Часть 7. Затмение

Год спустя. Время шло. Группа «Смерч» работала, как часы — слаженно, жёстко, профессионально. Ума стала не просто бойцом, а настоящим костяком команды за 3 года службы. Её уважали, ценили, любили. Даже Бизон, кажется, немного смягчился — или просто научился лучше прятать свои чувства. Они общались легко, по-дружески. Он шутил, она смеялась. Но что-то изменилось. Бизон стал чуть отстранённее, чуть осторожнее. Он всё ещё гонял её на учениях, всё ещё подкалывал, но в его глазах поселилась какая-то тихая грусть. Будто он смотрел на неё и знал что-то, чего она не знала. Ума не замечала. Или делала вид, что не замечает. С Сергеем всё было хорошо. Даже слишком. После того разговора на вокзале он действительно перестал давить. Звонил, приезжал, ждал. Идеальный парень. Иногда ей казалось, что слишком идеальный. Но она гнала эти мысли. Всё хорошо. Правда.

***

Питер. Вечер. Квартира Сергея. Ума вернулась с учений на день раньше. Решила сделать сюрприз. Купила его любимое вино, набрала цветов — хотела порадовать. Год вместе, год без ссор, год спокойного счастья. Она тихо открыла дверь своим ключом. В прихожей горел свет, из гостиной доносилась музыка. Тихая, романтичная. Улыбнувшись, она прошла внутрь. И замерла. На диване сидел Сергей. А рядом с ним — девушка. Молодая, красивая, холёная. Они целовались. Его рука лежала у неё на талии, её пальцы перебирали его волосы. Картина маслом. Ума стояла в дверях и смотрела. Просто смотрела. В голове было пусто. Ни мыслей, ни чувств — только белый шум. Сергей поднял глаза. Увидел её. Побелел. — Олеся... — выдохнул он, вскакивая. — Это не то, что ты думаешь! Девушка на диване испуганно вжалась в спинку. Ума молчала. Смотрела на него. На неё. На цветы в своих руках. На вино. — Олеся, пожалуйста... — Сергей шагнул к ней. Она отступила. — Потом, — сказала она тихо. Голос звучал ровно, будто не её. — Поговорим потом. Развернулась и вышла. Сергей рванул за ней, догнал у лифта. — Олеся! Прости! Это случайно! Она просто... я не знаю, как это вышло! Ты мне веришь? Она посмотрела на него. Долго. В упор. — Ты даже не нашёл слов получше, — сказала она. — "Это не то, что я думаю"? Серьёзно? — Олеся... — Я сказала — потом. Не сейчас. Лифт открылся. Она вошла. Двери закрылись, отрезая его растерянное лицо. Спустилась вниз, вышла на улицу. Ночной Питер шумел, сверкал огнями, жил своей жизнью. А она стояла посреди этого великолепия и чувствовала, как внутри всё разрывается на части. Достала телефон. Заказала такси. Всю дорогу она молчала. Смотрела в окно на убегающие огни и не видела ничего. Только ту картину. Его руку на её талии. Их губы. Её счастливое лицо. — Сволочь, — прошептала она. — Какая же ты сволочь, Богданов. А потом слёзы потекли сами. Она не рыдала в голос, нет. Просто сидела и плакала молча, утирая щёки ладонями. Водитель тактично молчал.

***

База КТЦ. Глухая ночь. Такси остановилось у ворот. Ума расплатилась, вышла. Ворота были закрыты, но пропуск работал — она прошла через калитку. База была пуста. Совсем. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Все разъехались — отпуска, увольнения, командировки. Она знала, что останется одна, но сейчас это было даже к лучшему. Никто не увидит её такой. Она шла по плацу, не разбирая дороги. Слёзы снова текли, она даже не пыталась их вытирать. Холодный ветер трепал волосы, но она не чувствовала ничего. Зачем она вообще сюда приехала? Надо было остаться в Питере, снять гостиницу, переждать. Но ноги сами принесли её сюда. Сюда, где было... где было что-то настоящее. Она зашла в общую комнату. Щёлкнула выключателем — свет не зажёгся. Лампочка перегорела, а менять некому. Только тусклый свет луны пробивался сквозь окна. Она опустилась на диван, обхватила себя руками и замерла. Хотелось выть. Или разбить что-нибудь. Или просто провалиться сквозь землю. — Ума? Голос из темноты заставил её вздрогнуть. Она резко обернулась. В углу, на том самом диване, где она сидела, поднялась фигура. Высокая, широкая, знакомая до боли. Бизон. — Ты... ты здесь? — выдохнула она, не веря своим глазам. — Я здесь, — ответил он, приближаясь. — Отпуск не взял. Решил остаться, дела кое-какие... — Он замер, разглядев её лицо в лунном свете. — Ума... что случилось? Она попыталась улыбнуться, но вышла жалкая гримаса. Губы дрожали. — Ничего, — прошептала она. — Всё хорошо. — Ты плачешь. — Нет. — Плачешь. — Он подошёл ближе. Остановился в шаге. — Рассказывай. Она смотрела на него. На этого человека, который всегда был рядом. Который гонял, ругал, шутил, спасал. Который смотрел на неё так, как никто никогда не смотрел. И внутри что-то оборвалось. — Он... — выдохнула она, и голос её сорвался. — Он мне изменил. Я пришла, а он... с другой... на диване... — Слова путались, слёзы текли ручьём. — Я думала, у нас всё хорошо. А он... Она не договорила. Просто закрыла лицо руками и зарыдала. В голос, навзрыд, как ребёнок. Бизон смотрел на неё. Сердце разрывалось на части. Хотелось обнять, прижать, защитить от всего мира. Но он не смел. Вместо этого он сел рядом. Просто сел, плечом к плечу. Молча. — Я дура, — всхлипывала она. — Дура! Столько лет! Верила! Любила! .А он... — Ты не дура, — тихо сказал Бизон. — Ты живая. А живые иногда ошибаются. — Я не ошибалась! Это он ошибся! — Она подняла на него заплаканные глаза. — За что? За что он так со мной? Бизон молчал. Что он мог сказать? Что любовь — сложная штука? Что люди предают? Что она заслуживает лучшего? — Не знаю, — наконец сказал он. — Не знаю, за что. Знаю только одно: ты сильная. Ты справишься. — Я не хочу быть сильной! — выкрикнула она. — Я хочу, чтобы меня любили! По-настоящему! Чтобы не предавали! Чтобы... Она замолчала, глядя на него. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня. Но глаза... глаза были живые. И в них было столько боли, сколько она никогда не видела.

***

Ночь. Комната отдыха. База КТЦ. Луна светила тускло, разливая по комнате призрачное серебро. Воздух был тяжёлым, душным — окна не открывали с весны, и застоявшийся запах пыли, дерева и чего-то неуловимо родного смешивался с ароматом её духов. Они сидели на старом скрипучем диване. Она — сжавшись в комок, обхватив себя руками, всё ещё вздрагивая от всхлипов. Он — рядом, большой, тёплый, надёжный. — Всё будет хорошо, — говорил Бизон тихо, поглаживая её по плечу. — Слышишь? Всё наладится. — Не наладится, — шептала она в ответ, утыкаясь лицом в его плечо. — Ничего уже не наладится. — Наладится. — Он обнял её крепче, прижимая к себе. — Ты сильная. Ты справишься. Она плакала, а он просто держал её. Чувствовал, как вздрагивает её тело, как слёзы пропитывают его одежду. Внутри закипала лютая, слепая ярость на этого... на Сергея. Как он посмел? Как он мог? Она столько лет ему верила, любила... А он? Но сейчас было не до злости. Сейчас нужно было просто быть рядом. — Борис, — прошептала она, поднимая на него заплаканные глаза. — Что не так со мной? Почему я? Почему он? я ж его так люблю.. — Все с тобой хорошо. Ты умная, смелая,способная. Ты....красивая и у тебя есть....я..мы-группа. Парадокс жизни в том, что именно ее сложность — многослойность чувств, противоречивость людей, запутанность обстоятельств — и является тем самым топливом, которое дает силы. — Ты хороший - сказала Олеся Он усмехнулся уголком губ: — Я не хороший. Я просто... есть. Она смотрела на него долго. Очень долго. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня, но глаза... глаза были мягкими, тёплыми, такими родными. И вдруг что-то изменилось. Она не поняла, кто первый потянулся. Он не понял, кто первый коснулся. Просто в один момент расстояние между ними исчезло. Её губы — солёные от слёз — встретились с его. Осторожно, почти невесомо. А потом словно плотину прорвало. Он прижал её к себе так сильно, что она едва могла дышать. Целовал жадно, отчаянно, будто всю жизнь этого ждал. Она отвечала — сначала робко, потом всё смелее, запуская пальцы в его короткие волосы. Диван жалобно скрипнул под ними. — Боря.... Ах..— выдохнула она между поцелуями. — Тише, Лесь — прошептал он, целуя её шею, ключицу, плечи. — Тише, я здесь. Его руки — такие сильные, такие надёжные — скользили по её спине, сжимали талию, притягивали ближе. Она чувствовала, как бьётся его сердце — гулко, часто, бешено. Она не думала. Он не думал. Было только здесь и сейчас. Только этот диван, этот лунный свет, эта душная, тяжёлая ночь. Их дыхание уже давно смешалось в одном ритме, став единым целым, горячим и прерывистым. Старый диван, видавший виды, отзывался на каждое их движение мерным скрипом пружин, словно подпевая древней, как мир, мелодии. В темноте комнаты этот скрип казался оглушительным, но им было всё равно. Существовала только узкая полоса лунного света, падающая на пол, и друг друг. Она кусала губы до боли, чувствуя солоноватый привкус крови. В висках стучало, а в груди нарастал тугой, сладкий ком, который грозил разорваться криком. Каждое его движение отзывалось эхом в каждой клеточке её тела, и сдерживаться становилось невыносимо. Короткие, сдавленные стоны всё же срывались с её губ, но он тут же ловил их, накрывая её рот поцелуем — глубоким, всепоглощающим, заставляющим забыть, где она и кто она. В этих поцелуях не было обычной для него сдержанности, только жадность и нежность, перемешанные до состояния какого-то пьянящего коктейля. Его ладони, обычно тяжёлые и уверенные, сейчас касались её с почти благоговейной робостью. Он гладил её по разметавшимся по подушке волосам, заправлял непослушные пряди за ухо, водил пальцами по влажному виску, по скуле, по шее, словно пытаясь запомнить на ощупь каждую линию. И всё это время он что-то шептал. Слова были неразборчивы, тонули в полумраке и стуке их сердец, но интонация... Эта интонация, низкая, хриплая, бесконечно ласковая, проникала под кожу лучше любых признаний. Он никогда не позволял себе такого прежде — быть открытым, беззащитным, растворяться в ней без остатка. В какой-то момент время действительно остановилось. Стрелки часов, кажется, замерли, городской шум за окном исчез, растворился в вязкой темноте. Осталось только мерное покачивание мира, в центре которого были только двое. Был только он — его запах, его кожа, его сбившееся дыхание у её уха. Была только она — её пальцы, вцепившиеся в его плечи, её податливость и ответная страсть, от которой у него перехватывало дух. Была только эта ночь. Бесконечная, как вечность, и короткая, как вздох. Ночь, которая принадлежала только им двоим, и в которой они оба позволили себе быть настоящими.

***

Ночь. Комната отдыха. База КТЦ. Ума спала у него на груди. Тихо, ровно дыша, свернувшись калачиком. Её волосы разметались по его плечу, пахли потом и ею — той самой, неповторимой. Он чувствовал тепло её тела, биение её сердца, ощущал кожей её дыхание. И не мог заснуть. Счастье разрывало грудь. Но вместе с ним приходила горечь. Он — её командир. Она — его подчинённая. Восемнадцать лет разницы. Устав. Субординация. И этот... Сергей, с которым она была восемь лет. Восемь лет — это не шутка. Это целая жизнь. В тишине комнаты резко зазвонил телефон. Ума вздрогнула во сне, но не проснулась. Бизон замер. На экране, лежащем на полу телефоне, высветилось имя: «Серёжа». Первый звонок. Второй. Третий. Бизон лежал, глядя в потолок, и считал. Четвёртый. Пятый. Шестой. Сергей не сдавался. Седьмой. Восьмой. Девятый. На десятом звонке Бизон осторожно, стараясь не разбудить Уму, высвободился из-под неё. Она только вздохнула во сне и перевернулась на другой бок, подложив ладонь под щёку. Он оделся быстро, бесшумно. Подошёл к окну, встал спиной к дивану. Смотрел вдаль, на едва начинающий светлеть горизонт. Руки сжаты в кулаки. Челюсть каменная. Телефон звонил снова и снова. Он считал. Одиннадцатый. Двенадцатый. Тринадцатый. Четырнадцатый. Пятнадцатый. Сергей не останавливался. Шестнадцатый. Семнадцатый. Восемнадцатый. Девятнадцатый. Двадцатый. Двадцать первый. Двадцать второй. Двадцать третий. На двадцать четвёртом звонке Ума зашевелилась. Она открыла глаза. Сонно, непонимающе посмотрела на пустое место рядом, потом на звук. Увидела телефон. Увидела имя на экране. Села. Накрылась платьем. Взяла телефон в руки. Посмотрела на экран — и отключила звук. Просто отключила, не отвечая. Положила телефон обратно на пол. И замерла. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, звенящая. Ума подняла глаза на Бизона. Он стоял у окна, широкоплечий, напряжённый, и смотрел куда-то вдаль. Не оборачивался. Она смотрела на его спину. Прямую, каменную, непроницаемую. И молчала. Он молчал тоже. Секунды тянулись бесконечно. Она не знала, что сказать. Он не знал, что сказать. В голове у обоих было пусто — только этот противный, звенящий шум. Наконец Бизон заговорил. Не оборачиваясь. Глядя в окно на серый, просыпающийся мир. — Поговори с ним. Она вздрогнула. Не ответила. — Он звонит не просто так. Ему есть что сказать. Молчание. — Вы восемь лет вместе. Это не выбрасывают за одну ночь. Она смотрела на его спину. Слов не было. — А здесь ничего не было, — продолжил он. Голос его звучал ровно, глухо, будто он читал сводку. — Я уезжаю. Ты можешь оставаться здесь сколько хочешь. До конца отпусков, до возвращения группы. Если тебе нужно место, где побыть одной. Пауза. Она не отвечала. Просто смотрела. — Между нами ничего не может быть. — Он говорил, и каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Восемнадцать лет. Устав. Субординация. Ты — подчинённая. Я — командир. И восемь лет. Восемь лет ваших отношений. Это не исчезает за одну ночь. Она молчала. Смотрела на его широкую спину, на напряжённые плечи, на руки, сжатые в кулаки. И в голове было пусто. Совсем пусто. Ни мыслей, ни слов, ни чувств — только вакуум. Он помолчал ещё. Потом развернулся. Не глядя на неё. Совсем. Прошёл мимо, не поднимая глаз. Открыл дверь. Он замер на пороге. На секунду. Не обернулся. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Ума осталась одна. Смотрела на дверь. Просто смотрела. В голове было пусто. Ни мыслей, ни слёз, ни боли — только белый шум. Она опустилась на диван. Тот самый, который ещё хранил тепло их тел. Провела рукой по помятой ткани. И замерла. Сидела, глядя в одну точку, и не думала ни о чём. Просто сидела. Минута. Пять. Десять. За окном светало. Новая заря не сулила ничего. А она всё сидела и смотрела в пустоту.