Глава тринадцатая.

      Утомившись от своих приключений, я укладываюсь в постель, но сон не идёт.       Во-первых, я беспокоюсь, что Цезарь, которого я планировала освободить только утром, поднимет шум, и к нему на выручку прибежит кто-то из клонов. Несомненно, Цезарь с удовольствием поведает собратьям, как оказался в таком «щекотливом» положении, а заодно, что я заставила его делать и делала сама по доброй воле. В таком случае моей репутации конец, и можно будет забыть о визитах в бункер.       Во-вторых, адреналин и дофамин прекращают вальсировать в моей крови, и, протрезвев от гормонального коктейля, я смотрю на вещи иначе. Словом, я в ужасе. Мне стыдно, тошно, мерзко и далее по списку. Я снова забираюсь в душ и долго тру себя мочалкой во всех местах, смывая ощущение фантомной грязи. И только после этого я иду освобождать Цезаря.       В-третьих, Граф-Зануда упоминал, что роботы, обслуживающие бункер, появляются по ночам, так что я рассчитываю на них взглянуть. Возможно, он наплёл мне с три короба, потому что в коридоре не видать ничего и близко похожего на разумные машины.       В комнате Цезаря тихо, и я мнусь под дверью, как полная дура. Храбрость мне изменяет. Мне не хватает силы духа, чтобы войти туда снова и узреть последствия своих действий. Я думаю, что мне поможет алкоголь, и, припомнив, что он водится в той комнате с большим столом, тащусь туда.       Ну, накачу разочек для смелости. С кем не бывает?       (Наверное, так же когда-то думали Бахус и Пятница, а потом всё вышло из-под контроля).       Вместо алкоголя я нахожу в «столовой» кого-то из клонов, и пойми — кто это из них. Со спины различать их практически невозможно. Я вычёркиваю Цезаря, Соню и Дикаря, носящего другую причёску и одежду. Остаются Дракон, Граф или Бахус.       От компании последнего я сейчас бы точно не отказалась.       А что он тут делает?       Пьянствует, пока Граф не видит?       «Неужели он сорвался?!» — разочарованно думаю я.       Чтобы получить подтверждение своим подозрениям, я аккуратно обхожу двойника и застываю, стоит ему поднять на меня взгляд. Левую половину его лица пересекает алая линия свежего пореза. Пореза, оставленного моей рукой.       Кажется, я исчерпала свой лимит везения.       Или провидение решило наказать меня за гадкие выходки? Впрочем, я теряюсь, что попадает под это определение. Допрос Цезаря — точно, но корить ли мне себя за обжимания с Графом при наличии чувств к другому?       «Чувства, Рей, серьёзно? — прихожу я в страшное негодование от одной только мысли. — Ты на войне! Здесь нет места чувствам!»       Ладно, если кто-то наверху (не наложницы, а некая божественная сущность, в которую верит Воскресенье) того хочет: я принесу покаяние Дракону. За мной должок.       — Убирайся.       — Я хочу…       Мы произносим это одновременно, и я чувствую себя донельзя глупо. Ну уж нет! Его грубый тон и презрительно скривлённый рот не заставят меня свернуть с намеченной траектории. Я достаточно натворила дел.       — Я хочу извиниться за… — вновь начинаю я.       — За это? — уточняет Дракон и касается раны кончиками пальцев. — О, не утруждайся!       Мы разговариваем уже больше пяти минут, а он ещё не попытался меня придушить. Сочтётся ли это за доброе предзнаменование? Да и в глазах его явно читается интерес. Правильнее сказать — в левом глазу, правый смотрит слегка в сторону без какого-либо выражения. Прежде я не обращала на это внимания, а теперь вижу отчётливо.       — Мне жаль, что я на тебя набросилась, — прочистив горло, говорю я, — и спустила всех собак. В своё оправдание скажу, что вы все — ну очень похожи, и легко запутаться. Особенно, если один выдаёт себя за другого. Я не знала, что ты…       — Слепой? — подсказывает Дракон, нахмурившись.       — …Слабовидящий? — нахожусь я.       — Избавь меня от этого, — требует он.       — От чего? — теряюсь я.       — От жалости, — мрачно говорит Дракон, напустив на себя настолько суровый вид, насколько это вообще возможно для человека с порезанным лицом. — Хочешь кому-то утирать сопли, поищи этого припадочного.       Мне до смерти любопытно, кого он имеет в виду, но я догадываюсь, что Дракон не ответит. Важно уточнить, что всех обитателей бункера, кроме, пожалуй, Сони, объединяет привычка говорить загадками. Должно быть, им так скучно здесь, что они только и делают, что играют друг с другом в шарады.       Но тон Дракона мне не нравится. Достаточно было бы просто сказать, что извинения приняты, и инцидент в библиотеке исчерпан!       — Я вовсе не собираюсь утирать кому-то сопли, — заверяю я, — просто мне очень стыдно за тот поступок, даже если бы ты не был… слабовидящим.       — Но у тебя была причина так поступить, — задумчиво изрекает Дракон. Сейчас он выглядит, как настоящий Лидер, тиран, деспот и убийца, и далее по списку. Нетрудно представить его, отправляющим людей на казнь. Всё-таки он весьма жуткий тип! Он вдруг спрашивает: — Что он с тобой сделал?       — Это уже не важно, — пытаюсь отбрехаться я.       — Что он с тобой сделал? — повторяет Дракон так, будто я буду первой, кого поставят к расстрельной стене, если прямо сейчас не выложу подробный отчёт на стол. А что насчёт неё, кстати? Я роюсь в памяти, пытаясь вспомнить, видела ли я где-то в нашем Отечестве эту самую расстрельную стену.       Вроде как, нет.       Но что тогда здесь делают с неугодными?       От этих мыслей по моей спине пробегает стайка мурашек. Дракон лишь усугубляет положение: он встаёт и угрожающе надвигается на меня.       — Этот нарциссичный ублюдок обязан за всё ответить, — цедит он, становясь всё более и более зловещим. Мне хочется пропищать, что я, на минуточку, не нарциссичный ублюдок, с которым он намерен расправиться…       Стоп.       Нарциссичный ублюдок — надо думать, Цезарь, которого я парой часов ранее привязала к кровати и бросила. Пусть Дракон и слепой на один глаз, но не на оба же! Ему категорически нельзя видеть, что священная месть уже состоялась, и знать, каким именно образом.       Я пропала!       — Нет, пожалуйста, — верещу я, вцепившись в китель у Дракона на груди, — не надо! Потом наверху он обязательно на мне отыграется! Не забывай, что я — всего лишь наложница…       Упс. Я явно сказала что-то не то. Выражение зверской физиономии Дракона становится воистину непостижимым. Оба его глаза, и нормальный, и нефункциональный, обращаются к моему лицу. А мы ещё и стоим преступно близко.       — Ты — больше чем наложница, — проникновенно говорит он.       И гадай, Рей, теперь, как сие понимать!       Я не успеваю построить в уме хоть одну теорию, потому что Дракон вдруг властно привлекает меня к себе и целует.       «Четыре», — думаю я.

***

      Для протокола: этот поцелуй самый запоминающийся из всех, потому что ещё никто из лидеров лидерских не пытался сожрать меня живьём. От такой сокрушительной страсти у меня подкашиваются ноги. Я упираюсь ладонями Дракону в грудь, не разобравшись, для чего, — оттолкнуть или всё-таки повиснуть на нём, как скисший фрукт на ветке дерева.       Он отстраняется и тяжело дышит, но рук с моей задницы не убирает. Я даже не поняла, в какой момент они оказались там.       — Что… — беспомощно лепечу я. — Что ты имел в виду, когда сказал, что я «больше чем наложница»?       В моём осоловевшем от такого поворота мозгу неоновой вывеской вспыхивает очень неприятная мысль: что, если он меня раскусил? Как-то распознал волка, разгуливающего в овечьей шкуре? На минуточку, я грохнула Принца, а потом бросилась с лезвием и на другое воплощение Кайло Рена. Логично предположить, что я — мятежница, подосланная наёмная убийца или что-то в подобном роде. И сейчас лапищи Дракона перестанут тискать мои ягодицы и свернут мне шею.       Я уверена, что ему это под силу.       — Ты другая, — таинственно говорит Дракон. — В тебе есть огонь…       А, так вот оно что! Обладатель такой дурацкой клички, пожалуй, самой нелепой из всех семи, просто обязан был запасть на какой-то там «огонь». Я готовлюсь услышать, быть может, ещё одну Библейскую цитату. Вот и сложилась ещё одна гипотетически идеальная пара: Бахус и Пятница, покойся с миром; и Дракон и Воскресенье с её теологическими бреднями.       Но я рано раскатала губу.       Зачем куда-то таскаться и изучать доступный ассортимент девушек в гареме, когда под рукой я, — на все случаи жизни! Это совсем не смешно. Я — одна, а их, чёрт возьми, тут шестеро. Трое уже проявили интерес к моей скромной персоне, каждый по-своему, подоспел и четвёртый. Мне остаётся только порадоваться, что Соню куда больше увлекают мультики.       А Дикаря хождение с видом отшельника и философа, презирающего все низменные радости жизни.       «Ты же поэтому бесишься? — спрашиваю я себя. — Потому что тебя хотят все, кроме него?!»       — Когда ты напала на меня в библиотеке, — продолжает Дракон, — это меня впечатлило.       Ну ещё бы!       Хочется брякнуть мне, но я держу язык за зубами. От моего языка слишком много проблем, а я и так умудрилась во что-то влипнуть, хотя всего-то собиралась извиниться!       — Ну… это было ужасное недоразумение, — бормочу я.       Дракон качает головой. Его дыхание и правда горячее, будто он вот-вот исторгнет пламя.       — Я не могу перестать думать о тебе, — сообщает он, и я не могу решить, что мне делать по такому поводу: плакать или смеяться. Он решает за меня, вновь обрушившись на мой рот.       Впрочем, я тут же нахожу в этом свои плюсы: пока Дракон занят мной, он не пойдёт чинить расправу над Цезарем. К тому же в его порывистой натуре, его неистовой энергии, словно вихрящейся вокруг нас, есть что-то притягательное. Принц был опытным развратником, Граф — праведник, борющийся с искушением, Цезарь — самовлюблённый психопат с пристрастием к эротическим пыткам. Бахус… импульсивен, но иначе. Я бы скорее сравнила его с водой, когда Дракон — огонь.       Поразительно, насколько они всё-таки разные, являясь по сути вариацией одного существа.       Гнусного существа, что трусливо прячется среди них.       Настоящий Лидер — кто-то из троих, кто не имеет физических недостатков: Граф, Цезарь или Бахус, хоть мне это нисколько не нравится. Избавившись от амплуа алкаша, он приблизил себя к оригиналу.       Я так увлекаюсь невесёлыми размышлениями, что упускаю, как оказываюсь лишена штанов Принца и усажена на столешницу. Дракон сильно торопится, ведь в любой момент сюда может кто-то нагрянуть. Например, кто-то, с кем я уже практиковала подобное.       Впрочем, я бы на это посмотрела: как одуревшие от тестостерона клоны грызутся за право обладать единственной особью женского пола, попавшей в зону досягаемости.       Я приберегу это в качестве плана «Б».       Пока я в «зоне досягаемости» Дракона, и надеюсь, что переживу близкую встречу с его взрывоопасной натурой. В лучшем случае — отделаюсь травмами, в худшем — полягу на поле брани любовной схватки. Это настоящая схватка и без боли не обходится: Дракон врывается в моё тело без какой-либо подготовки и сразу же задаёт бешеный темп. Он грубо сжимает мою грудь через рубашку Принца и целует меня так, что я едва успеваю дышать. Стол под нами ходит ходуном и рискует стать случайной жертвой этого фонтана страсти.       Я не успеваю ни достигнуть финала, ни толком настроиться, когда Дракон замирает. Его член пульсирует во мне, исторгая потоки спермы, обжигающей, как лава. Он стискивает меня в объятиях до хруста костей.       — Прости, — шепчет он в мои слипшиеся от пота волосы на шее, — мне не стоило этого делать…       О, ну теперь хотя бы не моя очередь чувствовать себя виноватой!       Получив обратно свободу, личное пространство и возможность дышать полной грудью, я обессиленно откидываюсь на стол. Из-под полуприкрытых ресниц я наблюдаю, как он улепётывает, едва заправив хозяйство в штаны. От грозного вида не осталось и следа: сейчас Дракон скорее напоминает сконфуженного мальчишку-подростка.       Мальчишку-подростка, который впервые занимался сексом.       Я припоминаю ремарку Цезаря, и моё мрачное веселье сходит на нет.       Кстати, о нём…       Спустившись со стола, я морщусь от боли в промежности — это действительно было слишком агрессивно! — и принимаюсь натягивать штаны.       Мне нужно освободить этого ублюдка, пока порывистый ящер будет прятаться в темноте своей пещеры от стыда. Я с сожалением заключаю, что мне бы тоже не помешала такая пещера.

***

      Вот уж не думала, что обрадуюсь возвращению в гарем, где, на минуточку, меня могут тихонько грохнуть, скинув в бассейн, как это было с бедняжкой Пятницей. Но я рада. Я устала от бункера и его обитателей. Я искренне счастлива, что в этот раз моё пребывание под землёй не растягивается на день больше — слишком подозрительно, когда недавно погибла одна из нас.       Граф считает, что мне надо быть осторожнее и «привлекать к себе меньше внимания».       П-ф-ф. Раз плюнуть!       Граф усиленно держит себя в руках, не пытается присунуть мне в лифте, не укладывается со мной в постель, а дожидается прихода моих сопровождающих, чинно восседая в кресле. Лишь в последний момент он целует меня на прощание, но я могу это пережить. Язык во рту — не беда, а вот принять в себя чей-то член, когда после Дракона у меня жутко ноет промежность, было бы куда труднее.       И не выдать, что мой послужной список пополнился ещё одной кличкой… даже не именем.       Перед тем, как мы с Графом отправились наверх, нас в коридоре подкараулил Бахус. Я испугалась, что он видел меня с Драконом, но он просто хотел со мной попрощаться. Времена неспокойные — девушки в гареме мрут как мухи. Вдруг я больше не вернусь, а его так и не выпустят на поверхность?       К счастью, прощание подразумевало объятия, а не что-то большее. Это было очень мило. Бахус долго держал меня в руках, уткнувшись в мои волосы, пока я беспокоилась, не пахнут ли они сексом?       И, конечно, отчасти печалилась, что с ним у нас так ничего и не вышло.       Вот я и спрашиваю себя: как я до такого докатилась?       Ах, подождите — я же сама подвязалась стать наложницей, чтобы подобраться к Лидеру и убить его! Я готовила себя к тому, что раз-другой мне придётся отыгрывать покорность и греть его постель. Но я не ожидала, что Лидеров окажется целая грёбаная толпа!       И у кого из нас теперь гарем? Не пора ли и мне распределить между этими почти одинаковыми мужчинами дни недели?       Шутки шутками, а на душе у меня скребут кошки.       Наложницы вернулись в общую залу, но ведут себя тише, чем раньше, и не лезут в бассейн. Невооружённым глазом заметно, что все они держатся от него на расстоянии и поглядывают на воду с опаской.       Только Воскресенье плевать на это хотела: она сидит в своём углу и, наверное, перебирает в голове библейские цитаты, чтобы блеснуть познаниями перед тем, кто осмелится вступить с ней в диалог.       Я ползу в свои «покои», набираю ванну и сижу в ней, пока дискомфорт после неистовых фрикций Дракона хоть немного пройдёт. И его не оправдывает, что он «обо мне думал», и был воодушевлён первой близостью с женщиной. Впредь я не допущу его до своего тела. Полезет ко мне — исполосую всю физиономию, чтоб было неповадно. Он не многим лучше Цезаря, которому намеревался устроить страшную месть за дурное обращение со мной.       Вернувшись в комнату, я, к своему огромному удивлению, натыкаюсь на Понедельник. Да, без неё тут дела не делаются, но ей не помешали бы хоть какие-то представления о личном пространстве.       — Привет, — говорю я, всеми силами скрывая своё недовольство. Я планировала упасть в постель и продрыхнуть несколько суток. В идеале — налакаться сангрии по примеру Пятницы и впасть в алкогольную кому «до востребования». Они же не тронут меня до четверга? Граф же сказал!       — Привет, — откликается Понедельник, придирчиво меня разглядывая. — Как ты себя чувствуешь?       — А что? — настораживаюсь я.       — Ну… — мнётся она, — как мне показалось, вы были довольно близки с Пятницей, и ты особенно тяжело переживала её… кончину.       — А другие нет? — вырывается у меня. — Типа утонула и чёрт с ней?       — Рей, — строго говорит Понедельник, сверкнув на меня глазами. — Другие девушки, между прочим, не устраивают драк. Почему ты напала на Среду?       А ничего, что как-то раз Суббота ввалилась сюда и чуть не повыдергала мне половину волос только из-за того, что меня вызвали к лидеру лидерскому вместо неё?       Да, точно.       Тут же у всех грёбаная амнезия.       — А у тебя не возникало такого желания? — отвечаю я вопросом на вопрос. — Она очень заносчивая. А ещё постоянно торчит в библиотеке, будто это её личная библиотека!       — Но ведь причина другая, — проницательно замечает Понедельник. — Сомневаюсь, что вы сцепились из-за книг. — Она кривит уголок губ в пародии на улыбку.       — Э… — я чешу затылок, — она говорила гадости про Пятницу, а о покойниках нельзя…       Понедельник хмурится.       — Это не повод бросаться на неё с кулаками, — осуждает она. — Тебе надлежит лучше держать себя в руках, Рей.       — Или что? — вскидываюсь я. — Меня выгонят из гарема? Или утопят в том же бассейне?!       Это я зря! Если до того Понедельник выглядела просто строгой монашкой, теперь она смотрит на меня так, будто действительно подумывает утопить в бассейне за все эти дерзкие речи. А она такая кобыла, что ей это раз плюнуть. Возьмёт меня за шкирку, как нашкодившего домашнего питомца, и швырнёт в воду. Никто ей не помешает. Остальные наложницы только порадуются, особенно Среда.       — Пятница злоупотребляла алкоголем, — напоминает она, только трудно понять — мне или всё-таки себе. — И это вышло ей боком.       — Ну… ладно, — сдаю на попятную я.       — Тебе тоже стоит быть осторожнее, — говорит Понедельник.       Я гадаю — она предупреждает меня, потому что по-своему печётся о всех нас, или всё-таки потому что знает больше моего? О романе моей предшественницы с кем-то из лидеров, об обстоятельствах смерти той девушки. И смерти Пятницы? Быть может, Понедельник просто следит за порядком и не хочет, чтобы какая-нибудь новенькая вносила хаос в систему, отлаженную, как часовой механизм, а может…       Она убийца?       Прищурившись, я внимательно разглядываю девушку передо мной: красивую, почти всегда невозмутимую, разумную, безупречную. Её аналогом в бункере является Граф, взявший на себя обязанность контролировать своих непутёвых собратьев, но и ему я не могу доверять.       Хуже всего, что я никому не могу доверять.       Разве что… Дикарю?       Но как смотреть ему в глаза после того, как я переспала с четырьмя его собратьями (не торгуйся, Рей, пытаясь найти другое название для своих странных взаимоотношений с Цезарем, чтобы снизить урон)?       Дикарь верен своим высоким идеалам.       Я по-прежнему верна душой, но уже не телом.

***

      Четыре дня я барахтаюсь в болоте мучительной рефлексии и попутно строю теории, разглядывая балдахин над кроватью, ибо почти из неё не вылезаю. Я могла бы опросить остальных девушек или, например, прогуляться в сад (правильнее сказать оранжерею, ведь это помещение внутри Дворца, а не снаружи), но я морально опустошена. Мне нужно основательно всё осмыслить — и вовсе не своё распутное поведение с клонами.       Без возможности делать хоть какие-то записи, удержать всю доступную информацию в голове трудно. Выбора нет. Мне негде взять доску с нитками, портреты подозреваемых и газетные вырезки, чтобы собрать всё воедино. В сухом остатке, конечно, ничего нового.       Самые мутные личности в гареме: Среда и Понедельник (Воскресенье по умолчанию), потенциальные сообщники — Цезарь и Граф. Плюс к этому — проверить гипотезу, является ли Бахус настоящим Лидером.       Я должна найти его любой ценой.       Даже ценой своего разбитого сердца.       Пожурив себя за излишнюю мелодраматичность, я твёрдо вознамериваюсь с этим разобраться в следующий же визит в бункер. Он состоится уже завтра.       Однако меня внезапно вызывают в среду, к чему я совершенно не готова. Я быстро успеваю себя накрутить: что-то случилось. Не может такого быть, чтобы Граф плюнул на осторожность и поменял правила игры на ходу.       Моё недоброе предчувствие крепнет, а Воскресенье вдруг берёт на себя обязанность подкинуть дровишек. Она подбегает ко мне в общей зале, хватает за руку ледяными крючковатыми пальцами и тараторит:       — И навёл Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из рёбр его, и закрыл то место плотию. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привёл её к человеку, — нужно отдать Воскресенью должное: даже такую длинную цитату она произносит, не сбившись с ритма. Будто специально тренировалась.       — Эм… здорово, спасибо, — выдавливаю я из себя.       Если это подсказка — то самая неявная из всех возможных, но я склоняюсь к тому, что Воскресенье выбирает фрагменты священного текста от балды. Фразочки крутятся у неё в голове, как шарики в лототроне, и в случайном порядке выпрыгивают на язык.       Она так и остаётся стоять посреди залы, провожая меня глазами.       А я пока гадаю, кто выпадет мне из моего персонального лотерейного барабана: кто из двоих, допущенных до поверхности. Я надеюсь, что Граф, пусть и принёсший мне какие-нибудь дурные вести. Например, клоны, кого я успела одарить своей «любовью», прознали об этом и переубивали друг друга в ревнивом припадке.       Я сажусь за стол и выглядываю из-за всего нагромождения предметов — канделябров с длинными свечами, живых цветов и всевозможной еды — на того, кто восседает на месте Лидера. И он берётся облегчить мне задачу.       — Подойди, — велит он, и хоть тон нейтральный, а выражение физиономии двойника невозмутимое, я успеваю напрячься. Как правило, Граф не разговаривает в приказном тоне. Ладно, не разговаривает так со мной, со своим «детским садом» — бывает.       Я послушно приближаюсь к экземпляру тирана, диктатора и далее по списку, и мы молча взираем друг на друга. Моё внимание сразу привлекает фиолетовое пятно на скуле. Кажется, я была близка к правде в своих предположениях о разборках клонов.       Что же у них там стряслось?       — На колени, — отдаёт сегодняшний Лидер следующий приказ. Я понимаю, кто предо мной: Цезарь. Цезарь, притащившийся, чтобы отомстить мне за мою же месть. Недаром говорят, что месть — это путь в никуда.       Я хоть и отыгралась, но на деле лишь его раззадорила.       Покосившись на охрану, безмолвно подпирающую стены, я признаю, что мне придётся повиноваться. Но Цезарь пресекает моё намерение опуститься на пол и хлопает по своему колену.       — Мои, — уточняет он с плотоядной улыбкой.       Я сажусь. Он разворачивает меня корпусом к столу и по-хозяйски перехватывает рукой поперёк живота.       — Угощайся, — любезно говорит Цезарь, но его голос так и сочится ядом, — я позволяю тебе есть с моей тарелки.       — Боишься, что тебя попытаются отравить? — ехидничаю я, за что он щиплет меня за грудь. Я стискиваю зубы, приказывая себе не раздражать его ещё больше, хотя бы пока в зале присутствуют посторонние.       Окажись мы наедине, я быстренько растолкую ублюдку, где и в чём он не прав.       Пока он чувствует себя хозяином положения. Я беру вилку, подавляя желание воткнуть её Цезарю в глаз, чтобы уравнять их с Драконом, и принимаюсь за трапезу. Вроде как, ничего сложного. Но я рано расслабилась: это только начало.       Ладонь Цезаря ныряет под мягкий пояс шаровар и ползёт к моей промежности. У всех копий главного гада крупные руки, достаточно крупные, чтобы полностью накрыть все мои самые чувствительные места. Согнув пальцы, Цезарь без предупреждения просовывает их в меня. Его кисть неподвижно застывает. Меня так и тянет поёрзать, чтобы снять напряжение от такого тесного контакта, но я держусь.       Я стискиваю зубы.       — Можешь быть хорошей девочкой, если хочешь, — елейным голосом произносит этот садист. Сам он есть не планирует. Другой рукой он дёргает вверх лиф, который толком ничего не скрывает, и сжимает между пальцев мой сосок. Его абсолютно не смущает присутствие солдат, стоящих у стен, как истуканы. Впрочем, он хотя бы не зовёт их подойти поближе, чтобы посмотреть представление.       Я изо всех сил стараюсь держать на лице маску невозмутимости, но вилка подрагивает в руках. Меня изрядно отвлекают его руки — и та, что присосалась ко мне между ног, и вторая, что играется с грудью, словно это какой-то тренажёр для пальцев.       — Мне нравится, когда ты такая послушная, — мурлычет Цезарь мне на ухо, — продолжишь в том же духе, позволю тебе кончить.       И что на это ответишь?       Да, мой господин?       Я тебе шею сверну, как окажемся наедине?       «Ох, Рей, прислушалась бы ты к советам тех, кто говорит тебе быть осторожнее», — сетую я про себя. Я усиленно жую, надеясь, что чем быстрее тарелка опустеет, тем быстрее это унижение закончится, и я смогу взять реванш.       — Ты намокла, — сообщает мне Цезарь. — Хочешь меня?       Чёрта с два!       — Конечно, — натужно говорю я и чуть смещаюсь в сторону, чтобы продемонстрировать ему, что завершила трапезу. Цезарь удовлетворённо кивает. Его руки исчезают. Моя грудь по-прежнему обнажена, но я не осмеливаюсь поправить лиф. Он шлёпает меня по ягодице, призывая встать.       Хоть и с оголёнными сиськами, но я шествую по коридору, гордо задрав подбородок. Во мне рокочут гнев и предчувствие возмездия. Мне плевать, что за возмездием последует новое возмездие, и мы движемся по замкнутому кругу.       Цезарь притворяет за собой дверь и испытующе глядит на меня. Должно быть, мои намерения красноречиво написаны у меня на лице. Он издевательски треплет меня по щеке мокрыми пальцами. Я морщусь, осознав, почему именно они мокрые. Вот за это мне действительно стыдно.       — Как думаешь, — будто задумчиво тянет он, — понравится ли всем в бункере узнать о твоём ночном визите ко мне?       — Не думаю, что понравится, — кисло признаю я.       — Тогда будь послушной девочкой и дальше, — велит Цезарь и подбородком указывает на кровать, — встань на четвереньки.       — Утоли хоть моё любопытство, кто тебя разукрасил? — всё-таки не сдерживаюсь я.       И тут же жалею, что задала этот вопрос, потому что за него Цезарь весьма ощутимо шлёпает меня по заднице. У меня нет иллюзий насчёт того, что меня ждёт просто порка, зная его изощрённый и извращённый ум.       — А то ты не знаешь, — жёстко говорит он. — Ты сама натравила на меня это бешеное животное.       И вот теряйся в догадках, кого он имеет в виду! Впрочем, не так уж и сложно: я смекаю, что речь идёт о Драконе. Он как раз планировал ненадолго превратиться из дракона в принца, чтобы постоять за честь дамы. Опустим, что перед этим он отымел эту самую даму на столе, как девку из придорожного трактира, если использовать всё те же литературные метафоры.       Цезарь спускает шаровары и застывает. Его дыхание волной проходится по коже моих бёдер, вызывая мурашки. Я мысленно умоляю его уже поторопиться — сунуть что-то куда-то, как он собирался, и отпустить с миром. Он действительно это выполняет, но не так, как я ожидала. Его палец проходится по моим половым губам вверх до сфинктера и на фалангу погружается внутрь, вызвав у меня возмущённый возглас.       — Кто-нибудь из них уже имел тебя сюда? — спрашивает он.       Меня захлёстывают ужас и стыд.       — Отвечай, — нетерпеливо требует Цезарь.       — Нет! — я ненавижу свой голос за то, как жалко он звучит. Мой мучитель явно этим наслаждается. Он проталкивает палец глубже. Я готова захныкать от боли и унижения, но пока сдерживаюсь. У меня ещё будет такая возможность.       — Отлично, — заключает он, — потому что твоя грязная пизда меня не интересует. Не хочется, знаешь ли, потеряться в этом растраханном тоннеле.       — Сука! — вырывается у меня.       — Следи за языком, — осаживает меня Цезарь, — не советую тебе меня злить.       Он считает себя победителем, и я признаю за ним победу в этом раунде. То, что потом я обязательно возьму своё, — слабое утешение.       Палец исчезает.       Я слышу бряцанье расстёгиваемой пряжки ремня.       — Раздвинь ноги шире, — безжалостно велит он. Я исполняю этот приказ и зарываюсь головой в покрывало. Глаза становятся влажными от слёз. Я чертовски зла на него, и на себя — за то, что той ночью воображала себя всемогущей, не подумав о последствиях. Наивно было полагать, что он спустит мне ту выходку с рук.       Но ничего не происходит. В тишине раздаётся звук открываемой двери — не той, что ведёт запутанный лабиринт дворцовых коридоров. Двери, что ведёт в другой лабиринт, — под землёй.       И кто-то выскочивший оттуда с разбегу врезается в Цезаря и сшибает его с ног.       Я быстро группируюсь, чтобы не светить перед своим спасителем голым задом, и вглядываюсь в полумрак комнаты, пытаясь понять, кто именно пришёл мне на выручку. Не так-то и просто, учитывая, что Цезарь сцепился с кем-то похожим на него, как две капли воды.       Впрочем, просто.       Только один из них носит тёмный свитер и бороду отшельника.       Дикарь.