Глава первая.

      Всё начинается с того, что меня отрывают от работы в цеху, чтобы отвести к бригадиру. Это крупный мужик с красной физиономией и обильно потеющей плешивой головой. Потеет не только голова, но и вся его тучная туша. В его коморке воняет так, что накатывает тошнота. Я автоматически прикрываю рот и нос ладонью, плевав на любые приличия.       Мне не хочется попрощаться с утренним пайком.       На столе перед бригадиром лежит моё личное дело, а поверх него какая-то бумажка с вензелями и закорючками. Я пытаюсь рассмотреть, что там написано, но не умею читать вверх тормашками. Пресекая этот порыв, бригадир стискивает лист в неуклюжих коротких пальцах.       — Мои поздравления, — провозглашает он, — твою заявку одобрили.       — Не может быть, — рассеянно говорю я.       Он суёт бумажку в личное дело, складывает руки на столе и испытующе взирает на меня. Его взгляд такой навязчивый, что я, кажется, могу почувствовать его в местах, где он касается моей кожи. Бригадир обшаривает меня от макушки до пояса — нижняя часть тела, к счастью, скрыта столом. Сейчас он, не иначе, пытается на глаз определить размер моей груди и представить, как она выглядит под серым рабочим комбинезоном, плотная ткань которого оставляет обширный простор для фантазии.       — Нда… — заключает бригадир, как следует меня изучив, — и почему только тебя выбрали, вроде как, ничего примечательного.       — Ну, спасибо, — бормочу я без тени благодарности, хоть и сама не знаю, почему.       — Наверное, глаза, — вслух размышляет он. — Всё дело в них.       — Да, наверное, — соглашаюсь я.       Мне прекрасно известно, что значится в моём личном деле: Рей Ниима, двадцать один год, семьи нет, родных нет, профессия — механик, прикреплена к цеху сборки деталей на одном из бесчисленных огромных заводов, что производят машины. Машины для военной машины. В сухом остатке — я и сама винтик в гигантском, хорошо отлаженном механизме, слишком крошечный, чтобы оценить масштаб всего этого в перспективе.       Так что я понимаю недоумение бригадира из-за перспектив, с какой-то стати внезапно открывшихся незначительной мне.       Впрочем, перечисляя свои базовые характеристики, я не упомянула о главном: я — женщина. А всякая женщина в нашем Отечестве имеет право принять участие в лотерее, чтобы послужить общему делу не только духом, но и телом.       — Что же… — заключает бригадир и встаёт, протягивая мне липкую от пота ладошку, — удачи, гражданка Ниима. Можешь идти собирать вещи.       Превозмогая свою брезгливость, я пожимаю его руку.       — Спасибо, — говорю я.       И иду собирать вещи, которых, в сущности, толком и нет. Они всё равно не понадобятся мне там, куда я направляюсь.

***

      Автомобиль, блестящий, как огромный лакричный леденец, доставляет меня во двор внушительного здания с белыми колонами. Лестница устлана алым ковром, а возле дверей стоят две кадки с настоящими цветами. Я таращусь на всю эту роскошь, словно деревенская дурочка.       Слуга в костюме, поджидавший возле дверей, берёт мою лёгкую пустую сумку. Я следую за ним, продолжая озираться по сторонам: вокруг столько позолоты, что рябит в глазах. Комната, куда меня приводят, оказывается немного скромнее, но всё равно отличается от той, где я жила прежде, и выглядит, как спальня настоящей принцессы из сказки.       Размеры кровати под балдахином впечатляют воображение. На ней запросто могла бы разместиться вся наша бригада по сборке того непонятного дерьма, что мы собирали.       Ух!       — У вас полчаса, чтобы принять душ и привести себя в порядок, — инструктирует меня слуга. — После я приду за вами, чтобы отвести к остальным.       Остальные?       Я не совсем понимаю, как тут всё устроено, и недоумённо моргаю. Слуга не спешит пуститься в подробные объяснения. Должно быть, он всё расскажет потом.       Я послушно принимаю душ, восхищаясь красотой ванны со львиными лапами и обилием зеркал в золотых рамах, в которых моё бледное тело выглядит ничтожным, словно дождевой червь. Я надеваю белую блузку, синюю юбку и туфли на низком каблуке, предназначенные для «особых случаев», таких как партийные праздники и дни рождения кого-то из верхушки. С наибольшим размахом всегда отмечался день рождения Лидера. В честь него нам давали выходной и двойной паёк.       Слуга удостаивает мои «старания» кислой мины. Пожалуй, в своих неказистых вещах я сама похожа на горничную, или как там называются эти женщины, что работают в богатых домах.       — Вам нужно переодеться, — говорит он, — и распустить волосы.       — Переодеться? — уточняю я. — Но…       — Платье в шкафу, — подсказывает слуга, глядя на меня, как на умственно отсталую. Я тушуюсь, не догадавшись заглянуть в шкаф.       Он терпеливо ждёт, пока я переоденусь в голубое шёлковое нечто с глубоким декольте и вышивкой. Я ненадолго подвисаю, трогая бисерные завитки цветочного узора. Наверное, это самое красивое платье из всех, что я когда-либо видела, но я думаю о тех руках, что создали этот шедевр. Без сомнения, это — ручная работа.       — Волосы, — ворчливо напоминает слуга.       Я разматываю пучок, и он удовлетворённо кивает.       Мы идём в просторную залу, где по кругу расставлены диваны, обтянутые синим бархатом. На диванах сидят девушки, примерно моего возраста, выряженные в платья, подобные моему, но других цветов. Я сажусь на пустое место рядом с девушкой в оранжевом. У неё карие, чуть раскосые глаза и чёрные волосы.       — Я — Роуз, — шёпотом говорит она. — Роуз, завод оптики.       — Рей, — откликаюсь я. — Машинный завод. Что за оптику вы производили?       — Да кто нам скажет, — оранжевая Роуз улыбается. — Это не нашего ума дело.       — Верно, — соглашаюсь я. Я бы тоже не смогла ответить, попроси она рассказать о машинах.       Мне всё равно любопытно, так и подмывает засыпать новую знакомую сотней вопросов. Что это за место? Чего от нас ждут? Почему она вообще на это решилась? Мне всё понятно с собой, но она…       Зачем она продалась в рабство?       В центр круга выходит темноволосая женщина в красном кимоно и внимательно осматривает собравшихся. Завидев её, девушки тут же смолкают.       — Добро пожаловать, милые дамы, — приветствует она. — Моё имя — Базин Нетал, и я буду вашим куратором на отборочном этапе. Каждая из вас удостоена огромной чести оказаться здесь, однако не советую вам расслабляться раньше времени. Лишь пятеро из вас получат приглашение во Дворец. Пятеро лучших.       «Ну, приехали», — мрачно думаю я.       А я-то была уверена, что бумага с вензелями, вся покрытая жирными следами от пальцев бригадира, — уже гарант того, что я добьюсь своего. Оказывается, всё не так просто.       Объективно я оцениваю свои шансы пройти отборочный этап как крайне скудные.       Кроме острого языка и образа мыслей, отличного от большинства, я ничем не примечательна. А подобные качества едва ли ценятся во Дворце, скорее наоборот. Наложнице не пристало молоть языком — острый он или нет, и, глядя правде в глаза, вовсе не обязательно думать.       От неё требуется нечто другое.       — Ты, синеглазая, — палец Базин указывает на меня, — пойдёшь со мной первой.       — У меня есть имя, — бормочу я, поднимаясь с места.       — Да кого это волнует, — со злым смешком парирует Базин.       Она берёт меня за подбородок и вертит лицо из стороны в сторону. Я сжимаюсь под её взглядом — куда более пристальным, чем тот, которого удостоил меня бригадир, узнав о приглашении. Его интерес был праздным, интерес Базин — сугубо профессиональный.       Должно быть, через её руки прошло немало таких, как я.       Она кивает, приказывая следовать за ней.       — Начнём с волос, — говорит она.       — А что с ними? — беспокоюсь я.       — Светлые лучше подойдут к твоим глазам, — отвечает она, — а пока расскажи, что ты умеешь.       — Ничего, — честно отвечаю я.       Она чуть сбавляет шаг и косится на меня через плечо.       — Тебе придётся научиться, — замечает Базин. Она вдруг делается задумчивой и склоняет голову к плечу. — Знаешь, что всегда отличало гетеру от обычной шлюхи?       — Не знаю, — сознаюсь я. — По правде… я без понятия, кто такие гетеры. Со шлюхами-то… мне в принципе всё ясно.       — Так называли наложниц в Древнем Риме, темнота, — поморщившись, говорит Базин. — Впрочем, откуда тебе это знать? Вот тебе первый урок, дорогуша: испокон веков существовали женщины, что служили мужчинам, но особенно ценились те, что не только доставляли удовольствие и радовали глаз, а имели ещё и другие дарования. Например, могли усладить слух игрой на музыкальном инструменте, поддержать беседу или исполнить танец. Лидеру по вкусу старина, так что и от своих женщин он требует чего-то подобного.       — Женщин… — тупо повторяю я. — И много их?       — В гареме на постоянной основе содержатся десять женщин, — говорит Базин. — Недавно одно место освободилось, так что из пяти подготовленных кандидаток, что мы предоставим ко Дворцу, Лидер выберет одну.       «Освободилось», — думаю я, поразившись тому, насколько буднично эта женщина говорит о смерти.       Без сомнения, Дворец можно покинуть только вперёд ногами.       Что случилось с этой несчастной?       Загадка полностью занимает мои мысли.       Вовсе не то, что мне предстоит пройти строжайший отбор, чтобы достичь своей цели.

***

      Место, где мы находимся, носит поэтичное название «Дом мотыльков», и всё в нём подчинено своим внутренним законам и правилам. Как и на заводе, мы живём по расписанию, впрочем, отличному от распорядка дня простых трудяг.       Нас поднимают с роскошных перин ранним утром, чтобы сопроводить в спортивный зал. Сначала разминка, потом упражнения на выносливость и бассейн. Всё это необходимо для того, чтобы сделать наши фигуры точёными, а тела гибкими и сильными. Мы почти что солдаты — солдаты фронта любовной войны, о чём здесь говорят без смущения.       После завтрак, как и все приёмы пищи, состоящий исключительно из полезных продуктов. Рацион сбалансирован и рассчитан персонально для каждой из нас. Лишняя сотня граммов — и ты не пройдёшь финальный отбор. За завтраком следуют уроки, общие для всех, — этикет, история и ораторское мастерство, а вот послеобеденное время отведено «факультативным» дисциплинам.       Роуз, с которой мы более-менее подружились, осваивает игру на фортепиано, а я выбрала себе восточные танцы. Не сказать что мне нравится соблазнительно крутить задом, но эти занятия предполагают исполнение номеров с веерами или саблей.       Конечно, саблю мне пока не дают.       В свободный час перед отбоем я выхожу в сад и практикуюсь со шваброй, стащенной из чулана. Её форма не совсем то, что нужно, но за неимением альтернативы годится.       Роуз выходит со мной — посмотреть и подышать свежим воздухом. В саду много настоящих цветов — и каждая из нас, не встречавшаяся с ними прежде, не может упустить возможности поглазеть на них, понюхать и потрогать.       Есть здесь и маленький фонтанчик с чистой синей водой. У него обычно толкаются другие девушки, но у нас с ними не сложилось приятельских отношений. Даже если отбросить в сторону то, что все мы — конкурентки, никто, кроме Роуз, не способен выносить мой специфический нрав. Вести себя тише я стараюсь лишь на уроках, и уж точно не собираюсь притворяться, когда в том нет нужды.       Древко швабры врезается в розовый куст, и Роуз стонет, изображая жалобный вздох невинно пострадавших цветов.       — Тебе стоит быть аккуратнее, — говорит она и принимается собирать осыпавшиеся лепестки в ладошку. — А то так нечаянно и Лидера зашибёшь…       Я проглатываю неуместный комментарий о том, что ничего не имею против. Глядя правде в глаза, именно это и является моей целью — прикончить ублюдка. Но как бы мне ни было приятно общество Роуз, я не могу ей доверять.       Я никому не могу доверять.       — Базин сказала, что некоторые мужчины любят, когда их бьют, — заявляю я.       Базин ведёт у нас особенный курс, касающийся всего, что связано с сексом.       Большинство девушек на нём умирает со стыда, заливается краской и силится сползти под парту, но меня трудно смутить. Я слушаю с любопытством. Раньше нам говорили, что секса вообще не существует. Никто из нас не знает своих родителей, но откуда-то же мы появились? Значит, какие-то граждане всё-таки совершили возвратно-поступательные движения, чтобы сделать новых граждан нашего Отечества.       Быть может, если есть завод по производству машин, то существует и завод по производству людей, где вместо масла текут реки спермы и так воняет потом, что не продохнуть?       Не уверена, что хотела бы получить подтверждение этой теории.       — Ну… вряд ли Лидер такой, — после долгой паузы говорит Роуз. — Из тех мужчин.       — Почему нет? — откликаюсь я. — Допустим, он весь такой властный тёмный властелин, но и сам не прочь, чтобы над ним…       Я умолкаю, пытаясь припомнить слово, использованное Базин во время лекции.       — Доминировали, — подсказывает Роуз. — Нет. Наверное, нет.       — А зачем тогда нам об этом рассказывать? — резонно замечаю я, вновь занося швабру над головой.       Древко со свистом режет воздух, а из моего пучка выбиваются белые пряди. Волосы до сих пор пахнут странно и стали жёсткими на ощупь. Базин утешила меня тем, что это пройдёт, нужно только втирать в них специальные масла и смеси. А ещё она добавила с плотоядной улыбкой, что никому не захочется накручивать на кулак какую-то паклю.       — Просто так, — пытается увильнуть Роуз, и её щёки заливает очаровательный румянец. Она спешит перевести тему: — Как ты думаешь, какой он?       — Кто? — уточняю я, хотя прекрасно знаю ответ.       Мои упражнения с палкой привлекают внимание девиц, что отдыхают у фонтана, хотя не стоит исключать, что они просто подслушивали наш разговор и заинтересовались. Я подмечаю, что их болтовня стихла, а взгляды прикованы к швабре в моих руках.       — Лидер, — понизив голос, говорит Роуз.       — Понятия не имею, — откликаюсь я, но всё-таки спрашиваю: — А ты?       — Ну… красивый точно, — смущённо говорит она. — Он как-то приезжал к нам на завод, я видела его издалека… И молодой. Но что он за человек?       — Почему ты подала заявление? — вырывается у меня. Мне не нравится предположение, зародившееся от её слов. Уж не влюбилась ли она?       Роуз закусывает губу.       — Моя сестра поступила сюда, — с запинкой отвечает она. — Назад она не вернулась, так что, скорее всего, прошла дальше. Я хочу её увидеть.       — У тебя есть сестра? — изумляюсь я, проигнорировав остальное, не менее впечатляющее. — И родители?       — Родителей нет, но мы всегда были вдвоём, — говорит Роуз, — пока она не захотела попасть в гарем.       — А что станет с теми, кто не пройдёт конкурс? — принимаюсь я размышлять вслух.       На моей памяти никто не возвращался обратно на завод, по крайней мере, я никогда не слышала от кого-либо упоминаний о «Доме мотыльков». Наша жизнь была скучной и однообразной, несомненно, девушка, побывавшая здесь, стала бы настоящей сенсацией со своими историями о неудачной попытке пройти отбор. Коллеги замучили бы её просьбами пересказать всё это снова и снова.       — Роуз, — зову я.       — Я не знаю, Рей, — откликается она и быстро уходит.       Следом постепенно рассасывается и кучка девушек возле фонтана. Я прячу швабру обратно в кусты и иду к дому, чтобы не опоздать в комнату до отбоя.       По неизвестной причине разговор оставляет неприятное послевкусие. Вся эта красота вокруг — и цветы, и роскошные интерьеры дома, внушает не радость, а скорее неясное беспокойство.       Мне кажется, что обратной дороги нет. Не стоит исключать, что девушки, не прошедшие отборочный этап, покоятся где-то здесь — под кустами в саду.       А значит, я обязана выиграть конкурс любой ценой.       Я доберусь до него.       Я уничтожу чудовище, что выстроило этот фальшивый мирок.