Глава шестая.

      Я просыпаюсь с твёрдой уверенностью, что, открыв глаза, увижу прекрасный новый мир, где все мы будем счастливы и свободны. Это — в лучшем случае, в худшем — тюремную камеру или какие-то застенки, куда меня зашвырнули за попытку отвоевать светлое будущее для всех нас (и пусть никто не уйдёт обиженным).       Увы, я слишком раскатала губу. Никаким новым дивным миром вокруг и не пахнет. Надо мной балдахин моей кровати в гареме — и на нежно-голубой прозрачной ткани гуляют солнечные блики, из-за чего складывается ощущение, что я задремала на дне морском. Я бы не прочь оказаться там. Где угодно, только не здесь.       Я хмурюсь, припоминая недавние события, и, несмотря на количество выпитого накануне, помню всё вполне отчётливо. И ужин, и «спор» с Лидером, и душевой шланг в своих руках, натянутый так туго, что на моих ладонях остались отпечатки.       Выпутав руки из-под одеяла, я вижу их.       Отпечатки есть, но гарем и всё, что он собой олицетворяет, — никуда не делся.       Я быстренько привожу себя в порядок и напяливаю свой повседневный наряд наложницы, чтобы отправиться на поиски ответов. Это уже не смешно — вопросов всё больше и больше, но даже главный гад не смог пролить свет на какие-то вещи. Не исключаю, что он наплёл мне с три короба, чтобы втереться в доверие, но в оранжерее мне показалось, что он и сам ни черта не понимает.       Девушки заняты своими делами как ни в чём не бывало: кто-то плещется в бассейне, кто-то лежит возле него, наслаждаясь приятным кондиционируемым воздухом, незатейливой мелодией и беспечной праздностью своего существования. Среды нет — она, надо думать, торчит в библиотеке. Воскресенье — молча сидит в углу. Пятница, как обычно, хлещет сангрию.       Я иду к ней, ибо она самая разговорчивая из всего коллектива, частью которого мне не посчастливилось стать.       Она сразу предлагает мне выпить, но не сопровождает это тостом в духе «за нашу новую вольную жизнь». Выражение её лица благодушно, а взгляд, затуманенный от хмеля, бороздит пространство вокруг нас. Пятница не спешит наброситься на меня с обвинениями за покушение на его Лидерство, как и никто здесь.       Быть может, я это придумала?       Борозды на ладонях убеждают меня в реальности произошедшего.       — Доброе утро, — приветствую я Пятницу и беру протянутый ей бокал.       Я подвисаю, вновь мысленно вернувшись к событиям минувшего вечера. Я набросилась на Лидера и душила его шлангом. Он… кажется, отрубился. Что дальше?       Подсказку мне даёт свежая шишка на макушке. Я потираю ушибленное место.       А дальше я побежала к двери, распахнула её, и кто-то огрел меня тяжёлым предметом по голове, предположительно, прикладом автомата. В небытие я провалилась, успокоенная тем, что исполнила своё предназначение. После такого можно и помереть с чистой совестью. Но я жива.       А Лидер?       — А какой сегодня день? — вырывается у меня.       Пятница издаёт неопределённый булькающий звук. Я запоздало понимаю, кого она мне напоминает, — рыбу-шар, раздувшуюся не от воздуха, а от выпитого алкоголя. Наверное, если проткнуть Пятницу иглой, вся сангрия, что в ней плещется, выльется на мраморный пол. Иглы у меня, конечно же, нет.       — Знатно вы вчера, значит, покуролесили, — подмечает она уже на человеческом языке. Это мало что проясняет. Пятница полощет рот вином, после чего расщедривается на прямой ответ: — Воскресенье. А я-то была уверена, что он оставит тебя на все выходные.       — Почему это? — настораживаюсь я.       — Ну… раз ты ему понравилась, — выдаёт она. — Или потому что ты — свежая кровь, кто ж его разберёт…       — Ты сказала, что он сказал тебе в пятницу, что я ему понравилась, — напоминаю я, окончательно растерявшись.       — Нда? — с сомнением уточняет Пятница, и я поражаюсь тому, какой у неё, должно быть, бардак в голове. — А я и забыла… Уже целые сутки прошли!       Она хохочет от всей души, размахивая бокалом. Алые капли орошают её лимонно-жёлтые шаровары, словно кровь. Мне становится не по себе. За неимением внятного объяснения у меня зарождаются самые тревожные предположения: например, меня уже давно казнили за попытку покушения на Лидера, и всё это — жизнь после смерти. И мне теперь вечность торчать в дурацком гареме в обществе развесёлой алкоголички и ещё восьми не очень-то приятных особ. Ну ладно ещё я, но они-то за что угодили в эту временную петлю?       «Временная петля», — озадаченно повторяю я про себя, хоть мне это абсолютно ничего не сообщает. Словосочетание само вынырнуло откуда-то из недр моей памяти, не соизволив прихватить с собой пояснительную записку. Если Кайло не ошибся, и у нас всех действительно какая-то там амнезия, я знала этот термин когда-то, но в своей нынешней жизни им не оперирую.       Я ищу взглядом Воскресенье — она на месте, всё такая же странная и закутанная в слои ткани, будто боится солнечного света.       — А кто у него? — спрашиваю я у Пятницы.       Она пожимает плечами.       — Пока никто, — лениво откликается она, — а что, хочешь предложить свою кандидатуру?       — Хочу, — говорю я, сама поразившись такому ответу. На самом деле это единственный способ во всём разобраться. Вдруг мне удалось прикончить Лидера, но это пока держат в строжайшей тайне? Если я увижу его своими глазами, живого, пойму, что это не так.       — Это так не работает, — хмыкает Пятница, — иначе девчонки перегрызли бы друг другу глотки, соревнуясь за возможность провести с ним время.       Я заталкиваю свой скепсис поглубже. Ладно-ладно, в некоем смысле общество этого человека действительно может приносить удовольствие, я убедилась в этом на собственной шкуре. И не будь у меня высших целей, идей и всего прочего тому подобного, я бы беззаботно наслаждалась компанией Лидера, как это делают остальные.       Все, кроме Среды. Я уверена, что она отнюдь не рвётся предлагать свою кандидатуру в качестве толкового собеседника, а предпочитает одиночество.       И библиотеку.       Я иду туда, рассчитывая поискать информацию об амнезии. Определение, данное Лидером, я не запомнила, но надеюсь, что отыщу его в книгах. Кайло хотя бы дал мне наводку.       Очень мило с его стороны, но я всё равно не раскаиваюсь, что его убила.       Или не убила.       Это тоже пока остаётся невыясненным.

***

      Ожидаемо, Среда толкается в библиотеке. Я не горю желанием обмениваться любезностями с этой вредной девицей, потому решаю воспринимать её исключительно в качестве предмета интерьера. «Предмет» бросает на меня взгляд, беззастенчиво транслирующий недовольство моим появлением и существованием в целом, и опять утыкается в книгу.       Она не пытается меня прогнать, что уже хорошо.       Спасибо и на этом, многоуважаемая Среда!       Я блуждаю между книжных полок, однако названия на корешках мне ничего не говорят. Словом, я не натыкаюсь сразу на заглавие «Амнезия: от и до», «Амнезия для новичков», «Вся правда об амнезии», или просто и лаконично «АМНЕЗИЯ» крупными буквами.       Теряя терпение, я хватаюсь за первую попавшуюся книгу, открываю её… и открываю рот.       Я вижу пустые страницы.       Кажется, кто-то забыл напечатать тут текст.       Или так и задумано?       Проверяя свою гипотезу, я вытаскиваю ещё несколько, и мне то везёт, то нет: некоторые испещрены буквами, другие же демонстрируют первозданную чистоту и фактуру бумаги во всей красе. Ну тут мне уже точно не обойтись без подсказки Среды, будь она неладна.       Я бегу к ней и сую пустышку ей под нос.       Она поднимает на меня глаза и чуть заламывает бровь.       Её взгляд как бы говорит: «Что тебе от меня нужно?»       — Почему… почему… где? А как же? — я беспомощно путаюсь в словах.       — Где-где, — фыркает она с таким видом, будто я спрашиваю её об очевидных вещах, которые, кстати говоря, в нашем странном мире вовсе не так очевидны, как кажется.       — Что это значит? — не унимаюсь я.       — То и значит, — отвечает она.       Я предельно близка к тому, чтобы надавать ей этой дурацкой книгой по физиономии. Она и сама это понимает и осторожно отводит мою руку подальше.       — Во многой мудрости много печали, — заявляет Среда со знанием дела.       — Да ты издеваешься! — вырывается у меня.       — Я — нет, — спокойно заверяет она, — просто не все книги прошли цензуру. Когда-то они вымарывали «неугодные» фрагменты, но в иных текстах их было так много, что проще было изничтожить всё целиком. Обложки сохранили на память, чтобы библиотека выглядела солиднее.       — Сколько?       Среда прищуривается, считая в уме.       — Ну… тут девяносто процентов «пустышек», — мрачно говорит она, — остальное — что может пригодиться обитательницам гарема. Всякие Камасутры, Маркизы де Сады и любовные романы с эротикой в изобилии. Впрочем, не всё хорошо, что эротика…       — Да быть такого не может! — возмущаюсь я и тянусь за книгой, что лежит у неё на коленях. — И ты читаешь это, чтобы стать «достойным собеседником»?       Она шлёпает меня по руке.       — Не-а, — Среда мотает головой. — Цезарь даёт мне нормальные книги из своей библиотеки, но не обольщайся, Четверг, такой привилегии удостоилась только я. У тебя другая роль.       Я в сердцах швыряюсь пустым томиком через всю библиотеку. Среда провожает полёт книги глазами, но никак это не комментирует. У меня создаётся стойкое ощущение, что она от всей души упивается моим огорчением.       — Моя роль… — бормочу я, слоняясь туда сюда, — слышать не хочу о своей роли!       — Не слушай, — безжалостно советует Среда.       Мой взгляд прикован к обуви, потому что мне тошно смотреть на неё, как и на полки, заполненные этой бесполезной бутафорией. На кой чёрт вообще нужна библиотека, если в ней не содержится ничего полезного? Очередная иллюзия во дворце иллюзий, в царстве бесконечных иллюзий. И кто только выстроил этот зеркальный лабиринт?       Лидер?       Что-то мне уже в это не сильно верится.       — Кто они? — спрашиваю я, резко остановившись.       — Они? — уточняет Среда.       — Да, — подтверждаю я. — Ты сказала, что «они вымарывали неугодные фрагменты». О ком ты говорила?       Она сидит, склонив голову к плечу, всей своей позой демонстрируя превосходство над презренной мной, как королева этого мёртвого пустого королевства давно обесцененных смыслов. Но её глаза холодны и печальны, столкновение с ними омывает меня подобно ледяной воде.       — Знаешь, почему он даёт мне настоящие книги? — вместо ответа любопытствует Среда. — Почему мне не приходится лежать в его постели и изображать безудержную страсть, почему я делаю, по большей части, что хочу?       — Ну, — откликаюсь я.       — Потому что я слишком умна, чтобы задавать неудобные вопросы, — с чувством заканчивает она. — Моя голова нужна мне на плечах, а отрубленная — не многим полезнее переспелой дыни.       — Ах, какая ты умница-разумница, Среда! — взрываюсь я. — Приспособленка — и не более того! И раз ты такая гениальная, быть может, знаешь, что случилось с предыдущим Четвергом? Ты ведь соврала мне в прошлый раз. Она не была шлюхой. Она была такой же, как я?       — Вздорной? — предполагает Среда, слегка поморщившись. — Ты считаешь, что умение притягивать к себе неприятности, — повод для гордости?       — Я не притягиваю к себе неприятности, — хмуро возражаю я, не сильно-то веря в это утверждение. В действительности — это своего рода талант. Однако в довесок к нему идёт и кое-что ещё — удача. Иначе я давно бы была мертва и не забралась так далеко.       Среда молчит, внимательно вглядываясь мне в лицо.       Понятия не имею, что она старается в нём разглядеть. Сейчас я полна отвращения к ней, ведь, как по мне, среди всех этих пустоголовых тетерь, что обитают в гареме, порхают, как бабочки, и вкушают нектар, она — самое страшное зло. Они просто глупы. Она же сама выбрала оставаться в неведении и мириться со всем, что должно повергнуть человека, наделённого волей, в страшное негодование.       Выходит, воли у неё нет. У меня есть, хоть я не так умна, как она. Возможно, действуй сообща, мы могли бы многого добиться, но я уже не сомневаюсь в том, что она не заслуживает и капли доверия.       Чтобы сберечь своё привилегированное положение, она сдаст меня, и минуты не сомневаясь.       Как ни странно, мы с ней думаем об одном и том же.       — Тебе стоит бояться не меня, Четверг, — говорит она, вторя моим мыслям, — а кое-кого ещё.       — Кого? — интересуюсь я. — Субботу? Уж не волнуйся за меня, я растолкую ей, что вовсе не претендую на выходные…       — Нет, — Среда ведёт подбородком.       — Кого же?       — Себя, — многозначительно говорит она.       Я фыркаю. Здорово. Это именно то, что я хотела услышать. В ноги ей, что ли, упасть, рассыпавшись в благодарностях?       — Какое мудрое изречение! — желчно смеюсь я. — Не зря ты, выходит, читаешь «нормальные» книги. Что же… Не буду отвлекать, светлейшая! Загляну как-нибудь за следующей порцией философии на каждый день.       Мои обидные слова её не задевают. Плевать она на это хотела, а вот мне явно стоило бы к ней прислушаться. Я выскакиваю из библиотеки и налетаю на слугу и пару солдат. Они сообщают мне, что Лидер изъявил желание провести сегодняшние вечер и ночь в моём незабвенном обществе.       Это уже по-настоящему интересно!

***

      Рассчитывать на тёплый приём не приходится, и я совершенно не удивлена, когда вижу Лидера в скверном расположении духа. Другое дело — я в принципе не думала, что увижу его живым. А он вполне себе живой, только смотрит неприязненно и мрачнее десяти грозовых туч.       Как только меня приводят, он сразу категорично приказывает всем посторонним — и слугам, и охране — убраться с глаз долой.       Я нетерпеливо ёрзаю на кресле и спрятала бы взгляд в тарелке, но её нет. Стол передо мной пуст. Видимо, провинившимся наложницам ужин не полагается.       Тут я попала в яблочко.       — Подойди, — приказывает Лидер. У меня было время, чтобы продумать оправдательную речь, но я им не воспользовалась. Я запоздало что-то изобретаю, пока приближаюсь к нему, стараясь двигаться, как можно медленнее, выигрывая себе время.       В голову всё равно лезут сплошные глупости.       «Не сердись, Кайло, я не со зла… даже не понимаю, как этот чёртов шланг оказался в моих руках».       «Твои враги (они же у тебя есть, я в этом не сомневаюсь) завладели моим разумом с помощью каких-то зловещих ретрансляторов и направили меня совершить сие преступление. Я не виновата».       «Я страдаю от приступов лунатизма, и мне снилось, что я…»       Оказавшись перед ним, я себя останавливаю.       От взгляда Кайло мне хочется провалиться под землю — этот взгляд весит целую тонну и, кажется, разъедает кожу. Про Кайло, кстати, можно забыть. Он снова Лидер, главный гад, тиран, деспот и далее по списку. Такие любезности, как обращаться к нему по имени, мне более не доступны. Это кристально ясно из выражения его лица.       — Разденься, — отдаёт он следующее распоряжение.       С невиданным для себя послушанием я это исполняю. Шаровары, лиф и рукава падают к моим ногам.       — Повернись.       «О, нет!» — причитаю я про себя.       Да, в прошлый раз я хотела заставить его продемонстрировать «истинное лицо», но нагнутая над столом я этого лица даже не увижу! Всё зря. Впрочем, тут я ошибаюсь. Я вздрагиваю, когда на моих запястьях туго защёлкиваются браслеты наручников. Железо холодит поясницу. Положение максимально неудобное, но это ещё цветочки.       — На колени, — всё тем же бесстрастным тоном велит Лидер.       Спорить бессмысленно, я подчиняюсь. То, что он не намеревается меня насиловать, — слабое утешение. На мою задницу опираются его сапоги, и их кожа не сильно приятнее, чем металл. Да и в целом я сомневаюсь, что долго смогу балансировать на коленях в такой позе. Я верчу головой, чтобы пол не ранил мне подбородок. Каблук сапога чуть давит на ягодицу, пресекая эту бестолковую суету.       Удобнее всё равно не будет.       Судя по противному звуку ножа, лязгнувшему по тарелке, Лидер продолжает трапезу, используя меня в качестве подставки для ног.       Просто блеск!       — Раз ты не способна оценить человеческого отношения, — услужливо поясняет он, — наслаждайся тем, которого заслужила.       — Уже поздно приносить извинения? — жалобно спрашиваю я. Я злюсь на свой голос, изменивший мне в нужный момент. И куда подевалась вся моя храбрость, вся бравада? Глядя правде в глаза, до этого мгновения я ещё никогда не чувствовала себя настолько униженной, настолько угнетённой.       Теперь я точно его прикончу.       Сразу же, как подвернётся такая возможность!       — Молчать, — требует Лидер. — Ты будешь открывать рот, когда я тебе прикажу.       И что на это ответишь?       Разрешается ли мне хотя бы помычать в знак согласия? Потрясти головой? Вот последнего точно лучше не делать — шея уже затекла, не стоит усугублять. На коленях явно станутся синяки.       — Расскажи-ка, чего ты пыталась этим добиться? — говорит главный гад. — Разрешаю говорить.       Я морщусь, припоминая, что собиралась сказать, — ретрансляторы, лунатизм, минутное помешательство… Ни один из этих вариантов никуда не годится, если я не хочу, чтобы он ещё больше взбеленился. Куда уж больше? Неслабо я его, надо думать, вывела из себя! Ворковал со мной, чуть ли не с ложечки кормил, вёл задушевные беседы, а я!       Среда, будь она неладна, совершенно права.       Я сама накликала беду.       Но я должна была рискнуть!       — Кайло… — я искренне взываю к тому славному обходительному мужчине, с которым имела дело в прошлые разы, — прости меня, вышло чудовищное недоразумение…       Носок сапога предупреждающе давит мне на копчик. Продолжу в том же духе — и он точно окажется у меня в заднице или в другом месте, где я его совсем не жду. Я стискиваю зубы, сдерживая недовольное рычание.       — Это не то, что я хочу услышать, — цедит Лидер, — и не смей обращаться ко мне по имени. Я — твой господин.       «Ладно-ладно, — гневно думаю я, — да хоть царь и бог, как тебе будет угодно, гадёныш».       Я обязана выбраться из этого дурацкого положения, чтобы отомстить. Придётся изворачиваться, насколько это возможно, будучи практически полностью обездвиженной.       — Мне очень жаль, господин, — как могу виновато говорю я, — я хотела сбежать, чтобы не быть невольницей…       — Сойдёт, — к счастью, его устраивает этот глупый ответ, — но уясни себе: ты — невольница и ты не сбежишь. Теперь тебе нужно постараться, чтобы загладить свою вину.       — Что угодно, господин.       — Молчать, — обрывает он.       Не обращая на меня внимания, словно я — какая-то табуретка из кожи и костей, он расправляется с ужином. Мой обзор ограничен полом и углом столовой, потому я таращусь на альков камина и безобразную статую. Звуков почти нет — манеры у этого изверга выше всяких похвал, зато я чувствую ароматы ужина, от которых у меня сводит желудок. Сводит — и тут же отпускает. Физический дискомфорт не способствует здоровому аппетиту. Я даже рада, что, разнервничавшись, голодала весь день — не ровен час, пища полезла бы наружу под силой тяжести.       Зато тяжесть сапог пропадает.       — Иди сюда, — распоряжается Лидер.       Подавив страдальческий стон, я распрямляюсь. Меня так и подмывает уточнить: «идти» — имеется в виду встать на ноги или всё-таки подползти? Я останавливаюсь на последнем, хотя мне это нисколько не нравится. В результате я оказываюсь между его коленей и вынуждена смотреть снизу вверх, задрав подбородок. Шея горит огнём.       Лидер треплет меня по волосам, и на ум снова напрашивается сравнение с собакой, которую дрессируют кнутом и пряником. Пряник мне больше не причитается, остался только кнут.       — Видишь, — издевательски тянет он, — ты можешь быть хорошей девочкой, когда хочешь, Четверг.       «Это подразумевает ответ?» — гадаю я.       Вот и Рей Ниима с машиностроительного завода куда-то исчезла, сменившись треклятым Четвергом.       — Ты голодна?       Нет.       Я киваю.       — Ты заработала свой ужин, — с садистским удовольствием тянет он.       Я уже примерно поняла, что будет дальше, но ещё наивно надеюсь на кость, брошенную на пол, чтобы я сгрызла её у него на глазах. Нет, куда там! Он расстёгивает брюки. Я воочию вижу то, на что всеми правдами и неправдами пыталась не смотреть в тот раз, когда оно побывало во мне.       Базин натаскивала наши навыки оральных ласк на бананах, но эти фрукты не имеют ничего общего с тем, что маячит в непосредственной близости от моей головы. Картинки с мужскими органами в презентации меня тоже не подготовили. Я в ужасе, но изо всех сил держу лицо.       Держать лицо или получить по нему. Выбор без выбора. А вот руки бы мне не помешали, но они по-прежнему стянуты у меня за спиной так туго, что я их почти не ощущаю.       Лидер кладёт мне ладонь на макушку и сжимает волосы в кулаке. Больно, но это меньшая из моих проблем. Унижение куда хуже.       Я открываю рот широко, как могу, сделав вдох, как перед прыжком в воду, и орган толкается мне в заднюю стенку горла. Он большой и мгновенно перекрывает мне кислород. Я забываю, что можно дышать носом. Из глаз текут слёзы — горькие и злые. Это не попытка разжалобить Лидера и напомнить, что прежде всё между нами складывалось по другому сценарию, а просто реакция тела на вопиющее неудобство и реальную угрозу жизни.       Лидер насаживает мою голову на свой член, а я думаю только о том, как бы не задохнуться в процессе и сдержать рвотный рефлекс. Я догадываюсь, что ему не понравится знакомство со скудным содержимым моего желудка.       Уже не таким уж и скудным.       Довольно быстро орган вибрирует у меня во рту, словно становясь ещё больше, и в горло выстреливает горячая солоноватая жидкость. Я не могу отстраниться или выплюнуть, вынужденная проглотить всё до капли.       Вот и ужин.       Он отталкивает меня от себя, и, крепко зажмурившись, я жадно вдыхаю кислород. Горло жжёт, челюсть свело, но ещё никогда воздух не был таким сладким и желанным. Приоткрыв глаза, я замечаю, как Лидер брезгливо вытирается салфетками и прячет своё хозяйство в штаны. Завершив приводить себя в надлежащий вид, он поднимается с кресла.       — Пойдём, — глухо говорит он.       Я неуклюже встаю, кривясь от боли в затёкших коленях, но, как выясняется, зря стараюсь.       — Ползком, — уточняет Лидер.       И улыбается, как настоящий дьявол.

***

      Помнится, я размышляла о том, как бы перегрызть ему глотку зубами. Что же — сегодня я близка к осуществлению этого как никогда.       Путешествие по коридору, где на каждом шагу стоят солдаты, на коленях, без одежды — становится кульминацией моего унижения. И чем сильнее меня жалят боль и стыд, тем крепче мой дух.       Рей Ниима с машиностроительного завода была наивной девочкой, игравшей в мятежницу. Она толком не понимала, зачем и против чего борется. Я понимаю. И я уж точно пойду до конца.       Хотел Лидер того или нет — он сотворил себе настоящего врага. И я больше ни за что не поверю в те игры в обходительность и галантные манеры, что он демонстрировал мне прежде. Это была ложь. Я вижу его настоящее лицо и сделаю так, что это лицо станет предсмертной маской, искажённой агонией.       Короче, пока я ползу, извиваясь, как дождевой червь, я вынашиваю тысячу и один план самой кровожадной мести, на которые только способно моё воображение. Ради этого я готова терпеть.       И я знаю, что терпеть мне придётся изрядно. Этот садист не удовлетворится малым. Он только начал и явно знает толк в издевательствах.       «Ничего-ничего, — думаю я, — посмотрим, кто кого».       Притворив дверь комнаты, он ненадолго застывает, делаясь задумчивым. Не иначе — выбирает, какому изуверству подвергнуть меня дальше. Я перекатываюсь на спину и сажусь на ноги, хоть они и болят. Главный гад не приказывает мне лечь обратно, так что я решаю по максимуму насладиться короткой передышкой.       Перед тем, что будет дальше.       Во рту по-прежнему стоит солёно-сладкий привкус его семени. Мне хочется сплюнуть — желательно на его кожаные сапоги, начищенные до блеска, но я держусь. Я накапливаю, аккумулирую гнев и обиду. Однажды они выплеснутся из меня, и он захлебнётся. Однажды.       Эта мысль помогает мне держаться на плаву — не плакать, не скулить, не просить пощады. Чувство собственного достоинства многого стоит.       Свобода воли.       Она есть даже у сломленных, но её нет ни у кого здесь. Среда преподала мне хороший урок.       Лидер ненадолго скрывается в ванной, а вернувшись, держит в руках тот самый душевой шланг вместе с лейкой. Возможно, похожий. Он швыряет его на пол передо мной. Я с любопытством (и, конечно, немалой долей ужаса) разглядываю предмет, сыгравший не последнюю роль в моих злоключениях.       — Возьми его в свой грязный рот, — приказывает Лидер, — раз он тебе так понравился.       Весь мой самоконтроль летит к чертям, и свободолюбивая натура берёт верх над здравым смыслом. Он совсем, что ли, выжил из ума? И что за фиксация на моём, как он выразился, «грязном рту»?       — Не буду, — само собой лезет из этого самого «грязного рта».       «Ой, ты это зря, — осаживаю я себя, — а то сейчас он живо вспомнит о существовании других отверстий…»       Я не успеваю додумать, накликав беду.       — Надо же, — Лидер выгибает брови в деланном изумлении, — я не разрешал тебе отказываться.       — Я не спрашивала разрешения, — я гордо задираю голову, и шею простреливает. Я не подаю и вида.       Да пошёл он!       — Ладно, — помедлив, изрекает он, пытаясь испепелить меня взглядом, — тогда засунь его…       — У меня, вообще-то, связаны руки! — перебиваю я. — Как ты себе это представляешь?! Тебе надо, ты и…       Шланг визжит в воздухе и хлещет меня по плечам. Лицо я успеваю вовремя отвернуть в сторону, но на груди и руках остаётся красный след. Зря я всё-таки столько раз думала про пряник и кнут. Кнут или ремень были бы куда гуманнее стали.       — Я научу тебя послушанию! — ревёт Лидер.       Дальше хаотичные удары сыплются на меня градом. Как я ни изворачиваюсь, один всё-таки приходится на щёку, но основная масса достаётся спине, ягодицам, груди, рукам и бокам. Боль нарастает в геометрической прогрессии, пока не становится невыносимой.       Я разом теряю и равновесие и волю к жизни. А он теряет интерес. Кажется, Лидеру скучно вымещать злость на тех, кто не дерзит и не оказывает сопротивления.       Поэтому все девушки в гареме такие покорные, даже Среда, которая выпендривается и корчит из себя невесть что, хотя недалеко ушла от остальных.       А воскресенье?       Она почему-то занимает все мои мысли, когда мне стоило бы печься о собственной участи. Неужели под всеми этими тряпками она скрывает шрамы и синяки от побоев?       Получается, так.       Я решаю спросить её об этом, если выживу. Если — здесь ключевое.       Лидер перестаёт хлестать меня тем злосчастным шлангом, бросает его на пол и уходит, но надолго ли? Шланг золотистой змеёй вьётся перед моим лицом. Золотистой в красную крапинку, и пятнышки эти — моя кровь. Я откуда-то знаю, что змеи сбрасывает кожу, и думаю, что у них есть, чему поучиться. Я представляю, что моё измученное тело, — сухая шелуха, оставленная какой-то рептилией, мной, и это помогает отрешиться от боли.       Настроившись на этот образ, я проваливаюсь в милосердную темноту.       Грань между сном и явью стирается. В полудрёме мне мерещится, что кто-то расстёгивает браслеты наручников и разминает мои запястья, чтобы восстановить кровообращение в руках. Кто-то аккуратно отскребает моё тело от пола и укладывает на кровать. Что-то мягкое и влажное касается ссадин и ран — должно быть, кусок материи.       — Ты — грёбаный псих, — удручённо произносит голос, приглушённый пеленой сна.       — Ну, давай-давай, прочитай мне нравоучительную речь, — отвечают ему.       Лидер?       Или кто-то другой?       — Убирайся.       Ресницы слиплись от слёз, и мне не сразу удаётся приоткрыть хоть один глаз, но полумрак мешает рассмотреть, что меня окружает. Я узнаю спальню Лидера, а вскоре вижу и его самого — подле себя, он сосредоточенно обрабатывает мои повреждения.       Я жмурюсь, пока он не почувствовал, что я на него смотрю. В одном я уверена точно — он один.       Но с кем тогда он говорил?