Часть 13. Весна

Прошло несколько недель. Осень медленно уступала место зиме — по утрам лужи покрывались тонкой коркой льда, ветер стал злее, а небо ниже. На базе всё шло своим чередом: учения, наряды, редкие вечера в комнате отдыха. Ума носила кольцо, но смотрела на него всё реже. Или слишком часто — сама не понимала. Они сидели в казарме вдвоём с Мурой. Вечер был тихим — Кот и Физик ушли в штаб, Бизон, кажется, был в спортзале. Ума крутила в руках кружку с остывшим чаем, смотрела в одну точку. — Олесь, — спросила Мура. — Вы с Сергеем дату назначили? Когда свадьба? Ума помолчала. Провела пальцем по ободку кружки. — Я сказала, что хочу весной, — ответила она тихо. — Точно пока не решили. Оттягиваем. — Оттягиваешь? — уточнила Мура. Ума подняла на неё глаза. В них было что-то, чего Мура раньше не видела — усталость, тоска, страх. Не тот страх, который бывает перед боем. Другой. Глубинный. — Я не хочу свадьбы, Мура, — сказала Ума так тихо, что Мура едва расслышала. — Я сказала «да», но я не хочу. Я боюсь. Боюсь этого всего. Боюсь, что это ошибка. Боюсь, что... — она запнулась. — Что не смогу. Не смогу быть с ним. Не смогу быть счастливой. — А Бизон? — спросила Мура. — Ты его... — Бизон — это другое, — перебила Ума. — Мы с ним... мы никогда не были вместе. И не будем. У нас разные пути. Он командир, я подчинённая. Восемнадцать лет. Устав. Это всё... это не про нас. И никогда не было. — Ты его любишь? — тихо спросила Мура. Ума долго молчала. Смотрела на кольцо. — Не знаю, — ответила она. — Может быть, люблю. А может быть, просто привыкла. Но это ничего не меняет. Мы с ним не вместе. И никогда не будем. — А Сергей? — Сергей... — Ума вздохнула. — Сергей хороший. Он любит меня. Он ждал. Я должна быть с ним. Я сказала «да». И я... я не могу это отменить. Мура хотела сказать что-то ещё, но Ума покачала головой: — Не надо. Пожалуйста. Они замолчали. За окном темнело. В коридоре за дверью никто не стоял. Кот уже ушёл в штаб, не слышал этого разговора. Он просто шёл мимо, не останавливаясь. В штабе Кот застал Бизона за картами. Подошёл, сел напротив. — Командир, — сказал он. — Я насчёт Умы. Свадьба весной. Слышал, как она Муре говорила. Бизон поднял голову. Посмотрел на Кота долгим взглядом. — Весной, — повторил он. — Хорошо. — Ты как? — спросил Кот. — А что я? — Бизон откинулся на спинку стула. — Взрослый человек. Всё правильно. Ей с ним хорошо. У них всё серьёзно. Я рад за неё. — Врёшь, — тихо сказал Кот. — Может быть, — Бизон не стал спорить. — Но это неважно. Важно, что она счастлива. Или будет счастлива. — А ты? — А я... — он помолчал. — А я здесь. Работаю. Командую. Живу. Кот смотрел на него, и в глазах его было сочувствие. Бизон этого не любил. — Иди, Кот, — сказал он устало. — Всё нормально. Правда. Кот встал, пошёл к выходу. У двери остановился. — Ты только это... не замыкайся. Мы с тобой. — Спасибо, — ответил Бизон. Кот вышел. Бизон остался один. Смотрел на карту, на линии, на стрелки. Всё было правильно. Всё было так, как должно быть. Она выходит замуж весной. Он остаётся здесь. И никогда не скажет ей того, что должен был сказать три года назад. Весной. Она будет с другим. Он будет здесь. И это правильно. Он взял ручку, написал: «Весной в квадрате 7...» — и замер. Весной. Он выдохнул и продолжил писать. Рука не дрожала. За окном темнело. Осень уходила. Впереди была зима. А потом весна. И свадьба.

***

Время шло. Осень окончательно сдала позиции, и на базу пришла зима — снежная, морозная, с низким небом и длинными ночами. Учения не прекращались, операции следовали одна за другой, и в этой вечной гонке было легче не думать. Не думать о весне. Не думать о свадьбе. Не думать о том, что скоро всё станет окончательным. Ума и Бизон почти не оставались наедине. Если это и случалось, они говорили о службе — о группе, о нормативах, о новом вооружении. Ни слова о личном. Ни взгляда лишнего. Всё правильно. Всё так, как должно быть. Но однажды случился вечер, когда они оба задержались в штабе. Кот ушёл в спортзал, Физик — в казарму, Мура дежурила на вышке. Бизон сидел за столом, разбирал отчёты. Ума пришла сдать рапорт. Обычный, рабочий момент. — Положите на край, — сказал он, не поднимая головы. Она положила. Но не ушла. Стояла, смотрела на него. Он поднял глаза. — Что-то ещё, старший лейтенант? — Нет, — ответила она. — Просто... можно посижу? Он кивнул. Она села напротив. Молчали. Долго. — Устала, — сказала она наконец. — Знаю, — ответил он. — Я тоже. — Не спится? — Не спится. Она посмотрела в окно. Снег падал крупными хлопьями, залеплял стёкла. — Красиво, — сказала она. — Ага. — Борис. — М? — Ты когда-нибудь жалел? О чём-нибудь? Он помолчал. — Жалел, — ответил он тихо. — Но это ничего не меняет. — Знаю. Они снова замолчали. Снег падал. Тишина была такой густой, что можно было резать. — Я боялась, — сказала Ума. — Всё это время. Боялась, что ошибусь. Боялась, что сделаю не то. Боялась, что... — она запнулась. — Что потом будет поздно. — Поздно для чего? — спросил он. — Не знаю, — ответила она. — Для всего. Он смотрел на неё. На её руки, которые лежали на столе. На кольцо. На её лицо, уставшее, спокойное, почти отрешённое. — Ты сильная, Олеся, — сказал он. — Ты справишься. — А ты? — Я уже справился, — ответил он. — Давно. Она не поверила. Но не стала спорить. — Весной, — сказала она. — Свадьба весной. — Я знаю. — Ты придёшь? Он помолчал. — Если пригласишь. — Приглашу. — Значит, приду. Она улыбнулась — грустно, тихо. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Он встал, подошёл к окну. Смотрел на снег. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь. — Иногда мне кажется, что жизнь — это поезд. Ты едешь, смотришь в окно, мелькают станции, люди. Кто-то заходит, кто-то выходит. А ты всё едешь. — И куда этот поезд? — спросила она. — Не знаю, — ответил он. — Но важно не то, куда он едет. Важно, кто с тобой рядом. Она смотрела на его спину. Широкую, прямую, такую родную. — А с тобой рядом? — спросила она. — Со мной — вы, — ответил он. — Группа. Работа. Этого достаточно. — Достаточно? — переспросила она. — Должно быть достаточно, — поправился он. Она встала, подошла к нему. Встала рядом. Не близко — на расстоянии. Смотрела на снег. — Я буду скучать, — сказала она. — По чему? — По этому. По нам. По тому, что было. По тому, чего не будет. Он повернул голову, посмотрел на неё. — Что было? — спросил он. — Всё, — ответила она. — И ничего. Он кивнул. Будто понял. Будто согласился. — Весной, — сказал он. — Всё изменится. — Знаю. — Ты готова? — Нет, — ответила она. — Но я должна быть. Он смотрел на неё долго. Очень долго. — Ты справишься, — повторил он. — Спасибо, Борис. — Не за что. Она постояла ещё минуту, потом развернулась и пошла к выходу. — Олеся, — окликнул он. Она обернулась. — Будь счастлива, — сказал он. Она улыбнулась. — Постараюсь. И вышла. Он остался у окна. Смотрел на снег. На её следы на плацу. На то, как они медленно заметает. — Прощай, Олеся, — прошептал он. Снег падал. Тишина была такой густой, что можно было задохнуться.

***

Конец января. Зима стояла крепкая — снег, мороз, короткие дни. Ума приехала в Питер на выходные. Поезд прибыл вечером, когда город уже зажёг огни. Сергей ждал её на перроне — в чёрном пальто, шарфе из тонкой кашемира, с букетом белых роз. Она вышла из вагона, увидела его, улыбнулась. Улыбка вышла грустной, но он не заметил — он видел только её. Всегда только её. — Скучал, — сказал он, обнимая. — Очень. — Я тоже, — ответила она, уткнувшись носом в его пальто. Оно пахло дорогим парфюмом и чем-то чужим. Он поцеловал её в щёку, взял за руку, повёл к машине. На улице моросил снег — мелкий, колючий. Фонари светили жёлтым, и снежинки кружились в их свете, как мотыльки. — Я заказал столик в «Астории», — сказал Сергей, открывая перед ней дверцу. — Твой любимый ресторан. — Спасибо, — ответила она. Машина тронулась. Город плыл за окнами — нарядный, праздничный, чужой. Ума смотрела на витрины, на ёлки, которые ещё не убрали, на редких прохожих, кутающихся в шарфы. И думала о том, что где-то там, на базе, Борис сейчас, наверное, сидит в штабе, пьёт остывший чай и смотрит на карту. Или спит. Или не спит. Она не знала. Но думала. Ресторан «Астория» встретил их теплом и золотым светом. Высокие потолки, лепнина, хрустальные люстры. Белые скатерти, тяжёлые столовые приборы, живые цветы в вазах. Официанты в смокингах, бесшумные, почти невидимые. Сергей заказал их любимый столик — у окна, с видом на Исаакиевский собор. Ума села напротив, положила руки на стол. Кольцо блеснуло в свете свечей. Она посмотрела на него. Маленький бриллиант в серебряной оправе. Красивый. Чужой. Она была в тёмно-синем платье — длинном, с длинными рукавами, закрытом, почти строгом. Сергей любил это платье. Говорил, что оно подчёркивает её глаза. Она надела его, потому что не хотела спорить. Волосы распущены, лёгкий макияж — только тушь и блеск для губ. Она выглядела уставшей, но Сергей сказал: «Ты прекрасна». Она улыбнулась. Сергей был в тёмно-сером костюме, белой рубашке, без галстука — верхние пуговицы расстёгнуты. Выглядел расслабленным, уверенным, красивым. Он всегда был красивым. Умным, успешным, любящим. И чужим. Он заказал вино — красное, сухое, её любимое. Пока ждали закуски, говорил о делах. О новом ресторане, который открывает весной. О поездке в Париж — хотел устроить ей сюрприз, но не удержался, рассказал. О свадьбе — спрашивал, какие цветы она хочет, какую музыку, кого пригласить. — Олесь, — сказал он, накрывая её руку своей. — Я хочу в марте. Начало марта. Не вижу смысла тянуть. Ума замерла. Посмотрела на него. В его глазах было нетерпение, даже какая-то лёгкая обида — будто она его обманывала. — Март? — переспросила она. — Но это же скоро. Я не знаю... Может быть, в мае? — В мае? — он убрал руку. — Олесь, мы с тобой почти десять лет вместе. Десять лет. Сколько ещё ждать? Она молчала. В голове крутилось: «десять лет». Но последние два года она была с ним только телом. Душой — нет. Душой она была там, на базе. С Борисом. — Я не говорю «нет», — ответила она. — Просто... март слишком быстро. Мне нужно подготовиться, всё организовать... — Я всё организую, — перебил он. — Тебе нужно только выбрать платье и сказать «да». Ещё раз. Он улыбнулся, но в улыбке была сталь. Он не шутил. Он торопил. Ему надоело ждать. Он хотел закрепить. Он боялся — она чувствовала это. Боялся, что она уйдёт. Или что он уже потерял её. — Давай в марте, — повторил он. — Начало марта. Ещё холодно, но уже красиво. Мы сделаем всё, как ты хочешь. Она посмотрела на кольцо. Потом на него. — Хорошо, — сказала она тихо. — Давай в марте. Он просиял, наклонился, поцеловал её в губы. Она ответила — механически, без чувств. Он не заметил. Она смотрела на него и думала: «Почему я не могу сказать нет? Почему я не могу встать и уйти? Почему я всё время говорю "да", когда хочу сказать "нет"?» После ужина они поехали к нему. Квартира на набережной — большая, светлая, с панорамными окнами. Идеальный порядок. Дорогая мебель. Картины на стенах. Всё красиво. Всё правильно. Сергей помог ей снять пальто, повесил в шкаф. Потом обнял, поцеловал в шею. — Пойдём, — сказал он, взяв за руку. Она пошла. Комната была полутемной — горел только ночник у кровати. Свет мягкий, тёплый. Шторы задернуты. На тумбочке — её любимые духи. Он купил. Забыл сказать. Он раздел её медленно, осторожно, как будто она была хрупкой вещью. Расстегнул молнию на платье, провёл пальцами по плечам, поцеловал ключицу. Она стояла неподвижно, закрыв глаза. Он спустил платье с плеч, оно упало к ногам. Она осталась в белье — простом, чёрном. Он провёл рукой по её спине, по животу, задержался на талии. — Ты такая красивая, — прошептал он. Она не ответила. Он разделся сам — быстро, не глядя на неё. Она отвернулась к окну, хотя шторы были задернуты. Он подошёл, обнял сзади, поцеловал в плечо. — Иди ко мне, — сказал он. Она легла на кровать. Он рядом. Он целовал её — губы, шею, грудь. Мягко, нежно, старательно. Спрашивал: «Тебе нравится?», «Ты хочешь?», «Скажи, если что-то не так». Она отвечала: «Да», «Хорошо», «Продолжай». Она не чувствовала ничего. Он вошёл в неё медленно, аккуратно, смотря в глаза. Она смотрела на него — на его красивое лицо, на его старательные глаза, на его губы, которые шептали её имя. И ничего не чувствовала. Тело откликалось — само, механически. Но внутри была пустота. Она закрыла глаза. И увидела Бориса. Его лицо в лунном свете. Его руки — сильные, шершавые, с мозолями от оружия. Его губы — не нежные, а жёсткие, почти грубые. Его голос — низкий, хриплый, срывающийся: «Тише, я здесь». Как он держал её — крепко, почти больно. Как не спрашивал, нравится ли. Как смотрел — не как на хрупкую вещь, а как на равную. Как на свою. Она закусила губу, чтобы не заплакать. Сергей кончил, упал рядом, тяжело дыша. Потянулся к ней, обнял, поцеловал в висок. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. Он уснул через минуту — ровно дыша, прижимаясь к ней. Она лежала тихо, боясь пошевелиться. Смотрела в потолок. В голове крутилось одно: «Не то. Не то. Не то». Она не простила его. Она поняла это сейчас, отчётливо, как никогда. Она не простила ту девушку, те поцелуи, ту ночь, когда она пришла с цветами. Она просто привыкла. Просто боялась остаться одна. Просто не знала, как сказать «нет». Просто врала себе каждый день. Она думала о Борисе. О том, как он смотрел на неё в ресторане. Как его руки тряслись. Как он сказал «поздравляю» — пустым, чужим голосом. Как ушёл, не оглядываясь. Она хотела побежать за ним. Но не побежала. Сказала «да». Сказала «да» человеку, который спал рядом. Который был чужим. Которого она не простила. Она лежала и слушала его дыхание. И мечтала об одном — проснуться на базе. В казарме. Среди своих. Чтобы он — Борис — стоял на плацу и смотрел на неё своим тяжелым, усталым взглядом. Чтобы не говорил ничего важного. Просто был рядом. Просто дышал. — Борис, — прошептала она в темноту. Сергей не услышал. Он спал. Она не сомкнула глаз до утра. Смотрела в потолок, слушала снег за окном. И считала часы до отъезда. До возвращения на базу. Туда, где он. Утром она встала рано, оделась, напилась кофе. Сергей проснулся, когда она уже была в пальто. — Ты уезжаешь? — спросил он сонно. — Да, — ответила она. — Вызов. Он кивнул, не спрашивая подробностей. Поцеловал в щёку, сказал: «Люблю». Она ответила: «Я позвоню». В поезде она сидела у окна, смотрела на снег. На пальце блестело кольцо. Она не сняла его. Не могла. Или не хотела. Она сама не знала. Поезд шёл к нему. Туда, где он. Туда, где тихая боль. Туда, где всё неправильно. И где она хотела быть. Всегда. Но не может.