Глава 1. Боже, царя храни!

1045 год с распада. империя Сокром, город Ром Дворец царской семьи возвышался, подобно застывшему миражу. Это было величественное сооружение, чьи стрельчатые крыши и ажурные башни устремлялись в лазурную высь небосвода. Стены, отлитые из полупрозрачного нефрита, инкрустированы были чеканным золотом и осыпаны алмазными вкраплениями, что при малейшем луче света рождало игру ослепительных бликов. Их поверхность представляла собой грандиозную летопись: мозаичные полотна, иллюстрирующие перипетии Македонских мифов, соседствовали здесь с изысканными фресками, написанными под влиянием гениев эпохи распада. Пространство между ними заполняли мемориальные плиты и скульптурные бюсты, запечатлевшие лики великих предков. Это великолепие венчал исполинский зал, где стройные мраморные колонны, уходящие в полумрак, несли на себе тяжесть кессонированного потолка. Центром же этого святилища власти висела циклопическая хрустальная люстра — целая россыпь хрустальных подвесок, каждый из которых был граней чистейшей воды. Она источала холодное, призрачное, но невероятно яркое сияние, озаряющее всё вокруг ледяным блеском. Всё это ныне было предано огню. Дворец, что ещё вчера сиял, переливаясь зелёными и золотыми бликами нефрита и чеканки, ныне был погребён под пеплом и утоплен в крови. Его стены, хранившие летопись веков, были испещрены трещинами и копотью. Сквозь разбитые витражи изысканных окон теперь не струился свет, а били яростные, проклятые языки чёрного пламени. Оно горело холодным сиянием, что пожирало не только дерево и камень, но самую память о былом великолепии. Это пламя нельзя было погасить ни водой, ни песком. Шептали, что угаснет оно лишь тогда, когда будет предано полному забвению всё, что успела проклясть всеобщая, клокочущая ненависть народа — каждый камень, каждое имя, каждый миг истории, что привел к этому часу. Лишь тогда, испив чашу народного гнева до дна, эта черная геенна могла утихнуть, оставив после себя не пепелище, а пустоту — безмолвное свидетельство того, что ничто, даже красота, не вечно под яростным взором революции. *** 9:35 утра. Малая дворцовая столовая, Императорский дворец. Тяжелый дубовый стол, залитый утренним солнцем, пробивавшимся сквозь витраж с гербом династии Д’Агре, казался оазисом невинности в застывшем мире из бархата и позолоты. Завтрак. Простой: омлет с жирными полосками бекона, жареные до хруста сосиски, от которых исходил удушливый запах свиного сала. Дети — девочка с белокурыми локонами и мальчик, копия отца в миниатюре — аккуратно намазывали масло на тосты. Царица, бледная и хрупкая, как фарфоровая кукла, подносила к губам чашку с чаем, ее пальцы слегка дрожали. Император Лукас Дью Д’Агре, монолит плоти и власти, отпивал глоток черного, как деготь, гамского кофе. Звук ложечек о тарелки был единственным, что нарушало тишину. Эта картина семейного спокойствия была настолько мирная и спокойная, что казалось ее нельзя нарушить. Шаги. То, что как раз-таки и прервало смиренную тишину. Они эхом раскатывались по мраморным коридорам, вторили ударам молота о наковальню — тяжелые и быстрые. Дубовая дверь в столовую содрогнулась, словно от удара тарана. Она распахнулась, и в проем ввалился стражник. Его латы, обычно сверкающие, были покрыты грязью и чем-то темным, липким. Дыхание вырывалось из его груди хриплым свистом, лицо под открытым шлемом было искажено ужасом. — Ваше пре… превосходительство — он захлебнулся воздухом, оперся о косяк, оставив кровавый отпечаток. Его глаза, широко раскрытые, смотрели сквозь императора, в надвигающийся кошмар. — Они идут. Их нельзя остановить. Совсем. Лукас встал. Его тень, гигантская и уродливая, поглотила семью. Массивное тело в два метра ростом, облеченное в утренний халат, напряглось. Лицо, секунду назад носившее маску отеческого спокойствия, рассыпалось. Из-под его обломков проступило нечто первобытное: паника, мгновенно переплавившаяся в слепую, кипящую ярость. Он рванулся к стражнику, схватил его за плечи грубой ручищей и встряхнул, как мешок с костями.  — Приди в себя, Гектар! — его голос, громоподобный, сорвал со стен пыль веков. — Кто идет?! Что произошло?! Стражник, сдавленно хрипя, выплеснул слова: — Народ. Ваше превосх… Весь город.Нет, весь Сокром! Они сошли с ума! Из-за войны. Дети. Я видел, дети швыряют камни! Старики с вилами! Их как саранчи! Тысячи! Десятки тысяч! Они уже ломают внешние ворота! Вся гвардия не остановит! Они не боятся смерти! Они хотят нашей! Вам надо бежать!  В воздухе повисла тишина, атмосфера накалялась в геометрической прогрессии. Император отпустил стражника, и тот рухнул на колени, давясь рыданиями. Лукас обернулся к семье. Его взгляд, еще секунду назад пылающий, потух, стал пустым и холодным, как лед на глубине. — Нет, — прошептал он, и это было похоже на звук лопнувшей струны. — Я как правитель должен решить эту проблему. Он двинулся к стене, где за гобеленом, изображавшим сцену коронации его прадеда, скрывался механизм. Рывок — и панель отъехала, обнажив черную пасть потертого каменного прохода, откуда пахнуло сыростью и страхом. — Туда, — его голос стал стальным. — Бегите. Не оглядывайтесь. Ведет к черному выходу, дальше на север будет посольство Акреи. Просите помощи у них. Царица, наконец, издала тихий, надрывный стон, обняла детей, втолкнула их в темноту. Ее последний взгляд, полный немого вопроса и прощания, встретился с взглядом мужа. Она схватила его руку, было понятно и без слов, что она хочет, чтобы он отправился с ними. Но это было не в планах человека, который несет на своих плечах ответственность за немаленькую империю.   Крепко обняв мужа, Августина в конец разрыдалась. Она возненавидела мир, возненавидела народ Сокрома, возненавидела мужа из-за этой войны, но одновременно и любила всех. Лукас приложил свою ладонь к ее щеке и тепло улыбнулся, его взгляд был мягким. Она не видела таких глаз ни разу за прожитую жизнь с ним. — Я буду искать тебя в этой жизни если выживу, если нет, пообещай, что проживешь жизнь полной счастья, пока мир не свихнется в край, а после найди меня на том свете. — по щеке Лукаса побежали слёзы —Я уже скучаю по тебе, любовь моя. Прощай, моя королева. — голос дрогнул от страха, что он больше не увидит её.  Он медленно и аккуратно поцеловал Августину, словно боялся разбить её милое лицо. В их душах одномоментно зародилась надежда, что это их не последний поцелуй. Лукас неохотно отпустил жену и помог забраться в узкий тоннель.  Сам император направился к главным воротам дворца. Он сбросил домашний халат на выходе из столовой, оставаясь в простой темной рубахе и брюках. Не спеша он проходил мимо портретов предыдущих императоров, их бюстов и скульптуры первого правителя Македонии. Его шаги гулко отдавались в опустевших залах. Порфировые колонны, алые ковры, взгляды предков с полотен — все это теперь было не его миром. Это был мавзолей. 9:51. Главные врата дворца. Он услышал их раньше, чем увидел. Это был сплошной, низкочастотный гул, похожий на рокот разъяренного океана. В нем тонули отдельные вопли, плач детей, скрежет металла. Этот гул входил в грудь вибрацией, сжимал сердце ледяной рукой. Лукас распахнул последние двустворчатые двери, ведущие на парадную лестницу. И предстал перед ними. Толпа. Море голов, глаз, сжатых кулаков. Оно плескалось у подножия лестницы, кипело и бурлило. Запах пота, крови, страха и гнева ударил в лицо. Увидев его — одного, без охраны, без регалий, без страха на лице — море на мгновение затихло. Волна изумления прокатилась по толпе, гася ярость. В этой внезапной тишине был слышен лишь треск факелов и тяжелое дыхание тысяч глоток. — Я — Император Лукас Дью Д’Агре! — его голос, усиленный магией, раскатился над площадью, заглушая все. — Владыка Сокрома! Ваш государь! — Он сделал шаг вперед, и толпа инстинктивно отхлынула. — Объясните мне! Почему вы пришли с мечами и факелами туда, где должны стоять на коленях с мольбами и дарами? Шепот прошел по рядам. И из этой человеческой массы выделился один. Молодой человек в очках с разбитым стеклом, в поношенном, но чистом сюртуке. Его лицо было бледным, но руки не дрожали. — Я — Вильям Хивонский, преподаватель истории университета имени архонта Ливёрского, — его голос был тих, но четок, и мертвая тишина донесла каждое слово. — Я учил законы этой империи. Я воспевал ее великих правителей. Я верил. Но ты, Лукас, больше не правитель. Ты — раковая опухоль на теле нашей родины. У императора округлились глаза от услышанной фамилии. Он знал её, даже ждал, но не Вильяма. Ему нужен был иной член семьи Хивонских. — Ты вверг нас в войну за клочок бесплодной земли, которая ничего, кроме крови, не принесет. Ты обложил налогами воздух, которым мы дышим, и хлеб, который мы едим. Ты отнял у наших стариков лекарства, а у наших детей — будущее. Ты заставил матерей хоронить сыновей в безымянных могилах, а отцов — продавать дочерей за мешок зерна. В больницах люди умирают от лихорадки, потому что плата за лечение равна цене их дома. Ты отключаешь свет, чтобы мы не видели своего горя, и воду, чтобы мы не смыли с себя отчаяние. Эта бойня длится семь лет. Семь лет ада. И сегодня мы вышли из него. Мы требуем не милостыни. Мы требуем твоей головы. И конца войны. Его холодные слова упали в толпу, и тишина взорвалась. Вопль народа, полный боли, ненависти и торжествующей мести. Люди, словно единый организм, рванулась вверх по ступеням. — Прошу, стойте! — он не хотел вредить людям, но у него не будет выхода если они пойдут вперед.  Голос Лукаса прогремел, сотрясая камни под ногами. От него зазвенели стекла в окнах дворца. В его глазах вспыхнул Благой Свет — подарок от Неё. Эта сила яркая и целительная, но ислепящая, палящая, обжигающая всё и вся. Он поднял руку, и в ладони вспыхнул сгусток ослепительно-белой энергии, от которой на стенах поползли черные тени. Магия бушевала вокруг него, воздух трещал от напряжения. Толпа замедлилась, дрогнула. Перед лицом такого сверхъественного ужаса инстинкт самосохранения снова зашевелился в массах. — Я обещаю прекратить войну, отрекусь от престола, но прошу вас, мой народ, дайте мне время. Никто не хотел его слушать, ведь все ждали раскаяний уже последние несколько лет. Вильям просто достал из-за пазухи маленькую, непрозрачную, темно-фиолетовую склянку. В его глазах бушевала бездонная и леденящая пустота семи лет отчаяния. — Мои два сына сгнили в окопахАкреи, я не дам погибнуть и третьему. От меня осталось только это, и я принес ее тебе в дар, император. Он швырнул склянку к ногам Лукаса. Стекло разбилось о полированный мрамор с тонким, хрустальным звоном. И из осколков родилось нечто. Это была тьма, принявшая форму огня. Абсолютная светопоглощающая чернота. Пожирала свет, звук, надежду. От нее не исходило тепла для окружающих — лишь леденящий, пронизывающий до костей холод отчаяния. Но для своей цели… Это был «Пламень растерзанных душ». Легенда. Для его создания нужна была душа владельца тьмы, угнетенная невыразимой болью как сосуд. А топливом — сконцентрированная ненависть тысяч таких людей. Это было пламенем лишь по названию, на деле же это живое существо, в которое момента создания скармливали ненависть к цели, и оно жило пока не выполнит задачу, а в последствии умрет вместе тем, ради кого оно было создано. Черный язык этого «пламени» лизнул ботинок императора. И Лукас Дью Д’Агре, владелец Благого Света, вскрикнул. Он отшатнулся, и в его глазах, еще секунду назад сиявших магией, отразилось знание конца. Магический свет вокруг него померк, захлебнулся, поглощенный всепожирающей тьмой. — Отведите его! — завопил капитан стражи, но в его голосе была та же паника. Двое гвардейцев, преодолевая животный ужас, бросились к Вильяму и вонзили в него копья. Тот не издал ни звука, лишь смотрел, как черное пламя ползет вверх к ногам императора, и в его пустых глазах, наконец, вспыхнуло что-то — торжество? Покой? Он рухнул, и его кровь, смешавшись с темной субстанцией, будто подлила масла в огонь. Пламя рванулось вверх с новой силой. Лукаса потащили назад, во дворец. Он не сопротивлялся. Он смотрел на черный огонь, стремящийся к нему, не причиняя вреда камню, но выжигающий душу. Он шептал, и только самые близкие услышали: — Бегите. Все бегите. Его не остановить. Он будет гнаться пока от меня не останется даже пепла, пока не насытится нашей болью… Ворвались. Двери не выдержали и рухнули под напором человеческого тела. И хлынул потоп. Они сметали все на пути. Золотые канделябры, портреты предков, которых разрывали голыми руками, статуи из чистого мрамора, падающие и разбивающиеся в пыль под диким ревом толпы. Каждого солдата, пытавшегося сдержать этот поток, разрывали на части. Дворец наполнился звериным ревом, запахом крови, разбитой утвари и страха. Императора нашли в Тронном зале.Черные языки лизали золотые инкрустации, но не оставляли следов на металле — только на его лице, искаженном немой агонией. Пытаясь потушить огонь или хотя бы облегчить свои страдания Лукас катался по полу, бегал по залу и в моменте отчаяния его голову поразила мысль укрыть себя портьером. Но стремясь выполнить идею он лишь запутался в полотне, его тело было охвачено огнем и связано тканью. Попытка исправить усугубило положение Лукаса, он брыкался, сжигал полотно благим светом, но лишь больше связывал себя, что по итогу привело его на балкон, который был за портьерами, и один раковой шаг решил исход восстания народа. Лукас Дью Д’Агре, император Сокромской империи, правитель народа благого света упал через балюстраду и тело его было мягким и чавкающим звуком поражено пиками дворцовой ограды. — Господи, прости их, ибо не ведают что творят — из последних сил еле слышно произнес последний владыка империи, что поглотила сама себя. 16:45. Сумерки. Бунт выдохся, как и любая стихия, насытившись разрушением. Дворец стоял, но он был мертв. Обезглавлен. Все, что имело ценность, было унесено. Все, что напоминало о Д’Агре, — портреты, гербы, статуи, личные вещи — было сброшено в гигантские костры на площади. Горели они оранжевым огнем, поглощая память и историю. Воцарилась новая тишина. Усталая, опустошенная, пьяная от крови и власти. На пепелище старого мира, в Зале Совета, за столом, залитом теперь дешевым вином вместо имперского хереса, собрались двенадцать теней. Двенадцать «великих революционеров». Тех, кто направлял гнев из безопасных кабинетов, чьи руки были чисты от непосредственной крови, но в чьих душах были выверены каждый план, каждая провокация. Они были Временным Советом. Первым же декретом, подписанным на простой бумаге, вином и копотью, был вызов. Не просьба, а приказ явиться на переговоры. Представителям Акрейского Государства, Зербской Республики, Объединенного Королевства Гендальского, Крейской Империи и Павших Земель. Война, длившаяся семь лет, началась именно из-за них. Из-за полоски выжженной, каменистой земли на границе, которую каждая империя веками считала своей священной колыбелью. Сокром, в своей гордыне, силой захватил ее в начале конфликта, объявив триумф. Но эта земля стала не трофеем, а якорем, потянувшим великого левиафана на дно. Она высосала казну, истощила поля, перемолола в костную муку поколения молодых мужчин. Она и породила того монстра — народную ярость, что сожрала собственного правителя. Теперь Совет, сидя на троне из обломков, должен был закончить то, что начал император. Но не победой. Миром. Любой ценой. Ибо они видели, на что способен народ, когда чаша терпения переполнена. И они знали — эта чаша теперь стоит у их собственных губ. На улице, в сгущающихся сумерках, люди расходились по домам, неся награбленное. В воздухе висел сладковато-горький запах гари, крови и свободы. Кто-то тихо плакал. Кто-то смеялся истерически. А кто-то просто смотрел на черное, беззвездное небо, чувствуя, как внутри вместе с ненавистью к старому дракону выгорело что-то еще. Что-то человеческое. Наступала эпоха, рожденная из Черного Пламени. И никто не знал, что она принесет. Кроме одного — пути назад не было.