Часть 30

Интенсивный адреналин от событий дня все еще пульсировал под его безупречно сшитым костюмом — удовлетворяющий, глубокий гул абсолютной власти. Формально и неоспоримо он был самым молодым генеральным директором в элитном бизнес-сообществе Кореи. Он сокрушил своих врагов с хирургической точностью. Он защитил свое наследие от любых посягательств. И сделал он все это своим уникальным, сложным и совершенно запутанным способом — для себя и для той хаотичной, блестящей женщины, которая теперь безвозвратно заняла центральное, пульсирующее место в его идеально упорядоченной вселенной. Теперь она была фундаментальной частью его замысла. Дверь в его кабинет мягко звякнула — неброский, мелодичный звук, а затем открылась с тихим, почти благовейным вздохом. Вошла Мирэ, выглядя точно так же, как на сцене: от нее все еще исходила та яростная, неоспоримая гордость в ее великолепном королевском золотом платье. Сразу после пресс-конференции ее умчали на серию эксклюзивных, громких интервью — вихрь вспышек, затаивших дыхание вопросов и шепота обожания. Она выглядела совершенно измотанной, но в то же время воодушевленной, ее глаза все еще искрились ярким послевкусием триумфа, словно у королевы-воительницы после тяжелой битвы. — Наконец-то, — вздохнула Мирэ, убирая со лба непослушную прядь усталым, но довольным жестом; на ее губах играла искренняя улыбка. — Клянусь, если еще хоть один репортер спросит, тайно ли я с тобой встречаюсь, я, наверное, закричу. Или просто, знаешь, подтвержу это ради чистого хаоса и буду смотреть, как их головы взрываются в прямом эфире. Она прошла вглубь огромного роскошного пространства, обводя взглядом панораму, любуясь мерцающим безбрежным городом, раскинувшимся далеко внизу. — Кстати, это место просто нелепое. Ты реально здесь живешь? Или это просто твое логово злодея, где ты замышляешь мировое господство и придумываешь новые способы запугивания людей? Минхо позволил слабой, почти незаметной ухмылке коснуться его губ — едва уловимый изгиб, который для него был практически полноценной улыбкой во весь рот. — Оно служит своей цели. Стратегической цели. Что касается свиданий... СМИ делают свои собственные предположения. Часто это... полезно для стратегического пиара. Это держит их в достаточном отвлечении от моих истинных намерений. Он наблюдал за ней немигающим взглядом; в его темных глазах горел собственнический, почти голодный блеск. В этом платье она выглядела великолепно, сияя, словно богиня, отлитая из жидкого золота. Это был его цвет. Его выбор. Его триумф, изысканно воплощенный в ней, отражающий его власть обратно ему самому. Мирэ отвернулась от окна, выражение ее лица изменилось; легкая игра света подчеркнула интеллектуальный блеск в ее глазах. В ее взгляде промелькнуло более глубокое понимание, острая интуитивная догадка. — Знаешь, это был не просто пиар, Минхо. Не совсем. Тебе не нужно было выводить меня туда. Тебе не нужно было представлять меня вот так, с таким... достоинством. Ты мог бы просто... объявить о проекте позже, отдельно. Ты мог бы легко избежать связи меня со всей твоей драмой, всеми твоими грязными публичными битвами. Ты ведь мастер в этом — избегать грязных вещей. Ее голос был тихим, едва громче шепота, но в нем звучал спокойный, непреклонный вызов — едва уловимое требование жестокой, неприкрытой честности. — Зачем ты это сделал? На самом деле? Помимо «стратегической необходимости»? Минхо медленно отхлебнул из бокала, янтарная жидкость блеснула, его взгляд оставался непоколебимым, когда он встретился с ней глазами. Он долго держал паузу, позволяя тишине растянуться, чтобы весь вес ее вопроса осел в комнате. — Стратегическая необходимость. Публичное подтверждение проекта «Silent Power». Это задействует твою... уникальную привлекательность. Твою историю. Это придает... человеческий элемент и возможность сопереживания иначе неумолимому ребрендингу Lee Group. Это создает эмоциональную связь с потребительской базой. Он перечислял холодные, сухие факты, логические обоснования, словно идеально запрограммированный робот. Но даже произнося это, он знал, что это лишь полуправда. Измеримые, поддающиеся количественной оценке причины. Но не те — скрытые и нелогичные. Мирэ усмехнулась — тихий, сухой звук — и сделала шаг к нему, игриво сузив глаза, призывая его сбросить маску. — Ой, пожалуйста. Не корми меня этим корпоративным жаргоном, Минхо Ли. Не сейчас. Не после... всего. Мы оба знаем, что это было нечто большее, чем просто «стратегическая необходимость». Ты публично защитил меня. Ты заткнул все эти глупые, беспочвенные слухи, которые крутились по кампусу. Ты сделал невозможным для кого-либо — для кого угодно — когда-либо снова отмахнуться от меня или от проекта. Ты стоял там, Мистер Холодный-и-Расчетливый, Мистер Эмоции-Неэффективны, и сказал всему миру, что я важна. Что мы важны. По крайней мере, в каком-то странном, минховском, совершенно пугающем смысле. Она осторожно ткнула его в руку, и это дерзкое тепло ее прикосновения прошило его током. — Признай это, Минхо. Хотя бы на секунду. Ты на самом деле... хотел, чтобы я была там. Рядом с тобой. Минхо долго молчал, его взгляд был напряженным, пронзительным, словно он пытался препарировать сами ее мысли, выудить крупицу истины из ее вызывающих слов. Он тщательно обдумывал ответ, подбирая слова с точностью хирурга, делающего критический надрез. Он должен был дать ей достаточно. Но не слишком много. Не все. Не те части, которые он сам все еще не мог логически классифицировать. — Твое присутствие обеспечило... ощутимое, неоспоримое дополнительное воздействие. Уникальный, захватывающий визуал. Твое... сияние было крайне эффективным в привлечении и удержании внимания публики. Стратегически верное использование... человеческого капитала. Затем он замолчал, издав почти незаметный вздох — едва уловимый выдох, редкую, крошечную уступку чему-то похожему на честность, и добавил тихим, грубым шепотом, лишенным его привычного самообладания: — И это было... целесообразно. Необходимо. Чтобы официально признать твой... критический вклад. Чтобы безвозвратно гарантировать, что твоя позиция... защищена. Выше всяких упреков. Вне досягаемости любых будущих... беспочвенных, злонамеренных выдумок или внутренних угроз. Мирэ смотрела на него, ее глаза слегка расширились, пока она впитывала его слова, анализируя тончайшие нюансы. Его слова все еще были тщательно завуалированы его обычным логичным, отстраненным, совершенно «минховским» языком, но подспудный смысл был неоспоримо ясен. Он сделал это, чтобы защитить ее. Чтобы возвысить ее. Чтобы заклеймить ее своим одобрением, своим правом собственности перед всем миром, сделав ее неприкасаемой. Это был темный, собственнический жест, холодная декларация прав, но, учитывая то, кем он был и в каком мире жил, это казалось странным, пугающим и неоспоримо нежным. Искаженная форма преданности. — Так ты... сделал это для меня? — снова прошептала Мирэ; вопрос был наполнен странной смесью недоверия и трепетной, опасной надежды. Минхо встретился с ней взглядом, и на этот раз не было ни притворства, ни уклонения, ни расчетливых маневров. В его глазах, обычно холодных и нечитаемых, таилась глубина неистового собственничества — темная, поглощающая интенсивность, от которой у нее перехватило дыхание; первобытный голод, который она видела лишь в мимолетные, неосторожные моменты. — Ты... критический компонент моего видения. Моей стратегии. Моих... владений. Он сделал шаг ближе, медленно, намеренно вторгаясь в ее личное пространство; его внушительное присутствие внезапно стало подавляющим, заполняя все ее чувства. — Я не допускаю уязвимостей в своих конструкциях. А ты... Госпожа Пэк... теперь неразрывно связана с моим замыслом. С моей империей. С моей судьбой. Он протянул руку и осторожно, бережно, по-собственнически коснулся ее щеки. Его большой палец провел по ее коже — легкое, как перышко, прикосновение, которое послало каскад электрических мурашек по ее телу, расходящихся волнами от места контакта. — Мир видит тебя. Знает тебя. Ценит тебя. Потому что я решил поставить тебя там. Рядом со мной. Публично. Беспрекословно. Его голос был низким, рокочущим шепотом, интимным в безбрежном, безмолвном величии пентхауса. — Теперь ты на виду. Под защитой. Неприкосновенна. Потому что ты — моя, и я тебя защищаю. Мое право на тебя абсолютно. Мирэ почувствовала, как по телу прошла глубокая дрожь. Его слова, его прикосновение, его леденящее, неоспоримое собственничество — это было все то, против чего она инстинктивно боролась, все то, что определяло темную, опасную притягательность Ли Минхо. Но в этот момент, высоко над мерцающим, раскинувшимся городом, в окружении материальных доказательств его абсолютной власти, это казалось не клеткой, а пугающим, волнующим объятием. Он не просто хотел, чтобы она была рядом; он хотел, чтобы она была интегрирована в само его существо, в его империю, стала частью его души. — Минхо, — выдохнула Мирэ, ее голос был едва слышен, как тонкая нить на фоне его откровенного признания, ее глаза встретились с его глазами. Имя на ее губах прозвучало как мольба, как вопрос, как прерывистая, абсолютно беззащитная капитуляция перед опасным притяжением между ними. Он наклонился, его взгляд опустился к ее губам — хищный голод в его глазах заставил ее вздрогнуть от острого, первобытного осознания. — Ты говорила о наследии своей матери, — пробормотал Минхо низким, хриплым голосом, совершенно лишенным его обычной отполированной выдержки — трещина в его идеальном фасаде. — О создании чего-то постоянного. Чего-то прекрасного. Чего-то, что длится вечно. Чего-то, что превосходит мимолетное существование. Его пальцы почти незаметно сжались на ее щеке, удерживая ее в плену, но при этом оставаясь неоспоримо нежными. — Это, — он неопределенно указал на раскинувшийся, сверкающий город за окном, на огромную, могущественную империю, которой он теперь командовал, — это постоянно. Это длится вечно. Это прекрасно по-своему. И это наше. Он наклонился еще ближе, их дыхание смешалось — теплое и прерывистое; резкий, чистый аромат его дорогого одеколона и едва уловимая нотка амбры от его забытого напитка окутали ее, затягивая глубже в его орбиту. Его глаза удерживали ее, требуя ее абсолютного внимания, ее полного понимания, ее окончательного, безоговорочного принятия. Он просил обо всем. Он забирал все. — Ты не просто принадлежишь этому миру. Минхо произнес это низким, собственническим шепотом, который коснулся ее губ — темное, шелковое обещание. Он приподнял ее подбородок, заставляя встретиться с его непоколебимым взглядом. — Ты владеешь им вместе со мной.