Интродукция.

Новые книги были полны секса и смерти — тем, вероятно, единственно достойных писателя.

Энтони Бёрджесс «Вожделеющее семя»

Я помню не зря пятый день ноября И заговор пороховой…

      Мне не устраивают показательную казнь на главной площади города, боже упаси.       Если люди увидят мою смерть, они поймут, что я — а вместе со мной и всё, что я олицетворяю — существовала. Им это ни к чему. Система аккуратно подчищает места, где дала сбой. Я — ошибка в программе, глас недовольства и свободомыслия, и они не собираются превращать мои последние слова в завещание. Но им нужно знать, кто ещё встал со мной на этот путь.       Потому с момента, как всё случилось, — вернее, не случилось — я томлюсь в каких-то застенках, ожидая начала допроса. Часы мои сочтены, только остаётся невыясненным, каким будет конец.       Что же… Я хотя бы пыталась. Я горжусь тем, что дерзнула. У меня был один шанс, одна попытка — и не столь важно, была ли она удачной, зато я не устрашилась того, что собиралась сделать.       Возможно, затея заведомо была обречена на провал, но я никогда не забуду, как стояла на техническом этаже среди мерно гудящих вентиляционных труб, а палец на спусковом крючке был скользким от пота. Я видела его: чёрный китель, ордена и погоны, сапоги, начищенные до блеска, самодовольную наглую рожу. Бог, снизошедший к простым смертным, чтобы одарить их благостью своего присутствия.       Ах, какая отрада для глаз: воочию лицезреть нашего бессменного Лидера!       Пуля просвистела в дюйме от его затылка.       Какой-то дюйм — и всё было бы кончено.       И я не сидела бы здесь — на холодном полу, в помещении без окон, вновь и вновь прокручивая в голове это мгновение. Остаётся только верить, что следующий или следующая окажется куда удачливее меня, что случай иначе решит их судьбу.       Я не встаю, когда воют ржавые петли двери, возвещая о том, что пришло время платить по счетам, даже не отрываю лба от колен. Меня вздёргивают за плечи и придают вертикальное положение. Всё-таки оторвав глаза от пола, я смотрю в матовый визор шлема солдата, гадая, как выглядит этот человек без него. Есть ли у него лицо? Улыбается ли он? Улыбается ли, приходя домой и целуя жену, накрывшую стол для супруга, уставшего от выполнения своих зверских обязанностей? Важных обязанностей. О чём они говорят за столом?       Представляю, что он скажет этим вечером:       «Привет, дорогая, сегодня мы вздёрнули ещё одну сопротивленческую крысу. Кстати, что у нас на ужин?»       Наверное, как-то так.       Однако пока никто не торопится меня «вздёргивать», меня волокут в другое мрачное помещение, и промедление тянет и без того напряжённые нервы. Догадываюсь, что будет дальше, — допрос и бессмысленное насилие, ведь я всё равно не сдам им своих товарищей. Пусть мучают меня, сколько угодно. Я — не последняя искра.       Хотя им удаётся меня удивить.       В допросной я вижу его.       Вот так честь!       Он стоит, заложив руки за спину, щеголяя армейской выправкой, столь идеальной, будто вместо костей и мышц в его теле стальной каркас. Чёрный китель с серебряной фурнитурой выглядит безупречно — ни одна пылинка не посмеет пристать к этой ткани, дабы не навлечь на себя его гнев. Но стоит ему повернуть ко мне профиль, я вижу парочку седых прядей на висках и морщинки в уголках глаз, обличающие, что он всё-таки человек, как бы ни пытался заверить окружающих в своём богоподобии. Значит, и он стареет. Значит, и он когда-то умрёт.       Жаль, что я этого уже не застану.       Он делает знак солдатам, чтобы оставили нас. Он меня не боится, а жаль. Он не расценивает меня как угрозу. Меня убьют прежде, чем я успею закинуть цепь наручников ему на шею, но почему не попробовать?       Потому что это просто смешно, Рей.       — Ты можешь сэкономить нам обоим время и сразу всё рассказать, — говорит он низким вкрадчивым голосом. В этом голосе сквозит сила. Не знай я, кто предо мной, только по голосу поняла бы, что он — очень важный человек, обладающий властью и могуществом.       — И не подумаю, — отвечаю я, храбро вскинув голову.       — Чего и следовало ожидать… — будто задумчиво роняет он, — от такой, как ты.       — От такой, как я, — повторяю я нараспев.       — Кто тебе помогал?       — Кто мне помогал? — передразниваю я. — Никто не помогал. Я всё сделала сама.       Это, конечно, полная чушь, и нам обоим это прекрасно известно. Меня больше интригует, с чего вдруг сам Верховный Лидер снизошёл до презренной заговорщицы? Неужели у него нет других дел? Или он так измаялся в своём роскошном дворце, что лично допросить девицу, приговорённую к казни, — единственное доступное ему развлечение?       Как бы там ни было, я не намерена его развлекать.       — Винтовка, из которой ты стреляла, заводская, а не самопальная, — со знанием дела произносит он, — но ты закреплена за цехом автомехаников и не имеешь доступа к оружию. Получается, кто-то обеспечил тебя списанным экземпляром. Кто? Мы всё равно выйдем на этого человека.       — Я украла её, — заверяю я. — Проникла на склад и…       — Неправильный ответ, — в голосе Лидера прорезаются стальные нотки, из чего я делаю вывод, что мне удалось вывести его из равновесия.       — Всё именно так и было, — говорю я.       — Сегодня ты умрёшь, — припечатывает он. — Но существует и другой вариант: ты назовёшь пару имён, и, быть может, я поспособствую тому, чтобы смягчить приговор.       — Смягчить приговор… — повторяю я. — Что это подразумевает? Пожизненный срок или работу в угольных шахтах? Здорово, конечно, но, спасибо, не стоит. Мне всё равно нечего рассказать. Я действовала одна…       Отчасти это всё-таки правда. Финн помог мне раздобыть винтовку, сразу обозначив, что на этом его участие «в деле» заканчивается. В отличие от меня, он не планировал подставлять голову под удар. Возможно, в ином случае всё закончилось бы иначе. Финн, как и все граждане нашего прекрасного Отечества, проходил военную подготовку и был обучен стрельбе. Я — нет. С винтовкой в комплекте шёл только один патрон. Потренируйся я заранее — не промазала бы.       Лидер приближается ко мне и встаёт подле, глядя сверху вниз. Его глаза чёрные и блестящие, словно камни на дне реки. Выражение взгляда трудно понять — не то снисхождение, не то отвращение.       С последним я, пожалуй, ошиблась — его пальцы ложатся на мою щёку, ведут от скулы до подбородка и стискивают его, вынуждая меня поднять голову.       — Твой сообщник тебя сдал, — говорит Лидер, внимательно разглядывая моё лицо, — он предупредил нас о покушении.       — Не может быть, — слабо возражаю я. — Почему же меня не арестовали раньше? Если бы я…       Мне не хватает смелости сказать это вслух, потому я произношу про себя:       «…если бы я не промазала?»       — Это слишком скучно, — многозначительно роняет лидер. — Мы хотели посмотреть, как поведут себя остальные. Пойдёт ли кто-то с тобой. Найдётся ли ещё один самоубийца, кроме тебя.       — В этом не сомневайтесь! — пылко бросаю я. — Я не одна! Придут другие, и однажды кто-нибудь доведёт дело до конца! Мы будем свободны!       — Бла-бла-бла, — со скучающим видом тянет Лидер. — Конечно-конечно. Есть что-то трогательное в твоей наивной вере, но у меня нет времени слушать пустые разглагольствования.       Я не успеваю придумать остроумный ответ, достойный девушки, попытавшейся изменить мир.       Он достаёт пистолет, прижимает дуло к моему подбородку и спускает курок.       Я умираю, но это — не конец, а всего лишь начало.