Часть 11

Мира не могла избавиться от воспоминаний о лифте. Темнота, её паника и совершенно неожиданное спокойствие Минхо. Его тепло. Запах его дорогого одеколона. В её голове всё это смешалось в какой-то вихрь. В одну минуту он был расчётливым, гордым наследником, а в следующую — надёжной опорой в её ужасе. Это не имело никакого смысла, и это беспокоило её больше, чем она готова была признать. Весь следующий день она пыталась его избегать. Это было тщетным занятием в университете такого размера, особенно теперь, когда они были неразрывно связаны модным проектом. Но она старалась. Она ходила быстрее, ныряла в разные коридоры, даже подумывала о том, чтобы пойти по лестнице (что после инцидента в лифте казалось гораздо более безопасным, хоть и более утомительным вариантом). Она направлялась в библиотеку, полная решимости погрузиться в исследования, когда знакомый, раздражающий голос прорезал воздух. — Мира! Стой! Это был Феликс, бегущий, чтобы догнать её; его вечно веселое лицо было приятным зрелищем после внутренней суматохи. Джисон и Сынмин были в нескольких шагах позади него. — Привет, ребята, — сказала Мира, выдавив улыбку. — Ты в порядке? — спросил Джисон с искренним беспокойством. — Слышал о... ну... ситуации в лифте. Должно быть, это было довольно жутко. Мира просто пожала плечами, не желая об этом говорить. — Было... темно. — Минхо ведь тоже там застрял? — спросил Сынмин, слегка прищурившись, словно пытаясь сложить детали пазла. — И как он? Он обычно ненавидит всё, что идет не по графику. — Он был в порядке, — сказала Мира, стараясь звучать пренебрежительно. — Как статуя. Совершенно невозмутим. Наверное, уже рассчитал точную вероятность неисправности лифта и подготовился к ней. Феликс драматично ахнул. — Серьезно? Он даже не нажал на кнопку экстренной помощи в порыве ярости? Или не вызвал телохранителей через потолок? Мира невольно усмехнулась. — Нет. Он был... очень спокоен. Раздражающе спокоен. Он просто... помогал мне с дыханием. Она мгновенно пожалела о сказанном. Ей не хотелось, чтобы они знали о её моменте уязвимости или о его неожиданной мягкости. Джисон и Феликс обменялись взглядами, в которых явно читалось: «вот это поворот». — Минхо... помогал кому-то с дыханием? — медленно повторил Джисон, словно пробуя слова на вкус. — Мы говорим об одном и том же Минхо? Том самом, который скорее самопроизвольно воспламенится, чем проявит хоть одну эмоцию? — Это было просто... практично, — настаивала Мира, пытаясь преуменьшить значение. — Он логичен. Паника нелогична. Сынмин, однако, казалось, уже сопоставлял факты. — Он ведет себя... иначе рядом с тобой, Мира. Более интенсивно. Более... лично вовлеченно. С того самого обсуждения в классе. И особенно с тех пор, как он появился в твоем кафе. — А теперь ещё этот случай в лифте, — добавил Феликс с широко открытыми глазами. — Похоже, он пытается тебя разгадать. Или спровоцировать. Или, может быть... и то, и другое? Мира вздохнула. — Он просто пытается контролировать ситуацию. Он всегда так делает. Я просто очередная переменная в его идеальном маленьком мире. Но даже когда она это говорила, часть её задавалась вопросом: правда ли это на самом деле? То, как он держал её. Удивительно мягкий тон его голоса. Это чувствовалось... как нечто большее, чем просто контроль. Это чувствовалось как нечто совсем другое. О чем ей не хотелось думать. Тем временем Минхо находился в роскошном кабинете своего отца, просматривая еженедельные отчеты. Его отец, Ли Дон Ук, расспрашивал его о небольшом спаде в их секторе предметов роскоши. Минхо отвечал с обычной точностью, цитируя анализ рынка и стратегические корректировки. Но его мысли постоянно возвращались к тусклому, замкнутому пространству лифта. И к Мире. К её дрожащим рукам. К сырому, неприкрытому страху в её глазах. К тому, как она прижималась к нему. Он чувствовал, как её сердце бьется о его грудь. Её тихие, отчаянные всхлипы. И странный, неожиданный защитный инстинкт захлестнул его. Это была совершенно нелогичная, крайне нехарактерная для Минхо реакция. Он должен был быть отстраненным. Беспощадным. Он должен был быть тем, кто вызывает страх, а не облегчает его. Его отец внезапно хлопнул рукой по столу, заставив Минхо слегка вздрогнуть. — Минхо! Ты меня слушаешь? Это не детские игры! Наша доля рынка под угрозой! Минхо моргнул, возвращаясь к реальности. — Я слушаю, отец. И я занимаюсь этим вопросом. Нам нужно сосредоточиться на инновациях. А не просто на поддержании статус-кво. — Инновации, да, — проворчал его отец. — Но контролируемые инновации. Не... беспорядочные эксперименты. Я слышал, ты тратишь много времени на этот университетский дизайнерский проект. И с этой... студенткой-стипендиаткой. Его глаза сузились, появился знакомый взгляд подозрения. Минхо встретил его взгляд, не дрогнув. — У неё уникальное видение, отец. Чистый талант. Она могла бы стать ценным активом для будущих разработок «Lee Group». — Он придерживался своей тщательно выверенной корпоративной легенды. Его отец откинулся на спинку кресла, его взгляд был пронзительным. — «Чистый талант», который публично унизил «Lee Group» три года назад. Ты ведь помнишь это, Минхо? Конкурс «Будущее текстиля»? Разум Минхо перенесся назад. Флешбэк: три года назад Воздух в большом выставочном зале был пропитан нервной энергией и приглушенным шепотом модной элиты. Минхо, восемнадцатилетний, стоял рядом с отцом — воплощение уверенности и самообладания. Их заявка на конкурс «Будущее текстиля» была шедевром корпоративной точности: гладкая минималистичная коллекция из ультрасовременных синтетических тканей, разработанных в лабораториях «Lee Group» их самым прославленным молодым протеже. Ожидалось, что они победят. Это был предрешенный исход. «Lee Group» всегда побеждала. Минхо лично курировал части процесса проектирования, следя за тем, чтобы каждый стежок был идеальным, каждая линия — безупречной. Он чувствовал груз наследия своей семьи, непоколебимое ожидание победы. Затем последовало объявление финального раунда. И неожиданное появление финалистки-аутсайдера: Пэк Мира. Минхо никогда о ней не слышал. Она была никем, студенткой провинциального профессионального училища. Её работа была... странной. Дикой. Совсем не похожей на отполированные, коммерчески жизнеспособные проекты, которые обычно доминировали на конкурсе. Её коллекция называлась «Корни и крылья». Это был деконструированный, почти авангардный взгляд на традиционную корейскую народную одежду, выполненный полностью из натурального сырья — окрашенного вручную хлопка, плетеной соломы и даже переработанных рыболовных сетей. Цвета были землистыми, яркими, почти живыми. Силуэты были плавными, сказочными, полностью отвергающими резкие современные линии, которые были в моде. И модели вместо того, чтобы идти жесткой профессиональной походкой, почти танцевали; их движения были текучими и свободными, словно у самой одежды была душа. Минхо наблюдал, его челюсть медленно сжималась. Это было... неотесанно. Нестандартно. Совершенно не похоже на то, что когда-либо могла создать «Lee Group». Но это было также неоспоримо мощно. Это резонировало. В этом была грубая эмоциональная честность, которой не хватало гладким, идеальным проектам его собственной семьи. Судьи, обычно стоические и непреклонные, оживленно перешептывались. Даже на лице его отца, Ли Дон Ука, появилось слабое, почти незаметное хмурое выражение. Затем наступил момент истины. Объявление победителя. — И победителем конкурса «Будущее текстиля» в этом году становится... Пэк Мира с её коллекцией «Корни и крылья»! Шокированный вздох пронесся по залу. Минхо почувствовал холодный, сильный удар под дых. Он уставился на сцену, на маленькую скромную девушку с яркими, вызывающими глазами, которая держала свой трофей с удивленной, почти растерянной улыбкой. Она выглядела совершенно неуместно среди этого блеска и гламура, как дикий цветок, распустившийся в тщательно ухоженном саду. Публичное унижение. Вот чем это было. Для него. Для «Lee Group». Их безупречный рекорд, их тщательно выстроенный имидж непогрешимого доминирования был разрушен какой-то выскочкой с необработанным хлопком и переделанными рыболовными сетями. Лицо его отца было маской яростного разочарования. Он ничего не сказал Минхо тогда. Но безмолвная, жгучая напряженность взгляда его отца, невысказанное послание «ты позволил этому случиться», глубоко врезалось в сознание Минхо. Той ночью Минхо пошел в выставочный зал один. Он нашел коллекцию Миры, все еще выставленную на манекенах. Он провел рукой по грубому, сотканному вручную хлопку, изучая замысловатую, почти детскую строчку. Она была несовершенной. С изъянами. Но в ней была душа. У неё была история. То, чего не хватало проектам его собственной семьи, при всём их совершенстве. И он осознал с леденящей ясностью, что это была не просто потеря. Это был вызов. Фундаментальный вопрос, поставленный перед всем его миром. Как могло нечто столь неотесанное, столь совершенно неотполированное достичь такого глубокого успеха по сравнению с безупречными, стратегически совершенными творениями его семьи? Ему нужно было понять это. Ему нужно было понять её. В тот день началась одержимость. Не просто ради того, чтобы вернуть победу, но чтобы препарировать саму суть её таланта. Чтобы понять ту «непредвиденную переменную», которой была Пэк Мира. Конец флешбэка Минхо вернулся в настоящее, суровое лицо отца заполнило его взор. — Да, отец. Я помню тот конкурс. Отчетливо. — Память всё ещё жгла, словно холодный уголёк в животе. Дело было не просто в победе. Речь шла о понимании аномалии. А теперь — об обладании ею. — И ты считаешь, что этот «сырой талант» стоит того... отвлечения? — спросил его отец, в голосе которого слышался скептицизм. — Слухи в кампусе определенно отвлекают. Небольшой позор для университета, учитывая твою вовлеченность. Минхо встретил взгляд отца. — Это стратегическая инвестиция, отец. Её потенциал, если его направить, мог бы переопределить наше подразделение роскоши. А «слухи» — это просто внешний шум. Они не влияют на основную цель. Его отец долго смотрел на него, затем медленно кивнул. — Очень хорошо. Но убедись, что эта «инвестиция» принесет ощутимые результаты, Минхо. Я ожидаю увидеть... значительный прогресс в этом университетском проекте. Что-то, что действительно отражает стандарты совершенства «Lee Group». — Так и будет, отец, — пообещал Минхо спокойным голосом. — Обязательно будет. Он вышел из кабинета отца, тяжесть того прошлого поражения, того публичного унижения снова легла на его плечи. Это было корнем его «одержимости», да. Не просто победить, но понять, как он проиграл. И теперь, наконец, неоспоримо утвердить свой контроль. Он достал телефон. Ему нужно было снова проверить университетские форумы. Просто чтобы убедиться, что то небольшое анонимное сообщение, которое он отправил профессору Чхве, действительно повлияло на пересуды. Он увидел уведомление от администрации университета — строго сформулированное заявление, осуждающее преследование и беспочвенные слухи. Самые ядовитые ветки обсуждений были удалены. Слабое чувство удовлетворения охватило его. Он делал это не для неё. Он делал это, чтобы сохранить контроль. Чтобы убедиться, что его актив может работать оптимально без лишнего внешнего шума. Он просто очищал поле боя от неважных отвлекающих факторов. Он прошел мимо большой, застекленной витрины с прошлыми достижениями «Lee Group» в главном вестибюле. Его взгляд задержался на голографической проекции их работы на конкурсе «Будущее текстиля» трехлетней давности. Такой гладкой. Такой идеальной. Такой... стерильной. А потом он подумал о «Корнях и крыльях» Миры. Неотполированных. Несовершенных. Но ярких. Живых. Он чувствовал, как её сердце билось о его грудь в лифте. Её маленькое уязвимое тело, прижимающееся к нему. То, как дрожали её руки. И на мимолетное мгновение он увидел нечто большее, чем «переменную» или «актив». Он увидел напуганную девушку, совершенно человечную, совершенно настоящую. Та мимолетная, неожиданная связь в темноте. Это была новая, непредвиденная переменная в его тщательно просчитанном плане. И впервые Минхо почувствовал пугающую неуверенность в том, кто на самом деле контролирует игру. Его первоначальным намерением было взять реванш за прошлое поражение, утвердить свое превосходство. Но эхо того поражения в сочетании со странной интимностью инцидента в лифте создавало новую, гораздо более сложную динамику. И его «одержимость» Мирой медленно, незаметно превращалась в нечто гораздо более опасное и, несомненно, более темное, чем простая гордость. Он падал — не из-за идеи победы, а из-за девушки, которая осмелилась заставить его чувствовать.