернулась окончательно. Уизли, кажется, подавился воздухом. Целительница посмотрела на Северуса с таким видом, с каким смотрят на новоиспечённых отцов, временно утративших связь с разумом. — Мистер Снейп, ваша дочь здорова. В данный момент это главное. — Безусловно. Нос? Губы целительницы дрогнули. — Насколько я успела заметить, нос у неё мамин. Северус облёгченно выдохнул. — Прекрасно. — Профессор, — не выдержал Поттер, — вы сейчас правда первым делом спросили про нос? — Поттер, если вы полагаете, что я собираюсь обсуждать с вами анатомические преимущества собственного лица, вы переоцениваете степень нашего знакомства. — Я просто хотел уточнить. — Уточнили. Рон фыркнул. Кэти толкнула его локтем. Дверь палаты снова приоткрылась. — Теперь можно, — сказала целительница. — Только недолго. Миссис Снейп устала. Северус шагнул к двери. Потом остановился и посмотрел на свою мантию. Зелёная слизь всё ещё медленно сползала с рукава. — О, ради Мерлина, — пробормотала Джинни, доставая палочку. — Стойте спокойно. — Мисс Уизли… — Миссис Поттер, — поправила она и взмахнула палочкой. — И не спорьте. Гермиона меня убьёт, если я пущу вас к ребёнку в этом болоте. Слизь исчезла. Мантия осталась прожжённой, волосы — взлохмаченными, синяк — синяком. Северус счёл это приемлемым. Он вошёл в палату. Гермиона лежала на кровати, бледная, измученная и такая счастливая, что на секунду у него снова перехватило дыхание. В руках она держала крошечный свёрток. Увидев его, она медленно подняла брови. — Котёл взорвался? — Взорвался. — Сильно? — Недостаточно, чтобы помешать мне прийти. — Вижу. В её голосе была усталость. И слабая, почти невесомая улыбка. Северус подошёл ближе. — Как ты? — Жива. Очень зла на мир. И, кажется, счастлива. — Прекрасное сочетание. Гермиона посмотрела на свёрток у себя на руках. — Хочешь познакомиться? Ответить сразу он не смог. Она осторожно развернула край пелёнки. Девочка спала. Совершенно крошечная, красная, сердитая даже во сне. Между тонкими бровями уже залегла складочка глубочайшего недовольства происходящим. Северус смотрел на неё и чувствовал, как в груди разрастается что-то опасное. Нечто, от чего у него не было ни защиты, ни противоядия, ни даже приблизительного названия. — Она хмурится, — сказал он наконец. — Конечно, — Гермиона устало улыбнулась. — Она же твоя дочь. — Нос твой. — Ты уже проверил? — Я задал уточняющий вопрос специалисту. — Северус. — Это было необходимо. Гермиона тихо рассмеялась. Девочка недовольно сморщилась, шевельнула крошечной рукой и снова затихла. Северус смотрел на неё. Дочь. Девочка. И если она унаследует хотя бы половину упрямства Гермионы, четверть её ума и малую долю способности появляться в его жизни и переворачивать её с ног на голову, покой ему больше не грозил. Странно. От этой мысли стало тепло. Гермиона протянула руку и коснулась его пальцев. — Всё хорошо? Северус посмотрел на неё. На их дочь. — Да, — сказал он тихо. — Теперь — да.