Эпилог

Полгода спустя Я сижу на подоконнике и смотрю в окно. За окном — обычный двор. Дети играют в песочнице. Мамаши сидят на лавочке, пьют кофе. Кто-то выгуливает собаку. Обычная жизнь. Такая, какой она была до. И такой, какой она никогда уже не станет. Марта спит на диване. Раскинулась звёздочкой, храпит тихонько. Я смотрю на неё и улыбаюсь. Полгода прошло, а она всё так же спит, как будто никто не гонится. Хотя иногда ночью она просыпается. Смотрит в потолок. Не двигается. Просто лежит и смотрит. Я тогда тоже не сплю. Жду, пока её дыхание выровняется. Или она скажет: «Виола, ты не спишь?». Тогда мы включаем чайник и сидим на кухне до утра. Не говорим ни о чём важном. Просто сидим. Это помогает. Катя уехала через месяц после того, как мы её нашли. Перебралась к тёте в другой город. Пишет редко. Но в каждом письме — «спасибо». Я не знаю, что отвечать. Мы не спасали её. Мы просто пришли. Но для неё это одно и то же. Лена — та, с четвёртого адреса — вернулась домой через два месяца. Говорит, что больше не боится. Но я вижу её глаза, когда мы встречаемся. Они бегают. Всё время ищут выход. Я такая же. Мы все такие. Фиалки, которые выросли в темноте и теперь не верят, что солнце светит по-настоящему. Сергей погиб. Я узнала об этом на следующий день. Следователь позвонил и сказал тихим голосом: «Он не выжил. Падение с высоты четвёртого этажа. Слишком высоко для такого веса. Слишком много переломов. Он умер в машине скорой, пока ехал в больницу». Я слушала и не чувствовала ничего. Пустота. Тишина. Как будто внутри что-то щёлкнуло и остановилось. — Виола, вы меня слышите? — спросил следователь. — Да, — сказала я. — Слышу. — Как вы? — Нормально. Я положила трубку. Села на пол. Марта подошла, села рядом. Спросила: — Он умер? — Да. Она кивнула. Мы сидели молча. Минуту. Две. Пять. Потом Марта сказала: — Я не знаю, что чувствовать. — Я тоже. — Это плохо? — Не знаю. Она взяла меня за руку. Мы так и сидели на полу, держась за руки, пока за окном не стемнело. Через месяц после смерти Сергея полиция нашла ещё один его гараж. В другом конце города. Там были коробки. Много. Фотографии, имена, даты. И вещи. Чужие вещи. Сумки, телефоны, заколки, браслеты. Всё, что он забирал у тех, кого называл фиалками. Список вырос до тринадцати имён. Четырёх нашли живыми. Остальные — нет. Я плакала, когда узнала. Впервые за всё время. Не на допросе. Не ночью, когда не спалось. А просто сидела на полу в своей новой комнате и плакала. Марта села рядом. Обняла. Ничего не сказала. Потому что говорить было нечего. Дядю Мишу нашли через два месяца. Он был в больнице в соседнем городе. Живой. Злой. С тремя сломанными рёбрами и без двух зубов. Но живой. — Я же говорил, — сказал он, когда мы пришли. — Старый и злой — долго живут. Я обняла его и разревелась снова. Он гладил меня по голове своей тяжёлой ладонью и ворчал, что от сырости у него кости болят. Я смеялась и плакала одновременно. Теперь он живёт в соседней квартире. Мы купили ему кресло-качалку и телевизор. Он смотрит футбол и ругается на судей. Иногда заходит к нам и проверяет, заперта ли дверь. Два раза. Всегда два раза. — Доверяй, но проверяй, — говорит он. Марта каждый раз закатывает глаза. Но потом всё равно идёт за ним и проверяет замок. У нас теперь новая жизнь. Мы живём в маленькой квартире на первом этаже. Окна выходят во двор. По ночам я встаю и проверяю, заперты ли окна. Марта смеётся. Но сама тоже проверяет. Мы ходим в школу. Не каждый день — иногда сил нет. Но учителя понимают. Им сказали, что у нас была сложная ситуация. Они не лезут с вопросами. Только иногда смотрят с жалостью. Я ненавижу этот взгляд. Марта говорит, что надо привыкать. — Люди всегда жалеют то, чего не понимают, — говорит она. Я киваю. Но привыкнуть не могу. Нож мы спрятали. Тот самый, маленький, складной. Марта хотела выбросить. Я сказала — оставь. На всякий случай. Марта посмотрела на меня и спросила: — Зачем? Он мёртв. — А вдруг у него остались люди. — Уже нет. Полиция всех взяла. — Вдруг не всех. Марта не стала спорить. Положила нож в ящик комода. Под носки. Теперь он лежит там. Я иногда открываю ящик и проверяю. На месте. Успокаиваюсь. Сегодня особенный день. Ровно полгода с того вечера, когда мы вышли из сада. Я сижу на подоконнике, смотрю в окно и думаю. О том, что было. О том, что будет. О том, что мы выжили. Не потому, что мы сильные. Не потому, что мы умные. А потому, что у нас была цель. И друг у друга. Иногда я думаю о Сергее. О том, как он стоял на краю. Как улыбался перед тем, как шагнуть вниз. Я не знаю, что было в его голове в тот момент. Страх? Злость? Облегчение? Может быть, он наконец понял, что сад — это не про цветы. Сад — это про смерть. И он сам стал частью земли. Мне не жалко его. Но иногда по ночам я всё равно просыпаюсь от того, что кто-то зовёт меня по имени. Голосом Сергея. Я открываю глаза — пустая комната. Марта спит. Ветер колышет занавески. И я понимаю, что это не он. Это моя память. Она живёт дольше, чем люди. Марта просыпается. Зевает. Смотрит на меня сонными глазами. — Опять сидишь? — спрашивает. — Опять. — Слезь. Пойдём чай пить. Я слезаю. Мы идём на кухню. Я включаю чайник. Марта достаёт чашки. На одной из них нарисована фиалка. Подарок от Лены. Мы пьём чай молча. Смотрим в окно. — Ты сегодня спокойная, — говорит Марта. — Потому что солнце, — отвечаю я. — Правда? — Не знаю. Может, потому что он мёртв. Марта смотрит на меня. Я вижу в её глазах вопрос. Она не задаёт его вслух. Но я всё равно отвечаю: — Я рада. Не за себя. За тех, кто мог бы стать следующими. Их больше нет. Список кончился. Марта кивает. — Помнишь, что он сказал перед тем, как упасть? — «Сад остаётся», — говорю я. — А он не остался. Мы его сломали. — Да, — улыбаюсь я. — Сломали. Мы допиваем чай. На улице встаёт солнце. Светит прямо в окно. Я закрываю глаза и чувствую тепло. Он мёртв. Мы живы. И это всё, что имеет значение.