Глава двенадцатая.

      Я завываю сиреной воздушной тревоги, а Понедельник меня утешает.       Такая у неё роль — быть пастырем этого стада, монахиней в сиротском приюте и по совместительству сутенёршей в борделе. Важное уточнение: эта «мамаша» заботится о своих девочках. И я бескрайне благодарна Понедельнику, что она услужливо подставляет плечо в нужный момент. И, конечно, себя в качестве жилетки для слёз.       Это не укладывается в голове, и мой мозг принимается строить бесполезные бастионы отрицания.       Если всё в нашем мире так иллюзорно, то с чего вдруг смерти быть настоящей?       Я убила Лидера, а на его месте возникло шестеро новых.       Быть может, сейчас там, где содержатся клоны Пятницы, уже подоспела новая её версия на смену предыдущей?       От этой мысли моя истерика сходит на нет, сменяясь состоянием, близким к панике. Я не хочу продолжать думать в этом направлении, а то додумаюсь и до собственных двойников.       Вдруг предыдущий Четверг — предыдущая я?       «Хватит, Рей!» — умоляю я себя. Надежда на собственную исключительность — то немногое, что у меня есть. Этого слишком легко лишиться, очутившись в зеркальном лабиринте.       Я лежу на кровати, а Понедельник сидит рядом и гладит меня по волосам. В горле сухо после рыданий. Мне трудно протолкнуть слова через эту мёртвую пустыню.       — Утонула в бассейне… — повторяю я. — Как это случилось?       — Догадайся, — с печальным вздохом говорит Понедельник. — Я давно предупреждала, что её пристрастие к выпивке не доведёт до добра. Наверное, она перебрала и свалилась туда, пока мы все спали…       — Когда? — и зачем мне это знать.       — В ночь с четверга на пятницу, — отвечает Понедельник.       — А как же камеры?! — возмущаюсь я. — Они же следят за каждым нашим шагом! Почему не пришли ей на помощь?       Понедельник сужает глаза: ей не нравится, что я затронула эту тему. Камеры — неотделимая часть нашего бытия, потому другие девушки, кроме меня, предпочитают напрочь игнорировать их существование. Возможно, для наложниц они такая же мелкая досадная неприятность, как, например, необходимость удалять волосы на теле. Волосам же не запретишь расти, верно?       — Пришли, — помедлив, говорит Понедельник, — но было уже поздно. Они не сразу поняли, что она захлёбывается, а не просто надумала поплескаться среди ночи голышом.       Почему-то именно эта деталь ранит меня сильнее всего.       Я представляю большое, мягкое, беспомощное тело Пятницы, болтающееся в голубой воде, словно огромный кусок зефира, чуть подрумяненного на костре. Волосы, щупальцами медузы расплывающиеся вокруг головы, соски крупного бюста, заострившиеся из-за прохладного воздуха.       Это похоже на жертвоприношение.       И я не сомневаюсь, что Пятницу убили. Кто-то помог ей утонуть, кто-то отправил её в последнее плавание. Невыясненным остаётся только — кто.       — И что теперь? — вырывается у меня. — Снова будет конкурс, чтобы найти ей замену?       — Да, — подтверждает Понедельник, — так заведено. Комиссия уже приступила к рассмотрению заявок всех девушек, изъявивших желание послужить Государству.       — Ну конечно… — раздражённо бормочу я, вырываясь из рук Понедельника, — конечно, ведь мы — расходный материал! Одна умерла — тут же придёт новая.       Я не знаю, зачем озвучиваю очевидные вещи. Взгляд Понедельника подтверждает, что она тоже не видит в этом никакого смысла.       — Таковы правила, Рей, — Понедельник огорошивает меня тем, что внезапно называет по имени, — нас должно быть семь.       — А «запасные»? — не унимаюсь я. — Почему кто-то из них не может занять это место?       — У меня нет ответа на этот вопрос, — отрезает Понедельник.       В действительности я спросила об этом не без причины: теперь я могу вычеркнуть Софию и близнецов из списка подозреваемых. Выходит, они не стали бы устранять Пятницу, чтобы претендовать на её день. Скорее всего, это сделала та, кому не понравилось, что Пятница не очень-то держала язык за зубами и могла мне что-то сболтнуть.       Вывод мне категорически не нравится: это я навлекла на неё беду.       Подумав об этом, я снова начинаю реветь. Перед моим мысленным взором стоит Пятница, из наложницы превратившаяся в мученицу. Её беззаботная улыбка, смех, неизменный бокал сангрии в руке, увенчанной множеством звенящих браслетов. Если бы не я и моё дурацкое расследование, она бы осталась жива.       Безусловно, я не могу этого знать, но мне от этого не легче.       И даже если я найду убийцу, это всё равно уже не вернёт Пятницу к жизни.       А я найду его, хотя правильнее сказать, — её.       У меня уже есть кое-кто на примете.       Кое-кто, кто мне угрожал, весьма непрозрачно намекая, что мне не стоит совать свой нос в чужие дела.       Потому, проплакавшись и проспавшись, я тащусь в библиотеку. Я готова прибить Среду голыми руками. Судя по тому, какой испуганной она делается при виде меня, она это понимает. Образ невозмутимого сфинкса, сторожащего сокровища, даёт трещину. Такой эту девушку я ещё не видела. Она тут же вскакивает с места и отступает за кресло, где сидела, будто оно сможет защитить её от моего гнева.       — Не трогай меня! — требует она.       Я и не думаю повиноваться, угрожающе наступая на неё. Мне на руку, что другие девушки не интересуются библиотекой. Никто нас не подслушает (кроме камер, но я не знаю, пишут ли они звук). Никто нам не помешает.       — Это ты её убила?! — рявкаю я.       — Что?! — со смесью ужаса и негодования восклицает Среда. — Ты в своём уме, Четверг?       — Просто ответь на вопрос, — жёстко говорю я.       — Нет! — откликается Среда и обличительно тычет в меня пальцем: — Это ты виновата. Я же тебя предупреждала!       — Что тебе известно?       — Ничего! — она переходит на крик. — Я ничего не знаю! Оставь меня в покое! Я не хочу закончить, как она!       — Ты лжёшь! — её хорошая мина при плохой игре окончательно срывает мне стоп-кран.       Я пересекаю разделяющее нас расстояние в один короткий прыжок и вцепляюсь Среде в волосы. Она орёт и царапается, как дикая кошка. Мы кубарем катаемся по библиотеке, снося всё на своём пути. Меня посещает ощущение дежавю — совсем недавно мне уже доводилось сцепиться с кем-то среди книжных полок, не на жизнь, а на смерть. И тогда я, стыдно признать, была неправа. Сейчас-то я уверена в том, что имею полное моральное право выбить из этой надменной стервы ответы.       Увы, вместо ответов кто-то выбивает из меня весь пыл — приклад автомата, приземлившийся аккурат мне в висок. Прежде чем провалиться в темноту, я замечаю возле охранника Понедельник.       И «мамаша» очень мной недовольна.

***

      Понедельник может быть доброй и справедливой, а может быть дьявольски страшной в гневе. Когда она категорично говорит «держись подальше от Среды», мне остаётся только послушаться. Моё положение и без того слишком шаткое.       Всё воскресенье я валяюсь в кровати, потому что после удара у меня очень сильно болит голова. К тому же мне совсем не хочется соваться на «общую территорию» и видеть воочию злосчастный бассейн. Другие девушки тоже его сторонятся, потому в главной зале не слыхать их беззаботного чириканья и смеха.       Гарем погружён в траур.       В понедельник я рассчитываю воспользоваться отлучкой Понедельника и иду в библиотеку. Среды там нет. Отыскав её покои, я натыкаюсь на солдата, подпирающего собой бархатную портьеру, что здесь заместо двери. Я благоразумно предпочитаю не вступать с вооружённым человеком в конфронтацию и размышляю, к кому бы ещё пристать с расспросами.       Увы, в свободном доступе только Воскресенье, с которой я и сама старалась не связываться. В отличие от остальных, она не избегает общей залы, а сидит на своём излюбленном насесте, откуда открывается лучший обзор на всё помещение. Её фигура, замотанная в слои ткани, настолько неподвижна, что кажется изваянием. Признаться, я вообще не слышала, чтобы она разговаривала, и не удивлюсь, если она окажется немой. Или безмозглой, как Соня.       Я решительно приближаюсь к ней и встаю, опёршись на колонну. Очень кстати рядом находится столик с фруктами и, в случае чего, я могу прикинуться, что меня интересуют они, а не общество самой странной особы в гареме.       Этот титул явно принадлежит Воскресенью, как бы я ни старалась.       — Эм… привет, — неуверенно начинаю я, подобрав с блюда апельсин. Яблоки слишком кислые, а на бананы я до сих пор не могу смотреть без отвращения. Апельсин идеален — я смогу чем-то занять руки, пока буду отчищать его от кожуры.       — Привет, — шелестит голос Воскресенья из-под материи, почти полностью скрывающей её лицо. Тёмные глаза впериваются в меня, словно стремясь просверлить мне дыру во лбу. Она почти не моргает.       Какая жуткая!       — Печально, что Пятница умерла, — выдаю я первую глупость, пришедшую на ум. А что ещё мне было сказать? Завести светскую беседу о погоде? Я без понятия, какая погода снаружи, — все помещения в гаремной половине Дворца закрыты стеклянной крышей, а окон здесь нет. Понятное дело, что выход на улицу нам заказан.       — И мёртвые воскреснут нетленными, а мы изменимся. Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие, — многозначительно выдаёт Воскресенье.       Мои брови изумлённо выгибаются.       Это ещё что за тарабарщина?!       — О чём ты? — осторожно уточняю я.       — Пророчество апостола Павла из первого послания к Коринфянам, — сообщает Воскресенье, но мне это мало что проясняет. Она добавляет: — Это Библия.       Она терпеливо ждёт, пока я соображу. И да, мне откуда-то известно, что такое Библия, хоть я никогда в жизни её не открывала и не брала в руки. Воскресенье считывает это с моего лица.       — Ты помнишь про Библию, — озвучивает она.       — Да, — сдаюсь я, — и много чего ещё…       — Знаешь, почему? — любопытствует Воскресенье.       — Почему? — выпаливаю я. Моё сердце пускается вскачь. Неужели я наконец-то получу хоть какое-то объяснение всем этим обрывочным фрагментам знаний в своей голове? Как минимум, новую теорию на этот счёт. Версия с амнезией пока себя не оправдала.       — Потому что мы умерли и попали в ад, — говорит Воскресенье. — У нас остались какие-то воспоминания о земной жизни, но неточные и неполные. Весь этот мир — наказание за наши грехи. Ты задумывалась, почему в гареме семь девушек?       — Вообще-то нас десять, — напоминаю я, — но я считала, что это связано с днями недели…       — Семь девушек — семь грехов, — продолжает гнуть своё Воскресенье. — Иисус отвечал им: «Истинно, истинно говорю вам: всякий, делающий грех, есть раб греха». Вот мы и стали рабынями.       — Ну и ну, — бормочу я, нервно терзая несчастный апельсин. Теперь настойчивые советы окружающих не связываться с Воскресеньем заиграли новыми красками. Она реально не в себе! Это же надо такое придумать!       Впрочем… её религиозно-экзальтированная концепция не лишена смысла. Я уже почти готова вообразить, что солдаты — это какие-то демоны, у которых под масками не физиономии, а зверские рожи. Да и Лидер вполне потянул бы на сатану: его невозможно убить, потому что он многолик, и имя ему — Легион.       Я трясу головой, прогоняя оттуда все эти безумные фантазии.       Ещё только этого не хватало!       — Ладно, — снисходительно говорю я. — А что тогда стало с Пятницей? Как можно умереть, если ты уже мёртв?       — Я думаю, что она заслужила прощение и освободилась, — серьёзно отвечает Воскресенье. — Блажен, кому отпущены беззакония, и чьи грехи покрыты! Сестра Моника своё отстрадала.       Я не могу решить, что мне делать: плакать или смеяться. Или всё-таки убраться от этой полоумной на безопасное расстояние? Сомневаюсь, что она поможет мне разобраться в дворцовых интригах. Она, судя по всему, живёт в каком-то своём мире. Но я решаю попробовать.       — Но ведь её убили, — возражаю я, — как-то не похоже, чтобы её прибрал к себе Иисус или кто-то там. Он же не подсылает киллеров к тем, кого находит достойной компанией на небесах?       Воскресенье сердито сверкает на меня глазами.       — Истинно, истинно говорю тебе: мы говорим о том, что знаем, и свидетельствуем о том, что видели, а вы свидетельства Нашего не принимаете, — разражается она очередной цитатой. Я заметила, что зачитывая строки из Библии, она произносит слова с особым придыханием и длинными паузами.       Она поднимается с места, но ненадолго задерживается возле вазы с фруктами. Ожидаемо, что её вниманием завладевает именно яблоко. Она берёт его, а потом протягивает мне.       Растерявшись, я забираю у неё фрукт и зачем-то вкладываю в опустевшую ладонь очищенный апельсин.       Не стоит благодарности.       Совершив со мной этот странный символический фруктообмен, чудачка убирается восвояси. Только после её ухода я позволяю себе рассмеяться.       Что же — одной интригой стало меньше.       Теперь я хотя бы знаю, почему Лидер — все Лидеры — не горит желанием вызывать к себе Воскресенье.

***

      В среду на лидерскую половину Дворца отправляется Среда. И я бы позлорадствовала, что её наконец-то призвали к исполнению обязанностей, от которых она отлынивала всеми правдами и неправдами, пока остальные отдувались, но как-то это подозрительно. Она отказалась со мной говорить, спряталась за спинами солдат, а после поскакала на свиданку к Лидеру?       Я не настолько глупа, чтобы не проследить чёткую связь между этими событиями. И меня до дрожи пугает вывод, к которому я пришла, сложив всё воедино: у убийцы в гареме есть сообщник среди клонов. И мне нужно его вычислить, чтобы вывести его на чистую воду и разоблачить преступный сговор.       Эти гады ответят за Пятницу!       Всю среду я посвящаю размышлениям, перебирая и структурируя всё, что мне удалось узнать. Можно смело вычёркивать Соню, Бахуса, Дикаря и Дракона, как, впрочем, и Принца. Едва ли он способен творить какие-то злодеяния после того, как был «утилизирован», что бы это ни значило. Проведя несложные подсчёты в уме, я пришла к двум главным подозреваемым: Цезарь (пожалуйста, пусть это будет он!) и Граф (во что трудно поверить!).       И если с первым задача предстоит не из лёгких, мне удаётся придумать, как подобраться к Графу.       На своих лекциях Базин упоминала, что в постели мужчины становятся сентиментальными и разговорчивыми. А я уже сделала первый шаг в этом направлении, по дурости соблазнив Графа в субботу. Выходит, это было не зря. Нужно просто продолжать в том же духе.       Что я, собственно, и делаю, когда наконец-то наступает четверг, и меня отводят на лидерскую половину. За ужином я веду себя мило и вежливо, но, стоит нам очутиться в спальне, бросаюсь на Графа со всем пылом, на который способна. Увы, он не оценивает моего порыва по достоинству и, несмотря на эрекцию, упирающуюся мне в живот, всё же отстраняет меня от себя.       — Подожди, Рей, — натужно просит он. Его глаза подёрнуты пеленой похоти, на щеках играет румянец, но тон слишком уж серьёзный.       Меня это настораживает.       — Какие новости? — спрашивает Граф.       — А разве Среда вчера не предоставила отчёт? — хмурюсь я и жалею, что это ляпнула. — Как же? Нет? Ну… из последних событий, заслуживающих внимания, Пятница утонула в бассейне. Но ты ведь и так об этом знаешь?       — Со Средой встречался не я, — возражает он, — и я знаю про Пятницу. Я сожалею.       — Значит, Цезарь, — подмечаю я и, чтобы разрядить обстановку, принимаюсь ёрничать: — Бедняжки! Вас же теперь осталось только двое! Надеюсь, вы не натрёте себе члены, трудясь за семерых?       В качестве иллюстрации своих слов я накрываю ладонью бугор в его штанах и поглаживаю. Я сама в шоке от своей дерзости. Граф страдальчески стонет и убирает мою руку.       — Рей, пожалуйста, — повторяет он, — нам… нам не стоит этого делать.       — Почему? — разочарованно выдыхаю я. Мне стыдно в этом признаваться, но я уже настроилась добывать ценные сведения тем способом, которым это обычно делают наложницы. Это не так уж и плохо, когда имеешь дело с таким приятным человеком, как Граф.       — Потому что ты знаешь про бункер, — выдаёт он свой железобетонный аргумент, — и остальных. Это… не очень честно по отношению к ним.       — Э-э-э, — мычу я.       Должно быть, вид у меня не соблазнительный, а крайне глупый. Но его слова по-настоящему загнали меня в тупик. Что, чёрт возьми, он имеет в виду?       — В отличие от нас с Цезарем, они не бывают на поверхности, — начинает объясняться Граф, — не видят не только солнца, но и… женщин. Я не хочу, чтобы они в очередной раз почувствовали себя обделёнными…       — Ну… я могу потрахаться и с ними, — дипломатично заявляю я, — чтобы никому не было обидно.       Теперь и Граф выглядит огорошенным.       — Шутка! — спешно говорю я и панибратски хлопаю его по плечу. — Расслабься, Кайло! Я поняла твою позицию. Как скажешь.       Мне кажется, что обращение по имени должно помочь накинуть между нами мостики взаимопонимания, и я не ошиблась. Он робко улыбается и кивает.       — Спасибо, — непонятно за что благодарит он и спрашивает: — Хочешь спуститься вниз?       О, я мечтала об этом всю грёбаную неделю!       Но я стараюсь прикинуться, что мне в принципе всё равно. Вовсе я не горю желанием приступить к миссии по спасению пятерых мужчин, истосковавшихся по женскому телу.       Ладно, вычёркиваем Цезаря и Соню, к которым я испытываю отвращение по разным причинам. С Дикарём всё понятно, глупо отрицать, что я на него «запала», а Бахусу я готова дать второй шанс. Что до Дракона…       Я решаю, что шутке лучше остаться шуткой.       Я ещё не настолько потеряла себя в этом лабиринте запутанных смыслов, чтобы превращаться в настоящую наложницу. В конце концов я — Рей Ниима, глас свободы и бла-бла-бла, а не роковая женщина.       — Да, — говорю я, — пойдём. Чего тут торчать?       Приободрившись от моего согласия, Граф ведёт меня к лифту. Только в лифте он быстренько забывает о нашей договорённости. Не проходит и минуты, как его губы оказываются на моих, а я — прижатой к холодной металлической стене. Шаровары падают на пол вместе с балетками. Его брюки расстёгнуты и спущены до колен, а он вколачивается в меня быстро и агрессивно. Судя по всему, превращение в запретный плод повысило мою ценность. В прошлый раз всё было куда более чинно и благородно.       В конце Граф целует меня и говорит, прижавшись своим лбом к моему:       — Это было в последний раз.       «Ну да, ну да», — потешаюсь я про себя.       — И мы никому об этом не скажем, — добавляет он.       — Нда? — откликаюсь я. — А я собиралась предложить ребятам вытянуть короткую спичку, чтобы определить, кто будет следующим…       — Рей! — в голосе Графа прорезаются умоляющие нотки.       — Шутка, — успокаиваю его я и целую в кончик носа.       Увы, я что-то слышала про посткоитальные сентиментальные беседы в постели, но не в лифте. Никакой секретной информации мне не причитается. Я не в обиде — я хотя бы получила удовольствие от процесса.       Но некоторая степень стыда всё же присутствует.

***

      Признаться, наверху я размышляла о Дикаре с не меньшим усердием, чем о дворцовых интригах, и грезила о встрече с ним. Но его отсутствие в общей комнате меня успокаивает. Я не готова показываться ему на глаза, пока мои бёдра все липкие после быстрого страстного соития с его собратом. Это неловко, а о неловкости я знаю немало. Так что я даже рада, что первым натыкаюсь на Бахуса. Он парень простой, без всяких возвышенных идей и тому подобного. В ином случае не бегал бы по бункеру с голым задом.       Только я не сразу понимаю, что это Бахус. Его облик претерпел колоссальные изменения: щетина исчезла, волосы подстрижены и уложены так же, как и у остальных. Подсказкой мне служат чуть красноватые белки глаз и расстёгнутый китель. Всё-таки ходить наглухо запакованным — не в его хаотичной натуре.       — Рей! — он одаривает меня тёплой улыбкой и салютует чашкой с кофе. Я не верю своим глазам.       Кофе? Не спиртное?!       — Привет, — говорю я, — что это с тобой такое?       Он проводит ладонью по непривычно гладкому подбородку, но решается ответить только после того, как Граф уходит. Уходит — не совсем верное слово. Он сливается, пробормотав что-то про Соню, явно сконфуженный тем, что только что произошло между нами.       — Зануда подумывает меня «реабилитировать», — сообщает Бахус. — Хочешь кофе? Или чего-то покрепче?              — Как ни странно, покрепче, — откликаюсь я.       Он моментально организует мне бокал виски, но себе при этом не наливает.       — Так алкоголизм и был твоим «таинственным» недостатком? — предполагаю я, надеясь, что своим неуёмным любопытством не навлеку беду. Один раз подобный разговор уже плохо закончился. Не плохо, но… своеобразно. Мне везёт — Бахус не выходит из себя.       — Я зашёл слишком далеко, — говорит он, — и та моя ужасная выходка… заставила меня основательно всё переосмыслить. Прости меня, Рей. Это…       — Да ладно, — я беззаботно машу рукой, но всё равно заливаюсь краской, — ну… подумаешь, устроил стриптиз. С кем не бывает. Я сама тебя донимала, хотя мне прекрасно известно, что вы подчиняетесь своим правилам.       — Спасибо, — трепетно благодарит Бахус и, перегнувшись через стол, накрывает мою кисть своей ладонью. Я нервничаю всё больше.       — И что теперь? — спешу я перевести тему. Моя рука всё ещё в его руке, а большой палец поглаживает моё запястье. Это до жути приятно и мне нужны все душевные силы, чтобы не зажмуриться от удовольствия. Безусловно, когда тебя имеют в лифте, — это здорово, но в таких крошечных проявлениях симпатии есть своё очарование.       Эта мысль всё омрачает. Слово «симпатия» не просто так пришло мне на ум, а Граф-Зануда не просто так настаивал на прекращении нашего общения. Уж не из-за Бахуса ли?       И его чувств?       Ко мне.       «Как я до такого докатилась?! — в панике думаю я. — Влюбилась в одного клона, вскружила голову другому, а сплю с третьим».       И это, если опустить, что они все — воплощения того, кого я ненавижу больше всего на свете. Того, кто прячется среди них, и кого я вообще-то должна вычислить и устранить.       — В смысле… — я прочищаю горло: — Ты будешь ходить наверх?       — Наверное, — уклончиво отвечает Бахус, — пока я на «испытательном сроке».       — Что это значит? — недоумеваю я.       — Это не от меня зависит, — говорит он, нахмурившись, — и даже не от Зануды. Он бы и не прочь меня выпустить. Я куда адекватнее Дракона, как ты могла заметить! — добавляет он с по-мальчишески робкой улыбкой.       — Ага, я заметила, — соглашаюсь я, погрустнев от упоминания Дракона. — Так от кого это зависит? От настоящего Лидера?       Я обязана была попробовать!       Бахус качает головой.       — Я не могу тебе сказать, — вздыхает он. Его лоб прорезает вертикальная морщинка. Он о чём-то сосредоточенно соображает, а после поднимает на меня глаза, и выражение взгляда совершенно нечитаемое. Понизив голос до шёпота, он говорит: — От моего состояния. Если всё будет хорошо, Зануда даст зелёный свет. И, быть может, повидаемся с тобой вне этих стен.       — От твоего состояния? — тупо повторяю я. У меня нет и малейших теорий о том, как это понимать. Рассчитывать на объяснения глупо — Бахус уже торопится смыться, смутившись того, что вообще выдал мне эту информацию. Несомненно, важную информацию.       — Мне нельзя было этого говорить, — озвучивает он.       Я залпом допиваю виски, теряясь в догадках. Состояние? Что он имел в виду? В смысле — Граф выпустит Бахуса наверх, если он продержится без выпивки и не сорвётся?       Или всё-таки не Граф?       Он — главный среди главгадов, но и кое-кого ещё тут не стоит списывать со счетов.

***

      Мне приходится основательно напрячься, чтобы вычислить обиталище этого самого «кое-кого ещё».       Перед этим я успеваю принять душ в комнате Принца, смыв с себя воспоминания о коротком свидании с Графом, переодеться в удобную одежду и кучу всего ещё. Разыскивая нужную спальню, я поздоровалась с Дикарём, окопавшимся в библиотеке, отчиталась Графу, что иду спать, и даже заглянула к Соне, хотя он совершенно не заинтересовался моим появлением. В результате всех этих действий я наметила в голове некоторое подобие плана бункера и разобралась, куда мне нужно идти. Существовал серьёзный риск по ошибке вломиться к Дракону, с которым я не готова пока разговаривать, но я решила, что просто тихонько смоюсь.       На свой страх и риск я без стука врываюсь в спальню Цезаря. Нужно ли говорить, что он впечатлён моим внезапным визитом или это и без того очевидно?       — Какого чёрта ты тут забыла? — возмущается он.       Я притворяю за собой дверь и стою, прислонившись к ней спиной. Пожалуй, я чувствую себя Жанной Д’Арк, храбро всходящей на костёр, и я устала удивляться тому, откуда мне что-то известно про разных исторических личностей. Сравнение само собой приходит на ум.       — Что ты тут забыла? — повторяет Цезарь.       Я молчу, наблюдая, как у него начинает нервно дёргаться мышца под глазом. Собственно, этого я и добиваюсь. Я успела отметить, что кобура с его пистолетом лежит на прикроватной тумбочке. Ему туда шагов двадцать, когда до меня всего десять. Понятное дело, что я не представляю угрозы, чтобы он ринулся за пушкой. И я не ошибаюсь: он прёт на меня, намереваясь вышвырнуть вон.       В этот момент я делаю свой ход и со всей дури бью его по голове бутылкой, которую прятала за спиной. Учитывая, как мало силы в моих руках, я постаралась вспомнить, в какое именно место меня тогда огрел солдат, чтобы вырубить. И мне везёт.       Цезарь валится на меня.       Я запираю замок в двери и, кряхтя, тащу эту огромную тушу к постели. Помимо бутылки я также прихватила с собой и несколько ремней Принца. Однако мне мало приковать своего обидчика к спинке кровати за руки и ноги. Пусть испытает такое же унижение, как-то, которому я подверглась по его милости. Я стаскиваю с Цезаря одежду, прежде чем его привязать. Голый и распростёртый на постели на манер жертвы Инквизиции — он выглядит жалко, а не грозно.       Для успокоения я забираю кобуру с пистолетом и надеваю на себя. Только после этого я отвешиваю Цезарю несколько пощёчин, чтобы привести в чувства. Он таращит глаза и гневно мычит, пока не выплёвывает платок, служивший ему кляпом.       — Ты за это ответишь! — рычит он, за что я снова отвешиваю ему оплеуху. Кляп возвращается на своё место. Я грожу Цезарю пальцем и демонстрирую ему кобуру. Мол, со мной шутки плохи.       — Отвечать сейчас будешь ты, — говорю я. — Да — киваешь, нет — мотаешь головой. И если меня устроят твои ответы, я не прикончу тебя из твоей же пушки. Это ясно?       Кивок.       — Начнём с простого, — продолжаю я. — Это ты поднимался наверх в то воскресенье?       Он корчит страшную физиономию.       Я напрягаю извилины, придумывая, как бы ещё на нём отыграться. Колошматить гада по физиономии мне уже надоело. Окинув Цезаря беглым взглядом, я сжимаю пальцами его левый сосок. Он шипит через кляп.       — Ещё раз, — говорю я, — это был ты?       Он кивает.       — Видишь, — издевательски тяну я, — ты можешь быть хорошим мальчиком, когда хочешь! Дальше. Это по твоему приказу убили мою предшественницу? И Пятницу тоже?       Цезарь снова выплёвывает кляп.       — Ты пожалеешь, мелкая сука, — рычит он, — что осмелилась…       — Бла-бла-бла, — передразниваю я. — Это ты пожалеешь, что нарушил ваши священные правила. У вас между собой есть какая-то мера наказания? Ты же любишь наказания, правда?       — Тварь, — вхолостую бесится он.       — Так что? Мне привести Графа, чтобы ты обо всём ему рассказал? — настаиваю я. — И остальных. Им, я думаю, тоже будет очень интересно выслушать твою исповедь перед тем, как тебя отправят в утиль!       — Мне не о чем рассказывать, — возражает Цезарь, — я к этому непричастен.       — Почему я должна тебе верить? — строго спрашиваю я и снова выкручиваю ему сосок.       — Я вообще не встречался с Четвергом, — морщась от боли, говорит Цезарь. — Спроси Среду, она знает.       — Среда не хочет со мной разговаривать, — жалуюсь я.       — Ещё бы! — он нервно смеётся. — Потому что ты тупая бешеная сучка!       — Не груби мне! — требую я. — А то совсем останешься без сосков. И без члена…       Я запинаюсь, повернув голову в том направлении. Для меня настоящим открытием становится то, что упомянутому органу отчего-то пришёлся по вкусу допрос. Он задорно топорщится вверх, словно требуя к себе внимания. Это портит мне весь настрой. Какой смысл пытать человека, который любит боль? Мне нужно было учесть это, разрабатывая свой план мести!       — Ого… — растерянно роняю я, — а тебе, значит, нравится, когда тебя связывают?       — Ничего подобного! — залившись краской, заверяет Цезарь.       Мои предплечья покрываются мурашками, а спина под рубашкой намокает. Я упустила, в какой момент воздух стал таким тяжёлым и плотным. Ещё минуту назад я чувствовала себя вершительницей правосудия, а сейчас готова и сама сбежать, бросив Цезаря тут, пока его не найдёт кто-то из клонов. Меня пугает реакция моего тела. Власть вскружила мне голову, и не только. Между ног жарко и влажно.       И Цезарь как-то угадывает, что со мной происходит.       — А тебе, значит, нравится, когда тебя ставят на колени, — перехватив инициативу, дразнит он. — Ты пришла не ради того, чтобы узнать что-то про всех этих мёртвых шлюх, а ради того, чтобы тебя…       — Нет! — возмущённо перебиваю я. — Закрой свой поганый рот!       — Заставь меня, — насмешливо тянет Цезарь, — но у тебя кишка тонка. Ты просто глупая похотливая сучка. Кто из двойников уже успел тебя поиметь, кроме Принца? Дай угадаю: Граф, этот гнусный алкаш… А Дракону что-то перепало или он так и помрёт девственником?       Не выдержав гнусных разглагольствований, я снова бью Цезаря по лицу, но он проворно уворачивается и ловит мои пальцы губами. Его язык скользит по фалангам, что волей-неволей напоминает мне о том, как он заставил меня давиться своим членом.       Это вдохновляет меня на самый идиотский манёвр из всех возможных.       Я стаскиваю с себя штаны Принца и швыряю их на пол.       — Я знаю лучшее применение для твоего поганого рта, — заявляю я и устраиваюсь у Цезаря на груди. Мышцы его пресса напрягаются. Вокруг соска уже образовался синяк.       — Ты не посмеешь! — слабо возмущается он.       — За тобой должок, — говорю я, — и если ты будешь хорошим мальчиком, я забуду, как ты мерзко со мной обошёлся.       Он выдаёт что-то неразборчивое, но меня это уже мало интересует. Я подаюсь назад, чтобы моя промежность оказалась в аккурат напротив его лица. Мне остаётся надеяться, что он не цапнет меня со злости за самое чувствительное место. К счастью, он этого не делает, а охотно включается в игру. Это смело можно назвать везением, ведь я шла ва-банк.       Его язык скользит по складкам у моего входа так интенсивно, будто он пытается высечь искры. Я прикусываю губу, чтобы не застонать. Это становится всё сложнее — я теряю голову от удовольствия, а вид члена Цезаря, оставшегося без внимания, практически передо мной, подкидывает дров в огонь моего возбуждения.       «Ладно, — решаю я, — он же старается?»       Я протягиваю руку и обхватываю пальцами его ствол. Он горячий и влажный от предэкулянта. Чуть сместившись, я накрываю его ртом, но его размер ещё в прошлый раз оказался мне не по зубам, поэтому я посасываю только головку.       Цезарь стонет мне в промежность, подстёгивая меня активнее двигать головой. Его язык ввинчивается внутрь меня, и это подталкивает меня к краю. Я успеваю вытащить его орган изо рта до того, как он извергает мне на руку потоки семени.       Я вытираю руку о покрывало и слезаю с Цезаря. Мне неловко, стыдно и страшно на него смотреть. Я слышу его тяжёлое дыхание, натягивая обратно брюки Принца.       — Рей, — тихо зовёт меня Цезарь.       — Ого! — изумляюсь я. — А ты, оказывается, знаешь, как меня зовут? А куда делась «мелкая какая-то там сука»?       Я поворачиваюсь к нему через плечо — и Цезарь выглядит так, будто готов принести мне извинения за тот ужасный ужин. Борьба его безразмерного эго и посткоитального сентиментального помутнения очевидно написана на его лице. Меня не обманывали! Это работает.       — Если что, я тебя не простила, — сообщаю я.       — Развяжи меня, — сипло требует он.       — Не-а, — я мотаю головой, — и не подумаю.       Ослепительно улыбнувшись, я оставляю Цезаря одного. Увы, ликование от совершённой мести, не лишённой элегантности, отравляет одна гадкая мысль:       «Три из семи».       Мой послужной список становится всё длиннее, а я пока так и не разобралась, кто из них настоящий, и явно занимаюсь чем-то не тем.