Глава 10. Вторник

Вторник — 2 дня после гона *** История поиска [Лучшие места для свиданий с омегами] [Как уважительно похвалить задницу омеги] [Наушники с шумоподавлением: 2 по цене 1] [Встречаться с соседом-омегой советы] [Сколько времени нужно готовить человека в аэрогриле] *** Ты всё ещё не привыкла просыпаться в объятиях Чана. И всякий раз, едва открыв глаза, на короткое мгновение замираешь — в лёгком, почти неверящем удивлении от того, что это действительно происходит с тобой. А затем это ощущение сменяется тихой, тёплой эйфорией. Чан ещё не до конца проснулся; он лениво прижимается щекой к твоей макушке, словно инстинктивно ищет тебя даже во сне. — Доброе утро, — бормочешь ты хриплым после сна голосом. Ты чувствуешь, как он улыбается — не видишь, но точно знаешь по едва уловимому движению, по тому, как его дыхание касается твоих волос. — Доброе утро. И вдруг ты тихо стонешь, вспомнив о предстоящем дне, и прячешь лицо у него на груди, словно пытаясь укрыться от реальности. — Ребята сегодня возвращаются… Чан негромко смеётся, уткнувшись в твои волосы, и этот смех отзывается лёгкой вибрацией под твоей щекой. — Ага. Ты тяжело вздыхаешь, но постепенно расслабляешься, когда его ладони начинают медленно скользить по твоей спине. Ему явно нравится это — исследовать тебя кончиками пальцев, будто запоминая заново каждую линию. Его прикосновения поднимаются выше, вдоль позвоночника к плечам, затем спускаются по рукам, возвращаются обратно, задерживаются у шеи… И вдруг он замирает. — О… это… эм, с этим, наверное, придётся что-то сделать. Ты приоткрываешь один глаз, не сразу понимая, о чём он. — Что? Его взгляд прикован к твоей шее, и только когда его пальцы осторожно касаются одного места, ты чувствуешь знакомую, тупую болезненность — почти как от синяка — и в ту же секунду всё понимаешь. — Ты оставил мне засос? — Не специально, — отвечает Чан с лёгкой неловкостью, но без особого раскаяния. Ты закрываешь глаза, не находя в себе сил на что-то большее, чем тихое раздражение. — Похоже, придётся доставать консилер… Чан на мгновение колеблется, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше. — Или лучше шарф. Твои глаза тут же распахиваются. — Что? Всё настолько плохо? Он ничего не отвечает, но в его выражении лица мелькает довольная, почти самодовольная искра, и этого более чем достаточно. — Шарф… — ворчишь ты, тяжело выдыхая. — Ребята будут невыносимы. — Скорее всего, — спокойно соглашается он. Ты снова стонешь, утыкаясь лбом в его плечо. — Почему у меня ощущение, что они всё это предвидели? Чану не нужно уточнять, что именно ты имеешь в виду. Он и так понимает: речь о вас двоих. О том, что происходит между вами. О том, что вы теперь… встречаетесь. Ты встречаешься с Чаном. От одной этой мысли губы сами собой растягиваются в улыбке, даже несмотря на твоё притворное недовольство. Чан тихо усмехается. — Ну… Джисон, возможно, догадывался. Ты моргаешь и приподнимаешь голову, чтобы посмотреть на него. — Джисон? Чан смотрит на тебя сверху вниз, и его щёки едва заметно розовеют. — Думаю… он, наверное, понял, что ты мне нравишься. И Чанбин тоже. — Почему именно они? — спрашиваешь ты с искренним любопытством. Конечно, все они близки, но казалось, что ближе всего он всё-таки к Феликсу. И в этот момент до него, похоже, доходит, что он сказал — румянец на его щеках становится заметнее. — Кристофер, — протягиваешь ты, с трудом сдерживая улыбку. — Ты написал обо мне песню? — Возможно. Он всё ещё избегает твоего взгляда. — Ты написал обо мне больше одной песни? — Нет… да… они не хорошие, — спешит оправдаться он. — Ни одна не закончена, не доведены до ума. Мне просто нужно было практиковаться, пробовать разные элементы, а для этого тексты должны были быть простыми, поэтому я… — он сглатывает, — писал о том, что знаю. О том, что чувствовал. Ты уже не можешь сдержаться — улыбаешься шире и, обняв его, крепко прижимаешь к себе. — Боже, ты такой милый… я просто не могу… Чан пытается возразить, даже когда почти растворяется в твоих объятиях. — Я не дам тебе их послушать. Они правда никуда не годятся… — Ложь. Клевета, — тут же перебиваешь ты, не давая ему договорить. — Нет, серьёзно, они все наполовину… — он замолкает, морщась. Ты лишь закатываешь глаза, глядя на него с мягкой уверенностью. — Ты же понимаешь, что я бы полюбила каждую из них? — Спасибо, но всё равно неловко, — бормочет он и, будто в благодарность, целует тебя в макушку. — Ладно, может быть, ты могла бы… может быть, послушать одну. Когда-нибудь. Ты отстраняешься совсем немного, чтобы заглянуть ему в глаза. — Правда? — Возможно, — повторяет Чан, явно немного ошарашенный твоей реакцией. — Если я когда-нибудь их закончу. Ты улыбаешься и снова устраиваешься у него на груди, слушая его ровное дыхание. — Без давления. Но это было бы… правда здорово. — Да, — тихо соглашается он, почти неразборчиво шепча что-то в твои волосы, и снова начинает лениво выводить пальцами узоры на твоей спине. — Наверное, здорово. *** Первое занятие после перерыва — история Америки, и, к счастью, сегодня это всего лишь лекция приглашённого докладчика, а значит, тебе не придётся активно участвовать: можно просто спокойно делать заметки, не опасаясь неожиданных вопросов. Это немного успокаивает, особенно с учётом того, что наверстать пропущенное чтение у тебя так и не получилось — по определённой причине ты так и не смогла заставить себя сесть за задания. Ты устраиваешься ближе к задним рядам, инстинктивно отдаляясь от остальных. Возвращаться к людям после тяжёлого гона всегда даётся непросто: внутри всё словно натянуто до предела, чувства обострены, а нервы реагируют на каждую мелочь. Ты знаешь, что справишься — просто нужно время. И всё же мысли неизбежно возвращаются к Чану: к его объятиям, к тому, как он обнимал тебя целиком, позволяя уткнуться лицом в его плечо, спрятаться так, что весь мир исчезал, и оставались только его тепло, его запах, его присутствие… Ты моргаешь, резко выныривая из этих мыслей, пока не успела зайти слишком далеко. Вряд ли стоит позволять себе такие фантазии прямо здесь, среди людей — особенно сейчас, когда твоё состояние всё ещё немного нестабильно. Лучше сосредоточиться на конспекте. Если поймать нужный ритм и погрузиться в записи, лекция проходит довольно быстро, хотя время от времени внимание сбивает тихое жужжание телефона — судя по всему, в общем чате что-то активно обсуждают. Когда приглашённый докладчик — кажется, профессор называл его мистером Яном — заканчивает и получает вежливые аплодисменты аудитории, ты, не раздумывая, тянешься к телефону, чтобы проверить переписку. Санджи: Знаете, для такого богатого парня диван Бина был просто ужасен. Нам, наверное, стоит устроить ему интервенцию. Ради здоровья моей шеи. Ликс: Почему ты ничего не сказал? : (Ты мог бы просто попроситься спать с Бином в одной кровати. Санджи: Это слишком опасно. Пара ночей на его дурацком дорогом импортном матрасе — и что дальше? Эти подушки из утиного пуха… Ты правда хочешь, чтобы я потом возненавидел собственную кровать? Чан: Разве у него не гусиный пух? Санджи: ОН ЖИВ Ликс: Рад тебя видеть, чувак, прошло несколько дней. Чан: Я был занят. Ликс: мы знаем Санджи: мы ЗНАЕМ Ты закрываешь лицо ладонями, уже чувствуя, как к щекам приливает жар. Похоже, этот эпизод в ванной ещё долго будет их преследовать — и тебя вместе с ними. Чан: Извините за это. Ликс: Всё нормально. Наверное, такое случается… Санджи: Я вышлю тебе счёт за терапию. Чан: Отлично, тогда я пришлю тебе все чеки за продукты. Правда, это займёт время — там года за два накопилось. Придётся, наверное, Чонина подключить, чтобы всё посчитать. Ликс: Спасибо, что готовил для нас, Чан. Без тебя мы бы, честно говоря, умерли с голоду. Чан: Всегда пожалуйста, Ликс :) Санджи: Ладно, справедливо. Спасибо, что не дал нам умереть от цинги. Чан: …ты сдался быстрее, чем я ожидал. Санджи: Я серьёзно, ты хороший друг. Чан: Это звучит подозрительно мило, и я не уверен, что могу доверять твоим словам. Санджи: Нет, правда, ты классный. Санджи: Ты так хорош для меня, Чанни. Санджи: Так хорош. Для меня. [Бан Чан удалил Хан Джисона из чата.] В этот момент ты едва осмеливаешься выглянуть из-под пальцев на экран, чувствуя, как лицо буквально пылает, пока ты перечитываешь, как Джисон беззастенчиво повторяет твои собственные слова, сказанные Чану в ванной. Ну и идиот же он. Ты: ой Ликс: Привет! : D Ликс: Мне его даже немного жаль:/ Ты: Всё нормально. Думаю, для Джисона быть наглым — это своего рода защитная реакция. Ликс: Ну конечно. «Защитная реакция» Ты уже собираешься ответить на этот странный комментарий Феликса, но не успеваешь — тебя прерывает нерешительный голос рядом: — Э-э… привет. Ты поднимаешь взгляд — и невольно замираешь. Прямо перед твоей партой стоит Ёнджун. Его розовые волосы собраны в аккуратный хвост, а сам он выглядит заметно напряжённым, нервно поправляя лямку сумки на плече. Его волнение немного сглаживает твоё собственное удивление, но в голосе всё равно проскальзывает растерянность: — Привет. Он сглатывает, словно собираясь с духом. — Можно… поговорить с тобой? Тебе хочется сделать вид, будто ты ничего не понимаешь, невинно уточнить, о чём именно он хочет поговорить, но в глубине души уже закрадывается догадка. Скорее всего, всё дело в той вашей последней встрече — в библиотеке, когда ты, не подумав, сделала ему предложение, которое, вполне возможно, стало для него причиной внезапного кризиса самоопределения. Тебе определённо стоит извиниться ещё раз. — Конечно. Хочешь куда-нибудь перейти, где потише, или…? Ёнджун оглядывается, скользя взглядом по почти опустевшей аудитории, из которой уже выходят последние студенты, и чуть качает головой: — Нет, всё в порядке… можем поговорить здесь. В этом есть смысл: вокруг осталось всего несколько человек, и никто из них, кажется, не обращает на вас внимания. Почти никто. Чуть в стороне, достаточно близко, чтобы при желании услышать разговор, сидит парень с ярко-синими волосами — Субин. Ты узнаёшь его сразу. Он не поднимает головы, сосредоточенно перелистывая учебник, словно полностью погружён в текст, но у тебя нет сомнений: он всё слышит. И Ёнджун, должно быть, это понимает. Когда ты вновь переводишь взгляд на него, он как раз бросает короткий взгляд в сторону Субина, нервно прикусывает губу, а затем снова смотрит на тебя. Возникает странное ощущение, будто Субин здесь… в качестве негласной поддержки. И в этот момент тебя вдруг осеняет — ты понимаешь, к чему всё идёт. — Я… я вообще-то обычно так не делаю, — начинает Ёнджун, запинаясь. — Я даже… ну… в общем… — он замолкает, пытаясь собраться с мыслями. — В тот день в библиотеке… — Мне правда очень жаль, — мягко перебиваешь ты, не давая ему договорить. — Я не хотела тебя напугать или поставить в неловкое положение. — Нет! — он тут же вскидывает голову. — Нет, я не испугался. Просто… это заставило меня задуматься о… — слова будто застревают у него в горле; он морщится от собственного волнения, глубоко вдыхает и, наконец, решившись, поднимает на тебя взгляд. — Хочешь как-нибудь сходить со мной за кофе? В груди откликается тупая, почти физическая боль — потому что ты понимаешь, знаешь, сколько смелости ему стоило это сказать. Пересмотреть себя, свои чувства, своё восприятие — и всё равно сделать этот шаг. Ты не успеваешь ответить, а выражение твоего лица уже выдаёт тебя с головой: Ёнджун напрягается, словно заранее готовясь к отказу. — Послушай… то, что ты сейчас делаешь, — это правда здорово, — осторожно начинаешь ты, стараясь подобрать слова. — Я понимаю, что это было непросто. Но… Мысли путаются, ни одна формулировка не кажется подходящей: всё либо слишком резко, либо слишком неопределённо. Ты не хочешь давать ему ложную надежду — но и ранить его ещё сильнее, когда он и так так уязвим, тоже не можешь. Поэтому, неловко улыбнувшись, ты слегка оттягиваешь ворот рубашки, открывая тёмно-фиолетовые следы на коже — засосы, оставленные Чаном, которые не удалось полностью скрыть даже слоями консилера. — Я… вроде как встречаюсь с кем-то. Ёнджун замирает, не сводя взгляда с твоей шеи; его глаза широко раскрываются, и он будто на секунду застревает в этом моменте. Он сглатывает, щеки едва заметно краснеют, и из него вырывается тихое, хрипловатое: — Ох. Но он не успевает сказать больше ни слова — Субин внезапно вскакивает со своего места и, подойдя, обнимает его за плечи, мягко, но решительно уводя прочь: — Пошли, чувак. Пошли. Я куплю тебе бабл-ти. Ты поспешно поправляешь воротник, неловко откашливаешься, стараясь вернуть себе хоть какое-то самообладание. Ёнджун всё ещё оглядывается на тебя через плечо, даже когда Субин начинает уводить его к выходу. — В любом случае… — ты не удерживаешься, потому что чувство вины всё ещё тяжело лежит в груди, — прости. Я иногда веду себя как полная идиотка, когда у меня начинается этот период перед гоном. Субин смеётся, бросая на тебя быстрый взгляд через плечо: — Не переживай. Ёнджун в курсе, поверь мне. Ты наблюдаешь, как Ёнджун, возмущённо что-то бормоча, толкает его в плечо, и напряжение внутри постепенно отпускает. С ним всё будет в порядке. Телефон в руке снова вибрирует, отвлекая тебя. Ты опускаешь взгляд на экран — и с удивлением замечаешь, что это не групповой чат. Сообщение от Джисона. Джисон: Скажи своему парню, чтобы он перестал вести себя как ребёнок и добавил меня обратно в чат. Ну конечно. Джисон: Хотя… я надеюсь, что теперь он твой парень. Джисон: серьёзно Джисон: если Чан не твой парень, то я вообще не понимаю, что между вами происходит Ты замираешь, глядя на экран. Перечитываешь его слова раз за разом, будто цепляясь за одно-единственное. Парень. Чан — твой парень. Твой парень Чан. На губах сама собой появляется улыбка. Ты: Не переживай. В итоге мы во всём разобрались. *** — Ты вообще представляешь, сколько времени мне приходилось сидеть, слушать его песни и делать вид, будто я ни сном ни духом не понимаю, о ком они? Вы вчетвером устроились за маленьким кухонным столом: тарелки уже отставлены в сторону, разговор разгорелся, и воздух наполняется живым, почти искрящимся весельем. Джисон размахивает руками с таким драматизмом, что едва не опрокидывает свой напиток, с жаром расписывая все «страдания», через которые ему пришлось пройти за последние месяцы. — «Жить так близко, а любить так далеко»? — он театрально закатывает глаза, растягивая слова. — Хм… ну и кто же это может быть? С каждой новой репликой лицо Чана становится всё более и более пунцовым, а у тебя на губах невольно расползается улыбка. — Ах, Чанни… Феликс тихо усмехается, лениво потягивая чай: — Это почти так же очевидно, как когда ты каждый вечер откровенно пялилась на его задницу и искренне рассчитывала, что мы не заметим. Ты уже открываешь рот, собираясь возразить, но слова застревают где-то на полпути — любое отрицание звучало бы слишком уж неправдоподобно. Краем глаза ты замечаешь, как Чан поворачивается к тебе, приподняв бровь с едва заметной, дразнящей усмешкой. — Без комментариев, — наконец выдыхаешь ты, старательно избегая его взгляда. Феликс лишь качает головой и делает ещё один глоток. Джисон тихо хмыкает, будто уже наслаждаясь происходящим наперёд: — О, вы двое будете просто невыносимы. Я это чувствую. — Прости, — ты наигранно надуваешь губы, но в голосе звучит смех. — Мы будем чертовски милыми, и ты это прекрасно знаешь. — Нет уж, — тут же парирует он, — вы потеряли право называться «милыми» в тот момент, когда решили заниматься сексом так громко, что мы всё слышали. — Мы не знали… — Я же говорил, что мы ели? — перебивает Джисон, с чувством хлопнув ладонью по столу. — Сидели себе спокойно, обедали, никого не трогали, и вдруг… — он делает выразительную паузу. — Поддержи меня, Феликс. Феликс пожимает плечами, не слишком вовлекаясь в драму: — Не знаю… по-моему, их всё ещё можно считать милыми. — Чёрт возьми, да! — с искренней гордостью восклицаешь ты, даже не пытаясь сдержаться. К этому моменту Чан, кажется, окончательно превращается в смущённое, беспомощно улыбающееся нечто. Джисон театрально надувается: — Предатель. Ты уже собираешься ответить, но в этот момент чувствуешь, как ладонь Чана мягко накрывает твою. Он осторожно переворачивает её и переплетает ваши пальцы — уверенно, но удивительно бережно, словно это что-то хрупкое и важное. Ты поднимаешь взгляд. Он смотрит на тебя с той самой тёплой, всё более привычной нежностью, в которой читается тихая, искренняя привязанность — и от этого внутри что-то мягко сжимается. Ты ловишь себя на том, что улыбаешься в ответ, и едва заметно сжимаешь его пальцы. Это начало. Ты чувствуешь это почти инстинктивно — как будто стоишь на границе уже знакомой дороги и чего-то совершенно нового, дикого, непредсказуемого… и Чан рядом с тобой, не отступает ни на шаг. Это немного пугает. Но куда сильнее — захватывает. Внутри разливается тёплое предвкушение, тихая уверенность в том, что впереди вас ждёт что-то важное. Где-то на фоне раздаётся тяжёлый вздох Джисона: — Вот видишь? Отвратительно.