Глава 1: «Когда город просыпается»

***

Утро выползало из-за крыш медленно, неохотно, растекаясь по улицам Токио серебристо‑розовой дымкой. Узкие переулки, ещё хранящие ночную прохладу, постепенно наполнялись приглушённым гулом просыпающегося города. Цубаки Като-Уайт стояла на пороге «Ёдзаки», привалившись плечом к дверному косяку. Воздух пах мокрым асфальтом, выхлопными газами и совсем слабо, едва уловимо — утренней росой. Её взгляд скользил по знакомым очертаниям: выцветшая вывеска с иероглифами, слегка поехавшая деревянная стойка у входа, горшок с небольшим бонсаем, занимающий пространство вдоль стены — всё это за последний год стало привычным видом для неё. Она любила этот час. Любила эту пограничную полосу между ночью и днем, когда город еще не проснулся, но уже не спит, когда можно стоять вот так, ни о чем не думая, и просто дышать. Её длинные, мягкие, на вид приятного теплого оттенка волосы, доставшиеся от матери англичанки, — мягко спадали на плечи. Некоторые блондинистые пряди причёски выбивались, придавая облику лёгкую небрежность и естественность. Часть волос собрана в небольшой свободный пучок на затылке, что подчёркивает изящность шеи и линии лица. Её карие глаза, очевидное наследие отца-японца, с лёгким восточным разрезом, обрамлены длинными и густыми и ресницами, подчеркивающие выразительность глаз. А на светлой коже с нежным розоватым подтоном, почти на середине щечки, едва заметно виднелась небольшая родинка. Цубаки зевнула, прикрывая рот ладонью, и машинально поправила сползающую с плеча лямку майки, выглядывающую из-под облегающей кофты с открытыми плечами. Джинсы-клеш, насыщенного темно-синего оттенка, скрывали простые кеды. В Японии, где девушки ее возраста предпочитали аккуратные юбки, пастельные тона и униформенную опрятность, она выглядела словно чужой. Своей среди чужих, чужой среди своих. Впрочем, она привыкла. Время на часах показывало без пяти шесть. Скоро придет Сатору-сан. Молчаливый, вечно хмурый с утра, но неизменно пунктуальный, как сама смерть, — так шутила Сатико-сан, хотя Цубаки не находила в этой шутке ничего смешного. Он примет смену, кивнет коротко, бросит пару слов о погоде и она сможет уйти наверх, в свою маленькую комнату. Там ее ждал футон — продавленный, но удивительно уютный, и тишина, в которую можно провалиться, как в теплую воду. Она уже шагнула обратно в магазин, когда краем глаза заметила на другой стороне улицы тёмный силуэт. Машина стояла в тени на другой стороне улицы, приткнувшись между грузовиком и мотоциклом, — старая Toyota Crown, темно-синяя, почти черная в предрассветных сумерках. Таких машин тысячи по всему Токио. Ничего особенного. Но Цубаки почему-то задержала взгляд. Всего на секунду. Показалось, что в машине кто-то есть. Или не показалось? Она отряхнула руки, о рабочий фартук, но силуэт за тонированным стеклом никак не двигался. Может, просто отблеск фонаря. Думает, показалось. Цубаки отвернулась и вошла в магазин. Чего только не увидишь в районе, граничащем с Сибуей, где ночная жизнь никогда не заканчивается по-настоящему, а просто перетекает в утреннюю, меняя декорации и действующих лиц. Она вернулась в магазин, включила свет в подсобке, собрала вещи — слегка потрепанную сумку, в которую помещался скромный набор нужных ей вещей базовой необходимости, продолговатый, уже пустой термос из-под чая и начатую неделю назад и так и не продвинувшуюся дальше двадцатой страницы книгу «Кухня» Бананы Ёсимото. Оставалось только дождаться сменщика. Сатору-сан не пришел. Пятнадцать минут седьмого. Половина седьмого. Без четверти семь. Като смотрела на дверь, за которой уже вовсю разгоралось утро, и чувствовала, как внутри поднимается глухое, липкое беспокойство. Сатору-сан опаздывал. Но Сатору-сан никогда не опаздывал. За год ее работы в «Ёдзаки» он не опоздал ни разу. Даже в тот день, когда у него поднялся жар и Сатико-сан умоляла его остаться в постели, он пришел. Ровно в шесть. С красноватыми от температуры глазами, осипшим голосом, но пришел. А сегодня — нет. Она подошла к радиотелефону. Sanyo CLT-75KM-2 стоял на краю прилавка, рядом с кассой, и казался реликтом прошлой эпохи среди свежих цветов и современных ценников. Цубаки замерла прямо перед ним, не смея что-либо делать. Звонить ли? А если что-то случилось? Вдруг он просто забыл завести будильник и продолжает мирно спать, лёжа на теплом футоне? Если она разбудит его из-за собственной глупой тревоги, он ведь взрослый человек, уже преклонного возраста как-никак. Сатору-сан не из тех, кто любит, когда его беспокоят по пустякам. Мысленно порассуждав, она решила подождать еще полчаса: утром поток клиентов обычно невелик, а порой и вовсе отсутствует Это время тянулось будто бы вечность. Цубаки перебрала все цветы — те, что уже начали увядать, отложила для компоста, остальные ещё раз полила, хотя делала это всего два часа назад. Протерла пыль с витрины, но та и так блестела. Пересчитала выручку — три раза подряд, хотя уже после второго раза убедилась в точности суммы до последней йены. Мысли её то и дело ускользали в прошлое. Так бывало всегда, когда она оставалась одна в тишине — память поднималась со дна, как ил, потревоженный неосторожным движением. Япония встретила её серым ноябрьским небом и холодным ветром, столь подходящими её душевному состоянию. Семилетняя девочка, говорившая по-английски лучше, чем по-японски, сжимала в руке плюшевого кролика и смотрела в окно такси на бесконечные ряды домов, тянущиеся вдоль пустых трасс. Рядом сидела бабушка Като — суровая женщина с руками, пахнущими землей и луком, — и молчала. Они приехали в маленький дом с огородом, где пахло деревом и старостью. Бабушка показала ей угол в гостиной, где лежал футон, и сказала: «Здесь будешь спать». В первые месяцы Ханако вообще мало говорила. Кормила, одевала, следила, чтобы девочка не замёрзла, но почти не разговаривала, словно чего-то боялась. Школа должна была начаться только в апреле, а пока была лишь зима, тишина и старик, который иногда улыбался и гладил её по голове. Дедушка Такеши был другим. Он садился рядом, показывал картинки в старых журналах, произносил слова медленно и терпеливо. «Нэко», — говорил он, тыкая в кота на одной из фотографий. «Нэко», — повторяла за ним Цубаки, а он в ответ легонечко, едва касаясь, подглаживал её по голове. Като Такеши умер, когда ей было двенадцать. Рак. Быстро, за полгода. В больнице он еще улыбался, но улыбка выходила кривой, чужой, и Цубаки понимала — дедушка уходит, постепенно покидает её. После его смерти в доме стало еще тише. Бабушка словно окаменела, замкнулась в своей суровой скорби, и Цубаки поняла: она должна выживать сама. Позже, она пошла в школу и в её жизни появился кружок икебаны. Цветы, которые она так долго ненавидела, вдруг заговорили с ней на языке, понятном без слов. Но это было позднее, ну а пока — только тишина, холод и маленький домик на окраине Сайтамы. Цубаки тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Часы показывали полвосьмого, а Сатору-сан так и не пришел. Без двадцати восемь она окончательно сдалась и набрала номер. Гудки тянулись бесконечно долго, и с каждым гудком сердце Цубаки проваливалось все ниже, в холодную, темную яму, откуда уже не было слышно эха. Трубку взяла Сатико. — Алло? — выдохнула она в трубку. Ее голос — обычно звонкий и всегда приветливый, звучал тускло и безжизненно. — Сатико-сан? — Като нахмурилась. — Это Цубаки. Сатору-сан не пришел на смену. У него всё в порядке? Тишина. Длинная, тяжелая, наполненная чем-то, от чего у неё похолодело внутри. —Сатико-сан? —Цубаки-тян… — выдохнула женщина, и по одному этому выдоху стало ясно: не в порядке. — Прости, мне стоило позвонить тебе раньше, но я всю ночь в больнице, голова совсем не функционирует. Сатору. его сбила машина. Цубаки молчала. Слова падали в нее, как камни в воду, расходясь кругами, но до дна не долетали. — Вчера вечером, —продолжала Сатико, запинаясь. — Он шел домой из магазина. Переходил дорогу и…водитель скрылся. Полиция сказала, что камер там нет. Искать бесполезно. Девушка почувствовала, как внутри закипает что-то темное, горячее. Скрылся. Конечно, скрылся. В этом городе всегда так — сбили и скрылись, бьют и убегают, убивают и исчезают в ночи. Ничего не меняется. Всё как тогда, в Лондоне с мамой. — Он.? — она не договорила. — Жив, — быстро сказала Сатико, услышав паузу. — Жив, слава Ками-сама. Сломал ногу и обнаружили трещину в двух ребрах. Врачи говорят, месяца два в гипсе, потом восстанавливаться. Но жить будет. — она всхлипнула.— Прости ещё раз, что не позвонила сразу. Я сама не своя… Цубаки слушала и смотрела в окно, за которым яркое, уже совсем не утреннее солнце заливало улицу беспощадным светом. Мимо прошла женщина с коляской, остановилась у витрины, залюбовалась розами, улыбнулась чему-то своему и пошла дальше. Мир продолжал жить. А Сатору-сан лежал в больнице со сломанными костями. — Я приеду, — сказала она. — Только скажите какая больница. — Не надо, — Сатико вздохнула. — Тебе работать надо. Магазин… он теперь на тебе, Цубаки-тян. Я не смогу, мне нужно быть с ним. Ты ведь справишься? Цубаки прикрыла глаза. Она не готовилась к этому. Её спокойно можно было назвать ночным сторожем, тенью, скользящей между стеллажами в часы, когда город спит. Дневная смена — это совсем другое. Это большое количество людей, это заказы, это доставки, это разговоры, улыбки, терпение, которого у нее никогда не было в избытке. Но выбора не было. — Справлюсь, — услышала она собственный голос. — Конечно, справлюсь. — Ты моя умница, — тепло выдохнула Сатико. — Я знаю, что у тебя всё получится и всё будет в порядке. Я позвоню вечером. Если вдруг что-то понадобится. — Я поняла, — сказала она ровно. — Берегите его. Блондинка положила трубку и долго стояла у телефона, глядя на свои руки — аккуратный маникюр, испачканный землей, со свежими, уже привычными царапинами от шипов роз. Руки, которые теперь должны были удержать на себе целый магазин. Она подошла к витрине и прикоснулась лбом к прохладному стеклу — так же, как делала это сотни раз, когда город за окном засыпал. Но сейчас за окном была не ночь, а наступал день — яркий, шумный, да и к тому же требовательный. И вдруг пришло резкое осознание: её ночные смены кончились. По крайней мере, на время. Она жила в промежутке между закатом и рассветом, сном и явью. Теперь нужно будет просыпаться, не когда город затихает, а вместе с ним. Дышать в одном ритме с этим шумным, бесконечным потоком людей, машин, голосов. Колокольчик над дверью звякнул — резко, нетерпеливо, рассекая пелену её размышлений. Цубаки вздрогнула и обернулась. На пороге стояла девушка. Яркая, как вспышка фотоаппарата в темной комнате, но при этом — странно гармоничная. У неё длинные, струящиеся волосы, собранные в высокий хвост, выполненные в сплит-технике: плавный переход между оттенками. Начиная с левой стороны — шоколадные пряди, переходящие к более светлым оттенкам блонда — с правой. Большие карие глаза, украшенные макияжем, смотрели чуть отстраненно, будто она одновременно была здесь и где-то ещё, погружённая в свои мысли. Лёгкий румянец на щеках и аккуратно подчёркнутые губы добавляли образу её живости. А на правой щеке, прямо под глазом — маленькая родинка. Она была одета странно. Её одежда — это гармоничное сочетание классики и гяру-эстетики. Светлая блуза с воротником, поверх которой был накинут свободный бежевый жакет. Удобные слегка расклешенные брюки пастельного оттенка — не сковывают движения, но выглядят женственно, закрепленные поясом с выразительным цветочным принтом, затянутым чуть выше талии. На ногах, всё с тем же рисунком, надеты белые кроссовки на мягкой, устойчивой подошве. На её плече висела небольшая сумочка, сделанная из текстиля с легкий блеском. А образ завершали украшения: несколько тонких цепочек с небольшими подвесками в виде цветков сакуры, изящные серьги-кольца и тонкий браслет. Быстро рассмотрев образ вошедшей, Цубаки просто удивленно моргнула. — Ого… — проговорила, выдохнув. — Ты такая, такая… необычная. — Я Миюки! — выпалила девушка, буквально влетев в магазин. — Номура Миюки! Сатико-сан сказала, что вам нужна помощь, ведь ты тут одна бедненькая ночами работаешь. Я раньше работала в цветочном, хотя это было давно, но руки-то всё помнят. Наверное. А ты, вроде, Цубаки-тян? Выглядишь прям как куколка, правда, очень уставшей. Ты спала вообще? Ты ела? У тебя глаза какие-то красные! Цубаки моргнула еще раз. Ей показалось, что в магазин влетел не человек, а тайфун. — Я… да, — выдавила из себя она. — Просто Цубаки. Приятно познакомиться. — Боже, у тебя голос сел! «Просто Цубаки» — повторила с небольшой усмешкой девушка, — могу я звать тебя Цубаки-тян? Ты не против? Ты вроде как выглядишь младше меня. — Като кивнула, а Миюки уже носилась по магазину, трогая всё подряд. — Садись, быстро! Я сама всё сделаю. Где тут у вас фартуки? А садовые ножницы? Ой, а это космеи тут у вас, такие милые. А это что за цветы? Номура говорила без остановки, и Цубаки вдруг поймала себя на том, что уголки ее губ дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. — Погодите, Номура-сан. Я не совсем поняла, так как вы тут оказались? Миюки в свою очередь остановилась и, чуть нахмурившись, посмотрела на неё, ответив: — Зачем же так официально? Я ещё не настолько старая, мне всего двадцать четыре! можешь обращаться просто Миюки-тян. А на счет твоего вопроса, я же говорила, что меня позвала помочь Сатико-сан, она разве не сказала? Теперь нахмурила брови уже Като, пытаясь вспомнить этот момент в своей голове, как вдруг: «Я уже нашла тебе кое-кого. Миюки-тян. Она раньше работала в цветочном. Я позвонила ей утром и она согласилась помочь. Должна подойти с утра. Ты только не уходи, дождись её, ладно?» А. Точно. Она настолько сильно была поглощена ворохом собственных размышлений, что просто не обратила внимания на эту часть диалога. — Ному… Миюки-тян, всё, всё, я вспомнила, извини. Распереживалась, поэтому не сразу сообразила, спасибо за помощь.

***

Через час, когда Цубаки немного пришла в себя, выпила чай, который заставила выпить Миюки и даже съела онигири, которые та притащила с собой, они сидели в подсобке. Номура всё еще говорила, но уже чуть медленнее. — …а я вообще уволилась, потому что думала, что найду работу получше. Ну, знаешь, в офисе, секретаршей или ещё где. Думала, буду в красивом костюме ходить… Ага, щас. Два месяца искала, везде или опыта требуют, или «вы нам не подходите по имиджу». По имиджу, представляешь? Я им не подхожу! А я, между прочим, в журнале «Egg» была. На развороте! Небольшом, правда, но была. Цубаки слушала и не понимала, как можно столько говорить. Но в этом было что-то… успокаивающее. Как белый шум, заглушающий собственные мысли. — А ты? — Миюки вдруг перевела взгляд на нее. — Ты давно здесь работаешь? Нравится? Ты вообще разговариваешь или как? — Разговариваю. — ответила. Миюки хмыкнула. — Убедительно. Слушай, а ты всегда такая? Ну… мало говоришь? Или это я так разошлась, что ты вставить ничего не успеваешь? — Всегда. — Серьёзно? — Номура уставилась на неё с любопытством. — И не надоедает? Мне бы за день тошно стало. — Привыкла, — пожала плечи, хмыкнув. Миюки покивала, обдумывая услышанное. Потом вдруг улыбнулась: — А мне нравится. Честно. Ты как антистресс. Говоришь редко, но по делу. И слушаешь так, будто тебе правда интересно. Обычно люди делают вид, что слушают, а сами думают, что ответить. — Мне интересно. — Ну вот опять! Два слова и полная ясность. Хорошо, я принимаю правила твоей игры. Буду говорить за двоих. Ты только кивай, когда я достану. — Ладно. — Согласилась Като. — Тогда, привыкай, — усмехнулась Миюки. —Я теперь от тебя не отстану. Сатико-сан сказала, что я тут как минимум, на пару недель. Значит, у нас вместе куча времени. Номура довольно хлопнула себя по коленям и встала. — Что ж, посидели — и хватит. Я тут сама разберусь. Ты иди, позанимайся своими делами или просто посиди в тишине, а я пошла покорять цветочный мир. — Ты уверена? — Цубаки с сомнением посмотрела на неё. — Слушай, я почти год в «Ханамура» проработала. Если я с цветами не справлюсь, то кто справится? — Миюки уже стояла в дверях, поправляя воротник и выпорхнула в торговый зал, оставив после себя запах сладких духов. Като посидела ещё минуту, прислушиваясь к голосу из соседней комнаты. Миюки уже с кем-то разговаривала, кажется, с покупателем — и делала это так легко, будто работала здесь всю жизнь. Она медленно поднялась, вышла из подсобки и остановилась в проходе. Из-за стеллажей доносилось: — …ой, а эти хризантемы просто прелесть! Да-да, самые жёлтые, для учительницы — идеальный выбор! Цубаки не заметила, как на лице появилась легкая улыбка. Она вышла на улицу и села на крыльцо, прислонившись спиной к стене магазина. Солнце уже поднялось выше, грело лицо сквозь веки. Рядом завозилась трёхцветная кошка, та самая, что иногда приходила по ночам. Цубаки протянула руку и почесала её за ушком. — Ну вот, — сказала она тихо. — Теперь нас двое. Кошка довольно замурчала. Внутри магазина всё ещё слышался голос Миюки. Жизнь продолжалась. Даже без тишины, даже без привычного ритма. Цубаки закрыла глаза и просто сидела, слушая этот новый, незнакомый шум. Который почему-то совсем её не раздражал.