Глава 9. Воскресенье

Воскресенье — третий день гона *** Влюбиться в человека, который застрял с тобой в гоне: что делать? Это встречается чаще, чем вы думаете. 7 из 10 альфа сообщали о развитии эмоциональной привязанности к своим партнерам во время гона — и это только те, кто в этом признается. Давайте посмотрим правде в глаза, гон — это глубоко личный опыт сближения, и холодная, рациональная логика мало что может сделать. Вот лишь некоторые из отзывов, которые мы получили от наших читателей по этой теме: *** Проснувшись на следующее утро, ты на несколько коротких, почти невесомых мгновений позволяешь себе просто раствориться в тепле — в его руках, в спокойном дыхании Чана рядом, в этом редком ощущении тихого, полного покоя. И только потом, словно из глубины, поднимается простое, но неумолимое осознание. Знакомый зуд, ещё вчера сводивший тебя с ума, почти исчез — остался лишь слабый отголосок, тень прежнего безумия. Сегодня последний день. Ты лежишь, не шевелясь, наблюдая за тем, как рука Чана обвивает тебя — тёплая, золотистая кожа в утреннем свете — и чувствуешь, как в горле медленно собирается тугой ком. Потому что это значит конец. Последний день, когда ты можешь быть с ним вот так, не думая ни о чём, не задавая вопросов. А после… После ты не знаешь, что будет. Не знаешь, где вы окажетесь, кем станете друг для друга. Чан тихо шевелится, его лицо едва заметно морщится во сне, прежде чем он открывает глаза, и ты поспешно отталкиваешь эти мысли, будто боишься, что они могут разрушить этот момент. — Доброе утро, — бормочешь ты, чувствуя, как голос звучит чуть хрипло после долгого молчания. Он отвечает не сразу, только тихо мычит, вновь на мгновение прикрывая глаза. — Доброе утро… Он слегка двигается, устраиваясь удобнее, и тогда ты замечаешь детали, на которые раньше не обратила внимания. Опустив взгляд, ты видишь, что на нём уже другие спортивные штаны — выцветшие, мягкие, а резинка, похоже, от нового белья, чуть выглядывает, соскользнув ниже, чем следовало бы. — Подожди… а когда ты успел переодеться? — спрашиваешь ты, не скрывая удивления. Чан моргает, тоже опуская взгляд, будто только сейчас вспоминает об этом. — А, я… принял душ ночью, когда ты уснула. Я был немного… ну… — Липкий? — подсказываешь ты с лёгкой усмешкой. Он краснеет почти мгновенно, неловко приоткрывает рот, будто собираясь возразить, но в итоге только выдыхает: — Да. — Бедняжка, — мягко дразнишь ты, обнимая его за талию. Он сразу же отвечает тем же, притягивает тебя ближе, устраивая подбородок на твоей макушке, и в этом простом, почти домашнем жесте есть что-то, от чего у тебя внутри становится неожиданно тепло. Это ведь что-то значит… правда? У тебя почти нет опыта случайных связей, тебе не с чем сравнивать, но всё это ощущается иначе. Слишком спокойно, слишком правильно, чтобы быть просто временным. А может, дело вовсе не в этом. Может, Чан просто такой — внимательный, чуткий, добрый. Ты сама говорила ему, как важна для тебя эта близость, эта эмоциональная связь, и, возможно, он просто старается дать тебе это. А когда всё закончится… Вы просто вернётесь к тому, чем были раньше. Мысль приходит внезапно — почти как вспышка. Если у тебя остался всего один день… если Чан всё ещё здесь, рядом, пусть даже из чувства ответственности или заботы… Разве ты не можешь сделать что-то в ответ? Показать ему, каким все могло бы быть — если бы всё сложилось иначе. Если бы между вами было что-то большее. От одной этой мысли ты невольно сглатываешь, чувствуя, как внутри поднимается лёгкое волнение. Не стоит думать об этом так серьёзно. Пусть это будет просто способом сказать «спасибо». Возможностью попробовать что-то новое — уже не из-за безумного, неконтролируемого желания, а осознанно, с ясной головой, с любопытством, которое теперь только усилилось. Ты откидываешь голову назад, и Чан моргает, замечая перемену — как темнеет твой взгляд, как на губах появляется тень улыбки, игривая, почти дерзкая. Он не успевает ничего сказать, ты наклоняешься вперёд и целуешь его. Этот поцелуй совсем не похож на прежние — в нём нет растерянности или робости, он смелый, жадный, почти провокационный, и Чан тихо стонет, когда твоя ладонь скользит к его бедру, мягко, но уверенно прижимая его к матрасу. Ты слегка прикусываешь его нижнюю губу — чуть сильнее, чем собиралась, — и отстраняешься всего на мгновение, чтобы взглянуть на него. Чан выглядит потрясающе. Настолько, что от этого почти становится больно — от осознания, сколько всего ты могла бы с ним сделать… и, возможно, уже никогда не сделаешь. Ты спускаешься поцелуями по его груди, покусываешь, нежно посасываешь кожу, опускаясь все ниже, мимо пресса, пупка, острых тазовых косточек. Ты слышишь его резкий вдох, когда добираешься до цели, и чувствуешь, как его рука путается в твоих волосах, пока ты медленно, томно целуешь его через ткань спортивных штанов. Ты поднимаешь на него взгляд, просовываешь палец за пояс и собираешься что-то сказать. Но то, как он смотрит на тебя — завороженно, взволнованно, в предвкушении, лишает тебя дара речи. Поэтому ты просто нежно целуешь кожу над поясом и улыбаешься ему, прежде чем приступить к делу. *** Для Чана это утро действительно оказывается добрым. К тому моменту, как всё заканчивается, он лежит рядом, раскрасневшийся, тяжело дышащий, с затуманенным взглядом, в котором всё ещё держится мягкая, рассеянная послеоргазменная дымка. Он обнимает тебя, прижимает к себе, и его руки, всё ещё немного дрожащие, медленно гладят твоё плечо. — Вау… — Ага, — лениво откликаешься ты, позволяя себе расслабиться в его объятиях. — Это было… это было… — Хорошо? — с лёгкой усмешкой подсказываешь ты. Чан выдыхает, прикрывая глаза. — Потрясающе. — Рада слышать, — отвечаешь ты, потягиваясь, чувствуя приятную тяжесть в теле. — Нет, серьёзно… мне кажется, у меня мозг отключился. — Чанни, ты меня смущаешь, — дразнишь ты, поворачивая голову, чтобы взглянуть на него. Он опускает взгляд, но почти сразу возвращает его к тебе, улыбаясь — мягко, тепло — и, наклонившись, целует тебя в макушку. Когда Чан откидывается на подушку, твой взгляд невольно скользит ниже — к едва заметному, уже побледневшему следу укуса на его шее, и вместе с этим возвращаются старые мысли. Кто это сделал? Кого он любил настолько, что позволил оставить на себе такой след? Если раньше это было просто любопытством, то сейчас в тебе вспыхивает куда более настойчивое желание узнать, почти жгучее, продиктованное чем-то глубже логики. — Можно спросить? — тихо произносишь ты. Чан поворачивает голову, внимательно глядя на тебя, слегка нахмурившись от перемены в твоём тоне. — Конечно. — Это… — ты на мгновение прикусываешь губу. — Немного личное. Он поднимает бровь, и в уголках его губ появляется лёгкая тень улыбки. — Мы, вообще-то, все выходные провели вместе, — спокойно замечает он. — Думаю, с личными вопросами я справлюсь. Ты невольно усмехаешься — он прав. — У тебя есть метка, — медленно говоришь ты, и выражение его лица тут же меняется, становится более серьёзным, но в нём нет ни напряжения, ни раздражения. Он не перебивает, и ты продолжаешь, чуть сбиваясь: — Я просто задумалась, какая у неё история. Я не помню, чтобы ты с кем-то встречался, и ты никогда об этом не говорил, но если тебе неприятно, ты можешь не отвечать. — Нет, всё нормально, — качает головой Чан. — Это не больно, просто немного неловко. И его слова, признаться, только усиливают твоё любопытство. Ты киваешь, давая ему понять, что слушаешь. — Это было летом, перед тем как я поступил сюда. Я тогда путешествовал, хотел наверстать упущенное перед университетом… мне было, наверное, лет девятнадцать или двадцать, — Чан на мгновение замолкает, а затем, чуть смутившись, добавляет: — И это был парень. Ты едва заметно шевелишь губами, почти не осознавая этого. — Я так и думала. Чан вскидывает брови так высоко, что ты тут же, спохватившись, начинаешь объяснять: — Я не… ну, просто по отметке… если смотреть, как она расположена… она сзади… Он мгновенно краснеет, причём так сильно, что это вызывает у тебя невольную улыбку. — Ладно, — выдыхает он, закрывая лицо ладонью. — Ты права, но давай не будем вдаваться в детали. В общем… я тогда устроился на работу в Таиланде, на пару месяцев. Познакомился с другом своего знакомого, и мы очень быстро сблизились. Мы начали встречаться. Он помог мне пережить первую течку вдали от дома… и я просто увлёкся. Сильно. Настолько, что сам попросил его поставить метку. Чан на секунду задумывается, а затем тихо добавляет: — Хотя, если честно, я его тогда почти вынудил. Я был молод, романтик до безобразия, и был уверен, что нашёл того самого. Поэтому не слишком думал о последствиях. Но через пару месяцев меня накрыла тоска по дому. Сильно. Я решил вернуться, а он не хотел уезжать от семьи, так что мы расстались. В общем-то, спокойно. И я ни о чём не жалею. Ты снова смотришь на след на его шее, и рука сама тянется вперёд, но замирает в нерешительности. — Можно? Он кивает, приподнимает голову и чуть наклоняет шею к тебе. Даже спустя всё это время его запах, усилившийся от этого движения, накрывает тебя неожиданной волной, но ты быстро берёшь себя в руки и осторожно касаешься кожи, проводя пальцами по бледному отпечатку зубов. Чан едва заметно вздрагивает, и ты тут же замираешь. — Всё нормально? — Немного чувствительно, — тихо отвечает он, но не отстраняется. Ты невольно задумываешься, прежде чем задать следующий вопрос: — Ты по нему скучаешь? Чан не отвечает сразу. Повисает пауза, в которой ты слышишь только собственное сердцебиение, становящееся всё громче. — Это было давно, — наконец говорит он. — Мне кажется, я тогда был совсем другим человеком. Но… не знаю. Это воспоминание, которое я хочу сохранить. Наверное, мне нравится, что у меня есть такой видимый след того времени. Даже если возвращаться туда я бы не хотел. Это на самом деле очень точное определение. Примерно через полгода после начала прошлых отношений ты сама оставила метку — всё было почти как в кино: цветы, свечи, ужин в дорогом ресторане, мягкий свет и ощущение, что впереди только лучшее. Тогда ваши отношения с бывшим казались чем-то важным, почти вечным. Сейчас же воспоминание поблёкло, исказилось. Ты невольно представляешь, как он однажды найдёт кого-то другого — и позволит стереть тот след, который когда-то оставила ты. И странно, но эта мысль не ранит так сильно, как могла бы раньше. В ней даже есть что-то освобождающее. Как будто вместе с этим уходит и остаток того, что связывало вас. Если бы альфы могли получать метки так же, как омеги, позволила бы ты Чану укусить тебя? Твои пальцы всё ещё касаются его кожи, и от одной только этой мысли дыхание становится чуть глубже. Теперь ты не можешь перестать об этом думать. След от Чана. Что-то, что останется с тобой дольше, чем эти дни, дольше, чем этот странный, хрупкий период между вами. Нечто осязаемое, настоящее — доказательство того, что это было, что хотя бы на короткое время он был рядом. Был твоим. — Я рада, что у тебя это было, — тихо говоришь ты, и в собственном голосе слышишь ту мягкую, почти незаметную дрожь, которую не удаётся скрыть. Когда ты поднимаешь взгляд, Чан смотрит на тебя с такой теплотой, что на мгновение становится неловко — слишком открыто, слишком искренне. Но это чувство исчезает так же быстро, как появляется, когда он наклоняется и целует тебя. Ты отвечаешь, поднимая руки, обхватывая его за челюсть, притягивая ближе. Поцелуй выходит тихим, мягким, почти невинным — совсем не таким, как раньше. Но это длится недолго. Чан вдруг чуть улыбается, прижимаясь губами к твоим, и его рука ложится на твоё бедро, поднимая ногу, усаживая тебя сверху. Ты тихо вскрикиваешь от неожиданности, но быстро находишь равновесие, а его ладонь уже скользит выше, сжимая сильнее, чем раньше. — Кристофер, — выдыхаешь ты, нарочито возмущённо. — Какой напор. Его взгляд темнеет, становится серьёзным, почти сосредоточенным. — Я, кажется, не говорил… — он на секунду запинается, и ты почти уверена, что это никак не связано с тем, как ты невольно прижимаешься к нему ближе, — но мне правда нравится, когда ты произносишь моё имя. Ты склоняешь голову, внимательно глядя на него. — Какое именно? Чан или Кристофер? Он едва заметно смущается. — Оба. Но второе — особенно. Ты говоришь его, когда дразнишь меня. На твоих губах появляется улыбка. — Значит, тебе нравится, когда тебя дразнят? Чан сглатывает, отводя взгляд, и после короткой паузы тихо добавляет: — Когда дразнишь ты. Ты моргаешь, чуть удивлённая этим уточнением, тем, как он выделяет именно тебя — и никого другого. Вопрос почти срывается с губ, но ты останавливаешь себя в последний момент. — Насколько тебе это нравится? — вместо этого спрашиваешь ты, мягко проводя пальцами по его животу, ощущая, как под ними напрягаются мышцы. — Очень. Ты не сдерживаешь улыбку, позволяя пальцам скользнуть ниже, обрисовывая линии его тела, задерживаясь на коже. Чан закрывает глаза, дыхание становится глубже, губы чуть приоткрываются, когда ты продолжаешь это медленное, почти дразнящее движение. Ты наклоняешься ближе, обнимая его, и шепчешь: — Насколько, Кристофер? — Очень сильно. *** — Честно говоря, в этот момент я начинаю сомневаться, есть ли вообще смысл одеваться, — шепчет Чан, прижимаясь к тебе всем телом, и в его голосе звучит ленивое, тёплое удовлетворение, от которого внутри становится мягко. — Кажется, это просто лишнее. Ты тихо усмехаешься, продолжая выводить кончиками пальцев неторопливые узоры на его обнажённой спине, позволяя мыслям течь свободно, не задерживаясь ни на чём и больше не проходя привычной внутренней проверки. — В этом есть логика… мне правда нравится смотреть на тебя голым. Чан едва слышно захлёбывается воздухом от твоей прямоты, мгновенно краснея, и это только подталкивает тебя не останавливаться, продолжить — мягко, но настойчиво. — Ты очень красивый. Правда. От тебя трудно отвести взгляд. — Ты не думаешь, что я… — он запинается, заметно напрягаясь, и ты видишь, как на его лице одна за другой сменяются эмоции, прежде чем он решается продолжить, будто собирая себя по кусочкам. — Ты не думаешь, что я слишком крупный? Ты поворачиваешься к нему, совершенно сбитая с толку этим неожиданным вопросом, и некоторое время просто смотришь, пытаясь уловить, откуда в нём вообще могла взяться такая мысль. — Что? Он избегает твоего взгляда, уводит глаза куда-то в сторону, а пальцы на твоей коже нервно сжимаются и разжимаются, выдавая его внутреннее напряжение. — Просто… многим нравится, когда омеги более стройные. Худые. Как в дорамах. В этих словах остаётся слишком многое несказанным, и ты почти слышишь те имена, которые он не решается произнести, из-за чего внутри поднимается резкое, почти мгновенное раздражение — не только инстинктивное, но и человеческое, дружеское, защитное. Ты сдерживаешь себя, заставляешь говорить спокойно, ровно, но с той твёрдостью, которая не допускает сомнений. — Кристофер, ты вообще понимаешь, что ты — один из самых привлекательных людей, которых я когда-либо встречала? Он тут же заливается румянцем, и это зрелище оказывается почти трогательным, настолько искренним, что тебе хочется ещё сильнее донести до него свою мысль. Ты поднимаешь руку, берёшь его за подбородок и мягко, но уверенно заставляешь посмотреть на тебя, не позволяя спрятаться. — Я серьёзно. Ты потрясающий. Твои плечи, руки… — ты на секунду запинаешься, но всё равно продолжаешь, уже с лёгкой усмешкой, — и если уж совсем откровенно, твоя задница — это вообще отдельная тема. Чан не выдерживает и смеётся, смущённый до крайности, и от этого кажется ещё более живым, настоящим, таким, к которому невозможно остаться равнодушной. — Ну ладно, наверное, с задницей у меня всё нормально, — бормочет он, всё ещё не в силах полностью справиться с румянцем. Ты не отводишь взгляда, позволяя ладони медленно скользнуть по его спине, и, чуть наклонив голову, произносишь уже тише, но куда более весомо: — Да не «нормально». Чёрт возьми, Кристофер Чан, я хотела вцепиться в неё зубами словно в спелое яблоко с самого первого дня. Чтобы подчеркнуть сказанное, ты сжимаешь его сильнее, и он вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется, продолжая смотреть на тебя, словно пытаясь понять, насколько серьёзно ты это говоришь. — Если ты позволишь, — добавляешь ты мягче, но в следующую секунду слова вырываются сами, без контроля, словно слишком долго ждали: — Так было с того самого дня, как я тебя встретила. Фраза повисает между вами — слишком тяжёлая, чтобы её можно было просто проигнорировать, и почти сразу ты осознаёшь, что именно сказала. Ещё до всего этого. До гона. До разрыва. Ещё тогда. Ты не решаешься проверить, понял ли он, и потому резко отстраняешься, будто пытаясь физически дистанцироваться от собственных слов, откашливаешься, делаешь вид, что просто потягиваешься, пряча под этим внезапно накатившее беспокойство. — Так что да. Ты привлекательный. Не стоит себя недооценивать. В любом случае, я, пожалуй, пойду в душ. Чан выглядит озадаченным таким резким поворотом, и это только усиливает внутреннюю неловкость. — Что? — Да, — бормочешь ты, уже поднимаясь с кровати, чувствуя, как тревога стремительно разрастается внутри, захватывая всё внимание. — Я вся вспотела, дай мне… минут десять. Ты не даёшь ему времени ответить, почти сбегаешь в ванную и закрываешь за собой дверь, прислоняясь к ней спиной, будто это способно удержать всё остальное снаружи. О нет. Мысли начинают звучать слишком громко, почти оглушающе, и ты поспешно включаешь воду, позволяя шуму заполнить пространство, раздеваешься уже на автомате, не особо замечая собственные движения. Тёплая вода обволакивает тело, но на этот раз не приносит прежнего облегчения — вместо этого ты остро ощущаешь усталость и болезненность, накопившиеся за последние дни, и это заставляет тебя замереть под струями, наконец перестав убегать. Правда оказывается слишком очевидной, чтобы её можно было игнорировать. Тебе нравится Чан. Не просто немного. Сильно. Глубоко. Настолько, что это уже нельзя списать на обстоятельства. И от этого внутри всё сжимается. Потому что сказать ему — значит рискнуть всем, поставить под угрозу ту хрупкую стабильность, которая у вас есть сейчас, ведь если он не ответит взаимностью, вам придётся жить рядом, каждый день ощущая эту неловкость, это напряжение, невозможность быть прежними. Но и молчание не выглядит спасением. Потому что тогда тебе останется только наблюдать, как Чан однажды найдёт кого-то, кто не побоится сказать ему о своих чувствах, и принять это, зная, что ты могла сделать шаг — и не сделала. И мысль о том, что в следующий раз, когда тебя снова накроет, ты будешь вспоминать его — уже как упущенную возможность, — оказывается почти невыносимой. Закрой глаза. Ты ведь можешь сказать ему правду — и это было бы самым правильным решением. Но где-то глубоко внутри всё равно звучит тот самый тихий, надоедливый голос, до боли знакомый — голос бывшего, который насмешливо шепчет: ты же ничего не можешь с собой поделать, да? Вся это совместная жизнь с омегами — остальное было лишь вопросом времени. Нет. Нет, это неправда. Дело вовсе не в том, что какой-то «альфа» внутри тебя не способен устоять перед его омежьим обаянием. Это ты. Ты сама — как человек, как личность — испытываешь к Чану что-то очень, очень сильное. И с этим, рано или поздно, придётся что-то решать. Ты проводишь под водой куда больше времени, чем стоило бы: медленно втираешь шампунь в волосы, тщательно смываешь его, позволяешь горячим струям стекать по телу, расслабляя уставшие мышцы, словно надеясь, что вместе с пеной и паром уйдёт и это затянувшееся, липкое чувство тревоги. Кожа уже начинает морщиться, в голове появляется лёгкая мутная тяжесть от жара, но ты всё равно не спешишь выходить. И всё же в конце концов заставляешь себя выключить воду. Из душа ты выходишь физически отдохнувшей, но внутренне — выжатой до предела. Когда ты переступаешь порог ванной, Чана нигде не видно, и в груди мгновенно поднимается холодная волна страха, от которой по коже бегут мурашки. Она держит тебя в напряжении до тех пор, пока из кухни не доносится знакомый звук готовки — тихий звон посуды, шорох, движение. Только тогда ты позволяешь себе выдохнуть. У тебя есть ещё несколько минут, чтобы прийти в себя. Совершенно случайно взгляд падает на телефон, забытый на прикроватной тумбочке — он давно разрядился. Ты подключаешь зарядку, быстро переодеваешься в свободные шорты и майку и, сидя на краю кровати, ждёшь, пока он включится. Когда экран наконец загорается, тебя тут же накрывает поток сообщений — начиная ещё со вчерашнего утра. Одно от Феликса — он спрашивает, как ты, и сопровождает это целой россыпью тщательно подобранных, до смешного милых смайликов. Несколько сообщений от Джисона — сначала просто просьбы вести себя потише, но с каждым новым сообщением в них всё больше раздражения и абсурдного юмора, пока всё не заканчивается почти капитуляцией: «фу, ладно, ты победила». И, конечно, сообщение от Чанбина — всего лишь дьявольская мордочка и поднятый вверх большой палец. Ты невольно закатываешь глаза, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Идиоты. Быстро отвечаешь каждому — коротко, просто чтобы дать понять, что с тобой всё в порядке. Уже почти закончив сообщение Феликсу, ты вдруг замираешь, а затем добавляешь в конце маленькую приписку. P.S.: если вдруг у кое-кого появились чувства к Чану? Ты сглатываешь и замираешь, уставившись на экран. Курсор нетерпеливо мигает, будто подталкивая тебя продолжить. Видя эти слова написанными, ты вдруг остро ощущаешь, как всё это… становится реальным. Ты всё-таки заканчиваешь мысль, пальцы слегка дрожат, пока ты печатаешь. Не совершаешь ли ты сейчас ошибку? — Эй. Ты вздрагиваешь так резко, что телефон едва не выскальзывает из рук. Резко оборачиваешься — и видишь Чана в дверях. В руках у него две тарелки, от которых тянется тёплый, аппетитный запах бекона, и твой желудок тут же предательски сжимается. Ты поднимаешь взгляд с еды на его лицо — и не можешь сдержать улыбку, просто потому что это он. Господи. Ты и правда совершенно не умеешь быть незаметной. — Эй. Он замечает телефон в твоей руке и чуть наклоняет голову. — Всё нормально? Я оставил свой телефон у себя в комнате, когда… ну, когда пришёл сюда. Всё в порядке? — Всё нормально, — отвечаешь ты, и, если не учитывать возможные эмоциональные разрушения, которые вы с ним могли нанести Феликсу и Джисону, это звучит даже почти правдоподобно. — Я просто напишу Феликсу и присоединюсь. Чан на мгновение колеблется, чуть приоткрыв рот, словно хочет что-то добавить, но в итоге лишь кивает. Пересекая комнату, он ставит тарелки на стол. — Хорошо. Ты отправляешь сообщение, откладываешь телефон на зарядку и почти ползком перебираешься к еде. Завтрак — или, скорее, уже обед — проходит спокойно. Вы сидите рядом на полу, переплетя ноги, и едите в почти уютной тишине. Это приятно. Было бы ещё приятнее, если бы тебя не накрывало это же самое паническое чувство каждый раз, когда ты ловишь себя на том, что улыбаешься ему; если бы в голове не вспыхивала параноидальная мысль, что любое неосторожное слово может внезапно превратиться в признание. Похоже, Чан это чувствует. Он ненадолго уходит на кухню, чтобы отнести тарелки, а возвращается уже с немного неуверенным выражением лица и, не говоря ни слова, садится на кровать, раскрывая руки в немом приглашении. Ты не задумываясь принимаешь его — обнимаешь крепко, насколько только можешь, мягко притягивая к себе, пока вы оба не оказываетесь лежащими рядом. Кажется, Чан тоже всё понимает. Это новое напряжение в воздухе. Осознание того, что сегодня — последний день, и ни один из вас не знает, что будет дальше. — Я хочу тебя кое о чём спросить, — наконец говорит он. Твоя голова лежит у него на груди, и ты чувствуешь, как вместе со словами из него выходит воздух — будто он давно держал это в себе. — Спрашивай. — Раньше ты говорила обо мне… Он замолкает, и выражение его лица становится серьёзным. — Ты поэтому пригласила меня сюда? Потому что считаешь меня привлекательным? Вопрос звучит осторожно, почти хрупко — и ты понимаешь, что ответ должен быть честным. Ты сглатываешь. — Н-нет. То есть… да, конечно, я считаю тебя привлекательным, но это не было главной причиной. Не совсем. — Потому что… — он снова запинается. — Ты ведь довольно близка с остальными, и я… я подумал, что ты позовёшь кого-нибудь вроде Чанбина или Феликса. Ты моргаешь. Имя Чанбина тебя не удивляет — вы действительно близки, и когда-то оно мелькало у тебя в голове. Но… — Феликса? — тихо переспрашиваешь ты. Он сглатывает, неловко проводя рукой по затылку. — Ну да. Вы часто обнимаетесь. Он иногда готовит тебе завтрак. Вы выглядите близкими. Поэтому я, честно говоря, удивился, когда ты позвала меня. И я просто хочу понять, почему. Чёрт. Чан явно об этом думал. И, что ещё тревожнее, он подошёл к разгадке опасно близко — если уже не понял всё до конца. Сейчас или никогда. Ты собираешься с духом, позволяя словам оформиться внутри, и произносишь их медленно, почти осторожно: — Ты ведь знаешь, что я тебе доверяю, — говоришь ты, не отводя взгляда. — Я знаю, что могу быть с тобой уязвимой. Но я также знала, что ты позаботишься обо мне… Я хотела, чтобы это был именно ты. Чан замирает на этих словах — словно они на мгновение выбивают у него почву из-под ног. Ты уже почти успеваешь испугаться, что сказала что-то не так, что, возможно, задела его или разочаровала, но в следующую секунду его щёки медленно заливает румянец, и он тихо, неловко выдыхает: — Ох… — Чан сглатывает, отводит взгляд, будто пытаясь справиться с нахлынувшими ощущениями. — Ты хотела, чтобы я… Это звучит странно, но это довольно возбуждает, и я даже не знаю, как это нормально сформулировать. Ты прикусываешь язык, чтобы не ответить тем же — что он сам сейчас выглядит до невозможности мило, и тебе тоже сложно подобрать слова. Кажется, на этом разговор должен был закончиться, и ты чуть крепче прижимаешься к его груди, позволяя тишине накрыть вас обоих. Но Чан, вопреки ожиданиям, продолжает: — Но то, что ты сказала… про то, что хотела… с самого начала, с тех пор как мы познакомились… — ты мгновенно напрягаешься, сердце сбивается с ритма, паника вспыхивает где-то под рёбрами. Чёрт. Он все-таки заметил. — Это правда? Ты закрываешь глаза, всё ещё скованная этим напряжением, и наконец позволяешь правде прозвучать вслух — той самой правде, которую так долго от себя отталкивала. — Да… — голос едва слышен. — Да, я всегда считала тебя привлекательным. В ответ раздаётся тихое, задумчивое мычание — Чан принимает это признание, и наступившая после этого пауза почему-то сбивает тебя с толку. Потому что, если честно, ты ожидала чего-то другого. Удивления, может быть. Растерянности. Ведь для тебя это почти откровение — а для него тем более. Ты осторожно приоткрываешь один глаз, пытаясь уловить выражение его лица. Но он выглядит спокойным. Слишком спокойным. Ни тени удивления, ни намёка на смятение. — Ты не выглядишь особенно удивлённым, — тихо замечаешь ты. Чан опускает взгляд на тебя, моргает, и ты замечаешь, как он сглатывает — кадык едва заметно дёргается. Это движение цепляет тебя настолько, что ты приподнимаешься, вглядываясь в него внимательнее. — Что? — спрашиваешь ты, чувствуя, как внутри снова поднимается тревога. — Что такое? — Я… — он запинается, будто подбирая слова. — Я никогда тебе этого не говорил, но после вашего расставания твой бывший пытался поговорить со мной. У тебя перехватывает дыхание, челюсть невольно сжимается. — Нет. — Да, — тихо подтверждает он. — Пожалуйста, скажи, что он этого не сделал… — Он спрашивал, было ли что-то между нами. Хотя на самом деле не спрашивал. Он просто продолжал говорить о том, как ты ведёшь себя рядом со мной, что-то про запахи… и, в общем, он требовал, чтобы я сказал правду. Но, похоже, он не смог принять то, что я ответил — что ничего не было. У тебя внутри всё сжимается от злости. Этот ублюдок. — Прости меня, пожалуйста, — вырывается у тебя, и ты невольно съёживаешься. — Я даже не могу представить… чёрт, мне правда жаль. Тебе, наверное, было ужасно неловко. Чан на мгновение замолкает. Ты видишь, как его взгляд задерживается на твоём лице, и когда он наконец отвечает, голос у него становится тише, почти осторожнее: — На самом деле… это… — он делает глубокий вдох, словно решаясь. — Это дало мне немного надежды. Тишина будто сгущается вокруг. — Что? — выдыхаешь ты, не веря услышанному. Чан снова глубоко вдыхает и смотрит прямо тебе в глаза, не отводя взгляда. — Ты мне нравишься. Слова падают между вами, и мир будто на секунду останавливается. Ты просто смотришь на него в ответ, не в силах сделать ничего, кроме как моргнуть — слишком ошеломлённая, чтобы сразу осмыслить происходящее. Ты нравишься Чану. — Ой. И это, определённо, не та реакция, на которую он рассчитывал. Ты чувствуешь, как Чан напрягается, как сжимаются его плечи, как в глазах мелькает растерянность. Он поспешно отводит взгляд, прочищая горло. — Чёрт, я… я, наверное, не должен был… прости… Ты нравишься Чану. Это осознание будто приковывает тебя к месту, превращая в неподвижную, холодную статую, в то время как внутри мысли с отчаянной скоростью пытаются сложиться в нечто осмысленное. Ты нравишься Чану. И, судя по всему, уже давно. И где-то на краю сознания снова всплывает голос бывшего — самодовольный, ликующий. «Я же говорил. Я знал». В животе поднимается знакомая, тягучая смесь тревоги и вины, словно старая привычка, от которой никак не удаётся избавиться. И в этот момент Чан поднимает на тебя взгляд — большие, ясные глаза, в которых нет ни упрёка, ни давления, — и вдруг тебя словно озаряет. Твой бывший больше не имеет значения. «Ты больше меня не контролируешь», — ясно формулируешь ты внутри себя, и это ощущается почти физически — как будто захлопывается книга, завершая целую главу твоей жизни. — Ты мне тоже нравишься, — произносишь ты вслух. И от этих слов становится неожиданно легко — так, словно ты наконец позволяешь себе дышать полной грудью. Сердце болезненно сжимается от того, насколько искренне Чан удивлён. Он замирает, словно не сразу верит услышанному, несколько секунд просто смотрит на тебя, будто пытаясь убедиться, что не ослышался, а затем уголки его губ медленно поднимаются в мягкой, тёплой улыбке, в которой уже угадывается радость. Ты не можешь остановиться. — Ты мне очень нравишься… Боже, ты мне правда нравишься. Он тихо смеётся — этот смех лёгкий, счастливый, совершенно не наигранный — и наклоняется к тебе, чтобы поцеловать. Ты сразу отвечаешь, почти жадно, улыбаясь прямо в поцелуе. Когда вы наконец отстраняетесь, ты всё ещё будто не до конца веришь происходящему. — Чёрт, я не могу поверить, что я тебе нравлюсь… Чан фыркает, явно забавляясь. — Серьёзно? Я думал, это и так было очевидно. — Очевидно? — ты приподнимаешь брови. — Да! Особенно после всей этой истории с Хёнджином в понедельник. Я так ревновал, что боялся — ты сразу всё поймёшь. Ревновал. Чан ревновал. —Поэтому ты на него накричал? — спрашиваешь ты, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. Он открывает рот — и ты почти видишь, как на языке у него вертится возражение, но стоит тебе выразительно поднять бровь, как он сдаётся. — Я… клянусь, в основном из-за того, как расстроенной ты выглядела, — начинает он оправдываться, но ты цепляешься именно за это «в основном». — Тот факт, что тебе пришлось уйти от друзей, когда я надеялся, что вечер кино хоть немного отвлечёт тебя… это меня разозлило. —Но? — протягиваешь ты с лёгкой усмешкой. Он заметно краснеет. — Но я, наверное… чувствовал, какое влияние он на тебя оказывает, и… — он замолкает, окончательно смутившись. — Прости. — О, Чанни… — мягко улыбаясь, ты перебираешься ближе, устраиваешься у него на коленях, обхватывая его ногами, и он невольно задерживает дыхание. — А что, если я скажу, что мысли о тебе… заводили меня в тот вечер, а не Хёнджин? Чан моргает, глядя на тебя снизу вверх, и в его взгляде появляется что-то тёмное, глубокое. — Обо мне? — Я поймала себя на том, что думаю, как забираюсь на тебя, — продолжаешь ты, чувствуя, как его руки, чуть дрожа, ложатся на твои бёдра. — Ты пах так невероятно, что у меня буквально голова кружилась. Я думала о том, чтобы взять тебя прямо там. На диване. На глазах у всех. Чан резко вдыхает — и трудно понять, что действует сильнее: твои слова или то, как ты медленно двигаешь бедрами, прижимаясь к нему. — Интересно… — тихо добавляешь ты, чуть покачивая бёдрами, ощущая его реакцию. — Ты бы позволил мне это, Чанни? Его губы приоткрываются, но вместо слов срывается только приглушённый стон, когда он невольно подаётся навстречу. — Мне начинает казаться, что позволил бы, — шепчешь ты, уже не скрывая улыбки. — Думаю, ты бы позволил мне всё. В ту ночь я только об этом и думала. Мне было всё равно, кто увидит… я просто хотела тебя. Хотела обнимать, целовать, кусать… Слова вырываются раньше, чем ты успеваешь их остановить. Вы оба замираете. Блять. Ты чувствуешь, как всё внутри напрягается, как мышцы замирают, когда до тебя доходит, что именно ты только что сказала. — Ты думала укусить меня? — осторожно переспрашивает Чан. От его слов грудь сжимается ещё сильнее, дыхание сбивается. — Возможно, — тихо признаёшься ты, уже не в силах отступить. — Не прямо сейчас, но… я не говорю, что прямо сейчас… потом… если мы… Мысли путаются, язык заплетается, и ты почти физически ощущаешь, как плавится мозг. Но, взглянув на Чана, ты вдруг замечаешь в его улыбке лёгкую, почти самодовольную искру. — Нет-нет, продолжай, — мягко подталкивает он. Его тон возвращает тебя к реальности. Ты морщишься. — Ты злой. — Теперь моя очередь тебя дразнить, — спокойно отвечает он, будто совершенно не замечая, в каком положении вы оба находитесь. — Совсем немного. Ты становишься милой, когда смущаешься. — Милой? Вообще-то, я сильная, уверенная и… — возмущаешься ты, но слова сбиваются, когда Чан наклоняется и касается губами твоей шеи, заставляя тебя вздрогнуть. — …и… настойчивая… — пытаешься закончить ты, уже не слишком уверенно. — Да, ты такая, — тихо подтверждает он, шепча слова тебе в кожу. — И даже больше. Я потом составлю длинный список. Но сейчас… Чан прав. Это может подождать. Всё на свете может подождать. Потому что сейчас вы вдвоём. *** Проходит несколько часов, прежде чем ты вообще вспоминаешь о телефоне. Когда ты наконец берёшь его в руки, оказывается, что Феликс уже ответил. Ликс: Нет. Нет, я думаю это шикарная идея ;)