Часть 14. Я вернусь

Февраль выдался холодным и ветреным. Снег, казалось, не прекращался уже несколько недель — он лежал на крышах, на плацу, на ветвях голых деревьев. База утопала в белой тишине, и только редкие патрули нарушали это безмолвие. Те дни тянулись медленно, как патока. Ума ходила сама не своя — отвечала на вопросы односложно, на стрельбах допускала ошибки, которых раньше не было. Кот переглядывался с Физиком, Мура молчала, Бизон делал вид, что ничего не замечает. Но замечал всё. Каждый её взгляд, каждую паузу, каждый вздох. Она не спала по ночам. Лежала на койке, смотрела в потолок и перебирала в голове одно и то же: март. Свадьба. Сергей. Кольцо, которое холодило палец. Она не снимала его — боялась, что если снимет, то уже не наденет. А надо. Надо надеть. Надо улыбаться. Надо быть счастливой. Она должна. Она сказала «да». Мура несколько раз порывалась спросить, но каждый раз осекалась — Ума смотрела на неё таким взглядом, что вопросы застревали в горле. Однажды вечером, когда они сидели в комнате отдыха, Кот не выдержал. — Олесь, — сказал он, откладывая гитару. — Ты чего? Ты сама не своя. Свадьба же скоро. Радоваться надо. Ума подняла на него глаза. В них было столько боли, что Кот пожалел о своих словах. — Радоваться, — повторила она. — Да. Надо. — Олесь... — начал было Физик. — Всё нормально, — перебила она. — Просто устала. Пойду, проветрюсь. Она встала и вышла. Мура хотела пойти за ней, но Физик остановил: — Не надо. Она сама должна. Ума шла по плацу, не разбирая дороги. Снег скрипел под ногами, ветер бросал в лицо колючие снежинки. Она не чувствовала холода. Только пустоту. Она не знала, куда идёт. Ноги сами принесли её к пирсу. Она остановилась у самого края, смотрела на замёрзший залив. Серый лёд уходил к горизонту, сливаясь с низким небом. Где-то там, за горизонтом, был Питер. Ресторан. Сергей. Свадьба. Она не заметила, как рядом появился Бизон. — Не спится? — спросил он, останавливаясь в нескольких шагах. — Не спится, — ответила она, не оборачиваясь. Он подошёл ближе. Встал рядом. Смотрел на залив. — Тяжёлый день, — сказал он. — Все дни теперь тяжёлые, — ответила она. Он молчал. Она молчала. Ветер выл, снег кружился в воздухе. Он достал сигарету, закурил. Руки его дрожали — она заметила, но промолчала. Он затушил сигарету о перила, спрятал руки в карманы. — Борис, — сказала она. — Ты хотел меня о чём-то спросить? Он повернулся к ней. В его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Или не хотела видеть. Смирение? Боль? Прощание? — Когда свадьба? — спросил он. Голос его звучал ровно, но в нём было что-то надломленное. — Ты говорила весной. Когда? Она смотрела на него. Ветер бил в лицо, снежинки таяли на ресницах. — В марте, — ответила она. — В начале марта. Он кивнул. Медленно, будто через силу. — Я дам тебе отпуск, — сказал он. — Чтобы подготовиться. Платье, там всё. Можешь взять неделю. Или месяц. Сколько нужно. — Спасибо, — ответила она. — Но я, наверное, возьму пару дней. Только платье примерить. Сергей сказал, что сам всё подготовит. Ресторан, гостей, музыку. Мне только приехать и сказать " Да " Она говорила спокойно, будто не о своей свадьбе. Будто это было чужое событие. Бизон смотрел на неё и слышал в её голосе пустоту. Такую же, как у него внутри. — А ты? — спросил он. — Ты хочешь этим заниматься? Она помолчала. — Не знаю, — ответила она. — Наверное, нет. Но так надо. Он отвернулся к заливу. Снег падал на его плечи, на его седеющие волосы. Он молчал. Она молчала. Ветер выл, снег кружился в воздухе. — Леся, — сказал он. — М? — Ты... как ты? Она повернулась к нему. В глазах её стояли слёзы. — Не знаю, — ответила она. — Не знаю, как я. Не знаю, зачем я всё это делаю. Не знаю, почему не могу остановиться. Он смотрел на неё. В его глазах была такая боль, что у неё перехватило дыхание. — Ты всегда можешь остановиться, — сказал он. — Пока не поздно. — Поздно, — ответила она. — Я сказала «да». Я не могу... — Можешь, — перебил он. — Ты всё можешь, Умка. Ты сильная. Ты всегда была сильной. Она покачала головой. — Не в этот раз, — прошептала она. Они стояли на пирсе, снег падал на плечи, на волосы, на ресницы. Холодно было так, что слова замерзали в воздухе. Но они говорили. Потому что это был последний шанс. Или не последний — никто не знал. — Боря, — сказала она. — Если бы ты мог всё изменить... ты бы изменил? Он смотрел на неё долго. Очень долго. — Я бы изменил, — сказал он. — Но я не могу. — Почему? — Потому что я командир. Потому что ты подчинённая. Потому что восемнадцать лет. Потому что устав. Потому что... — он запнулся. — Потому что я боюсь. — Чего? — спросила она. — Что ты пожалеешь. Что я для тебя — ошибка. Что ты выберешь меня, а потом поймёшь, что зря. Что ты заслуживаешь лучшего. Что я не смогу дать тебе то, что нужно. Она шагнула к нему. Встала почти вплотную. — Ты не даёшь мне выбора, — сказала она. — Ты решаешь за меня. Всегда. — Потому что я люблю тебя, — ответил он. — И потому что я должен быть сильным. За нас двоих. — А если я не хочу, чтобы ты был сильным? — спросила она. — Если я хочу, чтобы ты просто был рядом? Он молчал. Снег падал между ними. — Я не знаю, повезло ли тебе с мужем, — сказал он тихо. Голос его дрожал, срывался. — Но я очень хочу, чтобы ты была счастлива. Она смотрела на него. На его спину — широкую, прямую, такую родную. На его руки, сжатые в кулаки в карманах пальто. На его лицо, которое она знала лучше своего. И внутри у неё всё разрывалось. — Бизон, — позвала она. Он не обернулся. — Борь, посмотри на меня. Он повернулся. В глазах его стояли слёзы — он не прятал их. Она видела впервые. Сильный, несгибаемый Бизон. Борис Тарасов стоял перед ней и плакал. Не всхлипывал, не рыдал — просто слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. — Ты — лучшее, что было в моей жизни, — сказала она. — Ты. Не он. Ты. Даже все те годы с ним они не сравнимы с тем временем, что я провела с тобой. Он шагнул к ней. Остановился в шаге. Протянул руку, коснулся её щеки — холодными, дрожащими пальцами. Она прижалась к его ладони. Закрыла глаза. — Леся, — прошептал он. — Если бы я мог... если бы я имел право... я бы никогда тебя не отпустил. — Не отпускай, — сказала она. — Пожалуйста. Он убрал руку. Отступил на шаг. — Не могу, — сказал он. — Ты сказала «да». Ты выбрала. И я... я должен уважать твой выбор. — Это был не мой выбор, — сказала она. — Это был выбор страха. Я испугалась. Испугалась, что ты не придёшь. Что ты не захочешь. Что ты прав, и между нами ничего не может быть. — А может? — спросил он. Она молчала. Снег падал между ними. Ветер выл. Замёрзший залив тянулся до горизонта, серый, бесконечный. — Не знаю, — ответила она. — Но я хочу верить, что может. Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом кивнул. — Свадьба в марте, — сказал он. — У тебя есть время подумать. — А у тебя? — спросила она. — А у меня нет выбора, — ответил он. — Я всегда буду ждать. Даже если ты выйдешь замуж. Даже если у тебя будут дети. Даже если мы больше никогда не увидимся. Я буду ждать. Она хотела сказать что-то ещё, но не смогла. Слёзы душили. Он стоял перед ней, мокрый от снега, с красными глазами, с дрожащими руками. И она знала — он говорит правду. — Иди, — сказал он. — Замёрзнешь. — А ты? — Я ещё постою. Она развернулась и пошла. Снег скрипел под ногами. Она не оборачивалась. Боялась, что если обернётся — не уйдёт. Останется. И тогда всё рухнет. Он стоял на пирсе, смотрел, как она уходит. Снег падал на плечи, на волосы, на лицо. Он не чувствовал холода. Только боль. — Прощай, Леська, — прошептал он. Она не слышала. И не обернулась. Снег заметал её следы. Он смотрел, пока она не скрылась за поворотом. Потом достал сигарету, закурил. Руки тряслись. Он не мог прикурить с трёх раз. Выбросил зажигалку в снег. — Чёрт, — сказал он. Ветер уносил слова. Завтра будет новый день. И новая боль. Но сегодня — сегодня они были здесь. На пирсе. Вдвоём. В последний раз. Или не в последний — никто не знал.

***

Через несколько дней после разговора на пирсе Бизон вызвал Уму в кабинет. Она вошла, закрыла за собой дверь, села напротив. Он сидел за столом, перед ним лежал подписанный документ. Руки его не дрожали — он держал их на столе, спокойно, уверенно. Только лицо было бледнее обычного. — Старший лейтенант Уманова, — сказал он официально, пододвигая к ней бумагу. — Приказ о предоставлении отпуска. Два месяца. Она взяла документ, пробежала глазами. — Два месяца? — переспросила она, поднимая голову. — Зачем столько? — Месяц на свадьбу, — ответил он ровно. — И месяц — подарок молодожёнам. От меня. Лично. Она смотрела на него. В его глазах не было ничего — ни боли, ни надежды, ни сожаления. Только усталость и какая-то странная, пугающая пустота. — Борис, не надо так много, — сказала она тихо. — Мне хватит нескольких дней. Я не хочу... — Так будет лучше, — перебил он. Голос его стал жёстче, но в нём чувствовалась та же надломленность, что и на пирсе. — Ты выйдешь замуж. У тебя будет новая жизнь. А здесь... здесь останется служба. И всё. Так будет правильно. Она молчала. Он продолжил: — Всё, что было — мысли, чувства, воспоминания — надо выбросить. Из головы. Из сердца. Из жизни. Ты начинаешь новую главу. И в ней не должно быть места... тому, что было раньше. Она смотрела на него. На его руки, которые лежали на столе неподвижно. На его лицо, которое стало чужим, далёким. На его глаза, которые смотрели на неё, но не видели. — Ты прав, — сказала она. Голос её звучал ровно, без эмоций. — Действительно прав. Она взяла ручку, подписала приказ. Положила ручку, подняла глаза. — Приглашение пришлю, — сказала она. — На свадьбу. Он поднял голову. В его глазах что-то дрогнуло — боль, надежда, что-то, чему он не давал воли. Он смотрел на неё долго. Очень долго. — Не нужно, — сказал он тихо. Голос его сорвался, стал чужим, почти незнакомым. — Я не смогу на это смотреть. Она замерла. Смотрела на него. В его глазах не было слёз, но в них было что-то страшнее — пустота. Пустота человека, который всё потерял. Который знает, что больше ничего не будет. — Лесь, — сказал он. — Скажи ему «да». Несмотря ни на что. Скажи и живи. Будь счастлива. Пожалуйста. Она смотрела на него долго. Очень долго. Потом медленно встала, взяла приказ со стола. — Я сделаю всё, как надо, — сказала она. — Не беспокойся. Живи счастливо. Она развернулась и пошла к выходу. У двери остановилась. Обернулась. — Борис. Он поднял голову. — Я вернусь, — сказала она. — Не забывай. Она вышла. Дверь закрылась тихо, почти бесшумно. Бизон остался один. Сидел, смотрел на закрытую дверь. Потом медленно опустил голову на руки. Плечи его вздрогнули — один раз. Он не плакал. Он не мог. Внутри было пусто. Так пусто, что даже боль исчезла. — Вернёшься, — прошептал он в пустоту. — Я буду ждать.

***

Он не заметил, как прошло время. Не слышал шагов за дверью. Не слышал, как она открылась. — Боря, — позвала Мура. Он поднял голову. Она стояла в дверях, смотрела на него. В её глаза была боль. За него. За них обоих. — Можно? — спросила она. — Заходи, — сказал он устало. Она вошла, закрыла дверь. Села напротив. Молчала. Он молчал. За окном темнело, снег падал на стекло, таял, стекал каплями. — Я отпустил её, — сказал он. Голос его был пустым, чужим. — Дал отпуск. Два месяца. На свадьбу и... и месяц подарок. — Я знаю, — тихо ответила Мура. — Она сказала. Он кивнул. Смотрел на свои руки. — Это правильно, — сказал он. — Так правильно. — Правильно, — повторила Мура. — Только больно. Он поднял на неё глаза. В них была такая усталость, что Мура на секунду забыла, как дышать. — Больно, — согласился он. — Но это пройдёт. — Пройдёт, — сказала она. — Всё проходит. Он смотрел на неё долго. Потом усмехнулся — горько, надломленно. — Знаешь, — сказал он. — Я всегда думал, что любовь — это когда человек рядом. Когда ты можешь его защитить, обнять, сказать, что всё будет хорошо. А оказывается, любовь — это когда ты отпускаешь. Когда ты говоришь «иди», хотя внутри всё кричит «останься». Когда ты желаешь ей счастья с другим. Потому что она будет счастлива. Потому что ты не можешь дать ей того, что она заслуживает. Мура молчала. Слушала. — Я думал, что я сильный, — продолжил он. — Что я могу всё. А оказалось, что я не могу даже... даже сказать ей главного. Вовремя. Не тогда, когда уже поздно. А когда можно было всё изменить. — Ты боялся, — сказала Мура. — Боялся за неё. За себя. За то, что будет. — Боялся, — согласился он. — И теперь... теперь я боюсь, что она не будет счастлива. Что он не сделает её счастливой. Что она будет жить с ним, а думать... думать о том, что могло быть. Он замолчал. Смотрела в окно, на падающий снег. — Но это не моё дело, — сказал он. — Она сделала выбор. Я должен уважать его. — Ты всегда уважал её выбор, — тихо сказала Мура. — Даже когда он был не в твою пользу. — Потому что я люблю её, — ответил он. — Потому что любовь — это не когда ты рядом. Это когда ты готов отпустить. Даже если это убивает. Они замолчали. Снег падал за окном, укрывая плац белым саваном. В кабинете было тихо, только часы тикали на стене, отсчитывая время. Время, которое уходило. Как она. Как их любовь. — Мура, — сказал он. — М? — Ты веришь, что она будет счастлива? Она посмотрела на него. На его лицо, измождённое, бледное, с красными глазами. На его руки, которые больше не дрожали — они замерли, будто и он сам замер вместе с ними. — Не знаю, — ответила она честно. — Я хочу верить. Но не знаю. Он кивнул. — Я тоже хочу верить, — сказал он. — Может быть, если верить достаточно сильно, это сбудется. Она встала, подошла к окну. Смотрела на снег. — Борис, — сказала она. — А ты? Ты будешь счастлив? Он молчал долго. Очень долго. — Я буду жить, — ответил он. — Это уже много. Мура обернулась. Он сидел за столом, смотрел на пустое место напротив. На то место, где только что сидела она. Где будет сидеть кто-то другой. Где никто больше не сядет. — Она сказала, что вернётся, — сказала Мура. — Я знаю, — ответил он. — Я буду ждать. Всегда. Она подошла к нему, положила руку на плечо. — Мы с тобой, — сказала она. — Все. Группа. Мы рядом. Он поднял на неё глаза. В них была благодарность. — Спасибо, — сказал он. — Это много значит. Она кивнула, убрала руку. — Пойду я, — сказала она. — Отдыхай. — Иди, — ответил он.

***

Она вышла. Бизон остался один. Сидел, смотрел на закрытую дверь. Потом взял со стола подписанный приказ, посмотрел на подпись. Олеся Уманова. Скоро она станет Олесей Богдановой. Чужой. Не его Лесей. Он положил бумагу в папку. Встал, подошёл к окну. Снег падал, укрывая следы на плацу. Те следы, что вели от штаба к казарме. Её следы. Скоро их заметёт. Как и всё остальное. — Ты сказала, что вернёшься, — прошептал он в темноту. — Я буду ждать. Всегда. Снег падал. Тишина была такой густой, что можно было задохнуться.

***

Он не знал тогда, что ожидание затянется на долгие годы. Не знал, что будет считать дни, недели, месяцы. Не знал, что каждое утро будет просыпаться с мыслью о ней, а каждый вечер — засыпать с её именем на губах. Не знал, что будет вглядываться в лица новых бойцов, надеясь увидеть её. Не знал, что создаст группу "Нерпа", но будет она уже без тех с кем он дышал в одном унисоне. Он не знал, что уже через месяц, когда она станет чужой женой, в его кабинет войдёт Пригов. Генерал будет молчалив и хмур, сядет напротив, положит на стол тонкую папку. Он не знал, что генерал положит ему на стол приказ о переводе старшего лейтенанта Умановой в другую часть. Не знал, что прочитает в нём: «в связи с семейными обстоятельствами». Не знал, что в этот момент пронесётся в голове: «уговорил» .Не знал, что будет сидеть в пустом кабинете и смотреть на этот лист бумаги, пока за окном не стемнеет. Не знал, что в тот день впервые в жизни почувствует, как что-то внутри умирает окончательно и бесповоротно. Бизон не спросит куда. Не спросит зачем. Не спросит почему. Он просто кивнёт. Возьмёт ручку. Подпишет. Потому что так правильно. Потому что она сама так решила. Он не знал, что этот приказ станет для него приговором. Что она исчезнет из его жизни на долгие годы. Что он не увидит её в мае, когда она должна будет вернуться с отпуска.Он не знал. Он просто ждал. Потому что она сказала: «Я вернусь». Потому что она так сказала. Потому что иначе — незачем было жить. Он не знал. Он просто сидел сейчас в своём кабинете, смотрел на закрытую дверь и верил. Верил, что она вернётся. Верил, что будет ждать недолго. Верил, что это не навсегда. Снег падал за окном. Тишина была такой густой, что можно было задохнуться. А он сидел и смотрел на закрытую дверь, за которой скрылась она. И не знал, что это прощание растянется на годы. Не знал, что больше её не увидит. Не знал, что любовь — это иногда просто умение ждать. Даже когда знаешь, что не дождёшься.

***

Она вышла. Дверь закрылась тихо, почти бесшумно. Бизон остался один. Сидел, смотрел на закрытую дверь. Потом медленно опустил голову на руки. Плечи его вздрогнули — один раз. Он не плакал. Он не мог. Внутри было пусто. Так пусто, что даже боль исчезла. — Вернёшься, — прошептал он в пустоту. — Я буду ждать. Сколько понадобится. Я буду ждать. Но это было навсегда