Пролог

      ***

Ночной Токио спал беспокойным сном умирающего — тяжело, прерывисто, ворочаясь с боку на бок и вздрагивая от собственных кошмаров. Сквозь мутное стекло витрины, за которым прятался от мира маленький цветочный магазин, проплывали редкие прохожие — тени, растворявшиеся в желтоватом свете фонарей, разгонявших сумрак ровно настолько, чтобы не дать городу провалиться в кромешную черноту. Где-то вдалеке, за путаницей узких улиц и переулков, натужно гудел поезд, увозящий последних полуночников в спальные районы. А здесь, у старой станции, граничащей с Сибуей, время текло иначе — вязко, тягуче, словно сироп, оставленный на дне давно опустевшей чашки кофе. Она поднялась, разминая затекшую спину, и машинально провела пальцами по рабочему фартуку, испачканному землей и соком стеблей. На груди тускло блеснула старинная брошь — камелия из потемневшего серебра, единственное яркое пятно в этом царстве полутонов. Неоновая вывеска над входом мерцала розоватым светом, высвечивая название: «Ёдзаки». Название казалось странным, но в нем чудилось что-то особенное, ведь цветы, распускающиеся в темноте, живут только для тех, кто не спит в час, когда порядочные люди видят десятый сон. Часы при входе показывали половину второго. В этот час, лучше всего заметно, как город меняет свои краски. Пропадала дневная суета, стихали голоса, и наружу выползало то, что обычно пряталось по углам, — одиночество, тоска, смутные желания и сожаления, густые, как смог, нависающий над перекрестками. Именно в это время в магазин заходили странные люди. Например, таксисты, покупавшие за тысячу иен жалкий букет, чтобы загладить вину перед женой, которую не видели трое суток. Офисные работники во влажных от пота рубашках, сбивавшие запах перегара резким ароматом купленных лилий. Иногда — женщины с заплаканными глазами, бравшие белые розы, чтобы отнести их на могилы, где покоилось люди, оставившие после себя лишь разбитые надежды. Цубаки никого не судила. Принимала их боль, как принимала запах увядания, неизбежно сопровождающий любую красоту. Дверной колокольчик звякнул — тихо, почти робко, словно спрашивая разрешения войти. На пороге стояла девушка. Совсем юная, лет шестнадцати-семнадцати, в школьной форме, измятой и немного влажной из-за ночного тумана. Темные волосы растрепаны, а под глазами виднеются синеватые тени, выдающие бессонницу. Она мялась у входа, теребя лямку сумки, и смотрела на цветы так, словно видела их впервые в жизни. Цубаки ждала. — Простите, — выдохнула девушка наконец, делая шаг вперед. — Я понимаю, что поздно, но мне очень нужно. Вы не могли бы... Она запнулась, подошла к стеллажу с розами и замерла, разглядывая их с выражением мучительной нерешительности. — Для какого случая? — спросила несколько перебив клиентку работница этой лавки, подходя ближе. Голос ее звучал ровно, без навязчивой участливости, которую так не любили те, кто приходил за цветами в столь поздний час. — Не знаю, — честно, едва слышно прошептала девушка, — Я.. поссорилась с мамой и убежала из дома. А теперь хочу вернуться обратно, но просто так с пустыми руками не могу. Надо что-то купить. Цветы. Она любит цветы. — Что насчёт красных роз? — предложила Цубаки, касаясь бархатистых лепестков. — Олицетворение страсти, примирения, любви. — Нет, — покачала головой девушка. — Они не подойдут. Мы... мы никогда не говорим о любви. Для нас это слишком неестественно. Девушка понимающе кивнула. Она знала семьи, где слова «люблю» —табу. Их боятся больше, чем проклятий. — Тогда фиалки, — сказала она после недолгой паузы, доставая с нижней полки скромный горшочек с лиловыми цветами. — Скромность, тайная привязанность, надежда. Их не нужно дарить «громко». Можно просто поставить на кухонный стол, как будто так и было. Школьница посмотрела на фиалки, и в ее глазах медленно появился луч света. — Да, — сказала она, выдохнув. — Думаю эти в самый раз. Она купила фиалки, долго благодарила и ушла, унося в ладонях маленький горшочек, бережно прижимая его к груди. Дверь за ней закрылась, а колокольчик прощально звякнул. В магазине снова стало тихо. Цубаки вернулась к витрине, поправила хризантемы, стряхнула невидимую пыль с подоконника. За стеклом, в оранжевом свете фонаря, кружились мотыльки — белые, почти прозрачные, обреченные сгореть на рассвете. Дверной колокольчик прозвучал снова. Вошел мужчина. На вид лет сорока, в рабочей одежде, пропахшей бензином и маслом. Наверняка из автомастерской напротив, той самой, где днем вечно гремят инструментами и слушают старое радио. Она видела его раньше — он иногда заходил в обеденное время и покупал гвоздики для жены, всегда одни и те же, красные, шесть штук. — Опять? — спросила, уже доставая гвоздики. — Опять, — вздохнул он, потирая шею слегка испачканной рукой. — Забыл, что вчера была годовщина свадьбы. Пятнадцать лет. Она напекла пирогов, купила свечи... а я пришел в два ночи, пьяный в стельку. Друзья затащили отметить, понимаешь.. Он говорил, и она слушала, принимая его вину, одновременно упаковывая гвоздики. — Скажи ей, — посоветовала Цубаки, заворачивая букет в плотную бумагу. — Что ты забыл. Что ты сожалеешь, и что гвоздики — это не просто цветы, а безмолвное напоминание: «я помню, как всё начиналось». — Она не поверит, — покачал головой мужчина. — Поверит, — сказала девушка, встречая его взгляд. — Жены верят, когда хотят верить. Просто дай ей повод. Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом, затем все же кивнул, расплатился и ушел, унося гвоздики и, кажется, чуть больше надежды, чем принес. Цубаки осталась одна. Она подошла к окну, прислонилась лбом к прохладному стеклу. За ним, за спящими домами и редкими машинами, лежал огромный город, полный чужих жизней, чужих трагедий или же чужих радостей. И где-то там, в этом городе, тоже были люди, которые искали слова, чтобы сказать о любви, о боли, о прощении. Она улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ. Цубаки думала, что в этом, наверное, и есть её предназначение. Не просто продавать цветы. А быть тем самым проводником, дарующим луч надежды, когда мир рухнушился на глазах. Часы пробили три часа. Где-то вдалеке взревел мотор — мощный, нетерпеливый, совсем не похожий на дребезжание такси или грузовиков. Она машинально повернула голову на звук, но машина — тёмная, с тонированными стеклами — уже скрылась за поворотом, оставив после себя лишь облако выхлопных газов, медленно тающее в свете фонарей. Цубаки проводила её взглядом и вернулась к цветам. Тогда не зная, что совсем скоро в её дверях появится ночной гость, вошедший в её жизнь так же внезапно, как врывается в тишину первый удар молнии перед грозой, перевернет всё, что она знала о себе, о любви и о том, какие цветы покупают те, чьи руки запачканы не землей, а кровью. Но это будет потом. А пока ночной Токио ощущался беспокойно, а девушка в фартуке, перепачканном землей, раскладывала цветы и слушала тишину, наполненную дыханием города.