Глава 1

Деревня встречала полдень запахом свежего хлеба, дымом очагов и соленым дыханием фьорда. Адриана шла по единственной улочке, прижимая к груди корзину с травами — сегодня ей повезло найти целую поляну зверобоя на солнечном склоне, и мать будет довольна. За спиной раздавались шаги. Назойливые, слишком громкие, явно предназначенные для того, чтобы их услышали. — Адриана! Постой же! Она закатила глаза, но лицо сохранило спокойное выражение. Девятнадцать лет научили ее одному: если покажешь слабость, сожрут. Братья, особенно Клаус, всегда говорили, что она слишком мягкая. Может быть. Но с такими, как этот, нужно быть просто камнем. — Адриана Майклсон, — запыхавшийся Лейф, сын кузнеца, поравнялся с ней, сияя как начищенный щит. — Ты опять уходишь в лес одна? Это небезопасно. Она остановилась и повернулась к нему. Лейф был ничего себе — высокий, светловолосый, с руками, покрытыми сажей и мозолями от работы в кузнице. Дочки ярлов сохли по нему. Но его улыбка действовала Адриане на нервы, как скрежет железа по камню. — Я хожу в лес с тех пор, как научилась ходить, Лейф. И до сих пор цела, — ответила она ровно. — В отличие от некоторых, кто в прошлом месяце сломал ногу, споткнувшись о порог собственного дома. Он смутился, но не отстал. — Я просто волнуюсь. Твои братья вечно где-то пропадают, а ты одна... — он шагнул ближе. — Позволь мне провожать тебя. Хотя бы иногда. Адриана вздохнула. Они знакомы с детства. Лейф таскал ей ягоды, когда ей было десять, а ему двенадцать. Он был милым. Слишком милым. И совершенно не понимал слова «нет». — Лейф, — она говорила спокойно, как с несмышленым ребенком, — Сколько раз я должна повторить? Я не ищу мужа. Я не ищу защитника. Я не ищу тебя. Иди, найди себе какую-нибудь румяную девицу, которая мечтает всю жизнь стирать твои штаны и рожать тебе детей. Он обиженно нахмурился. Краска залила его щеки — не только от смущения, но и от злости. — Ты слишком гордая, Адриана. Думаешь, потому что твоя мать колдунья, а братья — лучшие воины, тебе всё сойдет с рук? Ты уже не девочка. Пора взрослеть. — Ах вот как? — бровь Адрианы поползла вверх. — И что же ты сделаешь? Расскажешь отцу, что я не хочу за тебя замуж? Пожалуешься ярлу? Лейф схватил ее за запястье. Не больно, но настойчиво. — Я просто хочу, чтобы ты меня выслушала. По-настоящему. — Убери руку, — голос Адрианы стал тише и холоднее льда в фьорде. Она чувствовала, как под кожей начинает закипать магия. Мать учила сдерживаться, но в такие моменты хотелось пустить в ход самое безобидное заклинание — пусть у него бородавки вскочат или голос пропадет на пару дней. Но не успела. — Лейф, сын Бьорна. Голос раздался откуда-то сбоку, ленивый, почти скучающий, но с такой сталью внутри, что у Лейфа мгновенно ослабли пальцы. Клаус вышел из тени между домами, словно материализовался из воздуха. Ему был двадцать один, и он уже тогда умел появляться бесшумно, как хищник. Светлые волосы чуть взлохмачены, на губах играет та самая улыбка, от которой у врагов холодело в животе, а у девушек подкашивались колени. — Никлаус, — Лейф отпустил Адриану и отступил на шаг, пытаясь изобразить достоинство. — Я просто разговаривал с твоей сестрой. — Я вижу, — Клаус приближался медленно, смакуя каждый шаг. Он был чуть выше Лейфа, но казался в два раза шире — не телом, а той опасной аурой, которая всегда его окружала. — И мне показалось, что разговор был окончен, а ты всё еще держишь ее за руку. — Я... я не хотел... — Ты не хотел? — Клаус остановился в шаге от него, заглядывая в глаза. Лейф был бледен, как полотно. — А знаешь, что бывает с теми, кто делает то, чего не хочет, с моей сестрой? Он положил руку на плечо Лейфа — дружеским жестом, от которого у того подогнулись колени. — Знаешь, где сейчас лежит Торвальд, который в прошлом году позволил себе лишнее в ее сторону? — Он... уехал, — прошептал Лейф. — Уехал, — кивнул Клаус. — Далеко. Настолько далеко, что даже волки не нашли его следов. Хочешь составить ему компанию? — Клаус, — мягко вмешалась Адриана. Не потому, что ей было жаль Лейфа, а потому что не хотела убирать труп. Мать будет ругаться, а кровь с трав потом не отмыть. Клаус покосился на нее, и в его глазах на миг мелькнуло что-то теплое — то, что он прятал от всего мира, показывая только семье. — Сестра просит за тебя, — сказал он Лейфу. — Ты счастливчик. Потому что если бы не она... Он не закончил фразу. Просто улыбнулся — той улыбкой, от которой у Лейфа, кажется, волосы зашевелились. Лейф не стал ждать. Он развернулся и почти побежал прочь, спотыкаясь о камни. Адриана проводила его взглядом и фыркнула. — Перестарался. Он теперь месяц в нашу сторону смотреть не рискнет. — Хорошо, — пожал плечами Клаус. — Меньше проблем. Он выхватил из ее корзины пучок зверобоя, понюхал и скривился. — Трава. Вечно ты с этой травой. Мать скоро превратит тебя в ходячий гербарий. — А ты превратил половину деревни в ходячие мишени для насмешек, — парировала Адриана, забирая траву обратно. — Идем. Мать ждет. Они пошли рядом. Клаус, как обычно, занял собой всё пространство — широкоплечий, уверенный, опасный. Но с ней он всегда чуть расслаблялся. — Этот придурок давно за тобой бегает, — заметил он, не глядя на сестру. — Почему просто не скажешь отцу? Майкл бы ему быстро объяснил, что такое уважение. — Отец слишком занят войнами и величием, чтобы разбираться с моими женихами, — отрезала Адриана. — И потом, я сама могу за себя постоять. Ты же знаешь. Клаус хмыкнул. — Знаю. Но приятно иногда напомнить людям, кто мы такие. Они вышли на окраину деревни, где стоял их длинный дом. Солнце играло на резных коньках крыши, ветер доносил запах дыма и жареного мяса. — Кстати, — Клаус остановился и посмотрел на сестру внимательно, — Если этот Лейф или кто другой снова подойдет... ты только свистни. Я всегда услышу. Адриана подняла на него глаза. В его взгляде не было ни капли насмешки — только холодная, жестокая преданность, которую Майклсоны дарили только своим. — Знаю, брат, — тихо ответила она. — Я всегда знала. Клаус кивнул и пошел вперед, распахивая дверь в дом. А Адриана задержалась на пороге, глядя на деревню внизу. Там кипела жизнь — люди работали, торговали, ссорились, мирились. Простая, понятная жизнь. И никому из них не было дела до того, что в доме на холме живет семья, которая уже тогда отличалась от всех остальных. Никто не знал, что Эстер учит своих детей не просто выживать, а владеть силой, о которой обычные люди даже не догадываются. Никто не знал, что Клаус носит в себе тайну, которая однажды разорвет эту семью на части. Но сегодня солнце светило ярко, трава пахла медом, а Адриана чувствовала себя почти счастливой. Потому что брат был рядом. И потому что впереди был долгий вечер у очага, где соберутся все: ворчливый Финн, благородный Элайджа, вечно кипящий Кол, любознательная Бекка и тихий Хенрик, который таскает у матери восковые свечи, чтобы лепить из них фигурки. Она вошла в дом. Эстер уже ждала ее с корзиной трав. Мать взглянула на дочь, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Хороший сбор, — сказала она коротко. — Разбери. Вечером будем делать настойки. Адриана кивнула и села на свою циновку у очага, раскладывая травы. Ребекка тут же подползла к ней, любопытная, как белка. — А правда, что Лейф опять за тобой бегал? — зашептала она. Семнадцатилетняя Бекка уже была красавицей — золотоволосая, голубоглазая, но в душе всё та же маленькая девочка, которая любила подслушивать. — А Клаус его прогнал? — Прогнал, — сухо ответила Адриана, отщипывая сухие листья. — И если ты продолжишь совать нос в мои дела, я расскажу Колу, что ты тайком бегаешь к кузнице пялиться на того самого Лейфа. Ребекка покраснела до корней волос. — Я не пялюсь! Он просто... ну, он красивый. — Он дурак, — отрезала Адриана. — И если ты свяжешься с таким дураком, Клаус его убьет. А я помогу прятать тело. Из дальнего угла донесся смех Кола. Он сидел, точил нож и с удовольствием слушал их разговор. — Сестра права, Бекка. Этот кузнец глуп как пробка. Тебе нужен мужчина с головой. — Как ты, например? — огрызнулась Ребекка. — Ты свою голову вообще используешь? — Осторожнее, малышка, — Кол сверкнул глазами, но без злости. — А то я расскажу матери, кто вчера разбил кувшин с медом и свалил на кота. — Кота у нас нет! — Тем более. Адриана слушала их перепалку и улыбалась. Это был их мир — шумный, тесный, полный ссор и примирений. Мир, в котором они все были друг за друга. Клаус сидел у окна, делая вид, что не слушает, но Адриана видела, как дернулись уголки его губ, когда Бекка начала спорить с Колом. Элайджа читал свиток у очага, невозмутимый как скала. Финн чинил сбрую и делал вид, что его все это не касается. А Хенрик возился в углу со своими восковыми фигурками. Идиллия. Адриана знала, что это ненадолго. Она чувствовала кожей, что грядут перемены. Но сегодня, в тепле очага, под защитой братьев, она позволяла себе просто быть дома. За окном кричали чайки, ветер гнал волны по фьорду, а Майклсоны сидели в кругу света, еще не зная, что этот круг однажды разорвется. Но это будет потом. А пока Адриана перебирала травы и слушала, как Кол обещает Ребекке надрать уши, если она еще раз назовет его дураком. — Только попробуй, — фыркнула Бекка. — Девочки, девочки, — подал голос Клаус не оборачиваясь. — Вы обе хороши. А теперь замолчите, я пытаюсь насладиться тишиной. — С каких пор ты любишь тишину? — удивился Кол. — С тех пор, как вы научились говорить. Взрыв смеха сотряс дом. Адриана поймала взгляд матери. Эстер смотрела на детей, и в ее глазах было что-то странное — смесь любви и боли, гордости и страха. Она знала. Мать всегда знала. Но Адриана отвела взгляд. Она не хотела думать о плохом сегодня. Она хотела просто сидеть в кругу семьи и слушать, как брат обещает убить следующего парня, который посмотрит на нее не так. Потому что это значило, что она не одна. А большего ей и не надо было. *** — Сестра! Сегодня день костра, мы же пойдем? Ребекка влетела в комнату, которую они делили с Адрианой, как вихрь — растрепанная, раскрасневшаяся, с горящими глазами. Она уже держала в руках свое лучшее платье — голубое, с вышивкой по подолу, которое берегла для особых случаев. Адриана, которая как раз заканчивала заплетать косу, подняла на нее насмешливый взгляд. — Как будто мой отказ сможет остановить тебя, сестра. — Ну Адриана! — Ребекка топнула ногой. — Ты же знаешь, это главный праздник лета! Все будут там! Музыка, танцы, костер до неба! И парни... — Ах вот оно что, — протянула Адриана, пряча улыбку. — Парни. А я-то думала, тебя интересуют древние традиции предков. — Традиции тоже, — Бекка уже рылась в их скромных украшениях, примеряя то одно, то другое. — Но парни интереснее. Только посмотри на это безобразие! Она поднесла к свету тусклую брошь и скривилась. — Нам нужны новые побрякушки. Почему мать не дает нам настоящих сокровищ? У отца же полно золота! — Потому что мать считает, что украшения должны быть скромными, а не как у дочек ярла, которые увешаны металлом, как новогодние елки, — Адриана встала и подошла к сестре. — Дай сюда. Она ловко заколола брошь на платье Ребекки, чуть сдвинув ее, и отступила на шаг. — Вот. Теперь смотрится лучше. А волосы распусти, кудри сами по себе красивые. Ребекка просияла, взбила волосы и закружилась перед маленьким бронзовым зеркальцем. — А ты? Ты пойдешь в этом сером мешке? Адриана окинула взглядом свое простое шерстяное платье без вышивки, подпоясанное кожаным ремешком. — Я пойду в том, в чем удобно. Не всем же быть павлинами. — Ты просто скромница, — фыркнула Бекка. — Хотя фигура у тебя лучше моей. Если бы ты хоть чуть-чуть принарядилась, все парни были бы у твоих ног. — Спасибо, мне и без того хватает хлопот с одним недоделанным кузнецом, — отрезала Адриана. — Пошли уже, а то опоздаем на твое великое событие. Они вышли из дома, когда солнце уже клонилось к закату. Вся деревня стекалась к большой поляне у подножия холма, где уже высилась гора хвороста для главного костра. Запахло дымом, жареным мясом и медовухой — ярл не поскупился на угощение. Адриана сразу заметила братьев. Элайджа стоял в стороне, опираясь на дерево, и с каменным лицом слушал какую-то девицу, которая щебетала без умолку. Финн вообще куда-то исчез — наверное, уже нашел угол с элем. А Клаус... Клаус был в центре внимания. Как всегда. Несколько парней слушали его россказни о недавней вылазке, а девушки стреляли глазами и хихикали за его спиной. Но Клаус, кажется, не замечал никого конкретно — его взгляд скользил по толпе с ленивым превосходством. — Пошли ближе, — дернула ее за рукав Ребекка. — Я хочу посмотреть на наряды. Они пробрались сквозь толпу к самой середине, где уже начали водить хороводы вокруг не зажженного еще костра. И тут Адриана заметила ЕЕ. Татья. Женщина стояла чуть поодаль, и даже со спины было понятно — она особенная. Темные, как вороново крыло, волосы ниспадали ниже пояса тяжелой волной. Простое, но дорогое платье темно-синего цвета облегало тонкую фигуру. Она повернулась, и Адриана увидела ее лицо — точеные скулы, большие темные глаза, белая фарфоровая кожа. Но не это было самым интересным. Татья разговаривала с каким-то мужчиной, но взгляд ее то и дело скользил в сторону братьев. А они... они оба смотрели на нее. Клаус — из-под полуприкрытых век, с той особенной хищной ленцой, которая появлялась у него, когда он видел добычу. Элайджа — спокойно, но Адриана знала брата достаточно хорошо, чтобы заметить: он напряжен, как струна. — Это же Татья, — выдохнула Ребекка, округлив глаза. — Вдова кузнеца... ну, того, что в прошлом году погиб. Говорят, у нее ребенок есть, маленький мальчик. — Вижу, — коротко ответила Адриана. Татья тем временем закончила разговор и направилась... прямо к ним. Вернее, к тому месту, где стояли ее братья. Походка у нее была плавная, кошачья, совершенно не такая, как у местных женщин, которые ходили тяжело и грузно. Она подошла к Элайдже первой. Что-то сказала — Адриана не слышала слов, но видела, как брат чуть склонил голову, внимательно слушая. Татья улыбнулась — мягко, не кокетливо. Положила руку ему на плечо. — Ого, — прошептала Ребекка. — Она к Элайдже... Но не успела она договорить, как рядом материализовался Клаус. Он подошел к Татье с другой стороны, и Адриана готова была поклясться, что в этом движении было что-то собственническое. Татья обернулась к нему, и улыбка ее стала чуть шире, чуть теплее. Она перевела взгляд с одного брата на другого и... ничего не сказала. Просто стояла между ними, принимая внимание обоих. — Настоящая... — Ребекка запнулась, подбирая слово. — Куртизанка? — подсказала Адриана с усмешкой. — Я хотела сказать — хитрая, — фыркнула Бекка. — Смотри, она же с обоими одинаково мила! И Элайджа, и Клаус... они оба на нее смотрят как коты на сметану. — И не говори, — хмыкнула Адриана, скрестив руки на груди. — Что они в ней нашли? Ну красивая, ну волосы длинные... но она же вдова с ребенком! — Может, поэтому? — Ребекка задумчиво прикусила губу. — Мужчины любят опытных женщин. — Бекка! — Адриана толкнула сестру в бок. — Откуда ты вообще такие слова знаешь? — Я не маленькая, — обиделась та. — Мне уже семнадцать, между прочим. И я все вижу. Вон, посмотри на Клауса. Он же готов ее прямо там съесть. Адриана посмотрела. Клаус действительно стоял слишком близко к Татье, почти касаясь ее плеча своим. Но и Элайджа не отходил. Братья обменивались фразами, внешне спокойными, но Адриана чувствовала напряжение за версту. — Это плохо кончится, — тихо сказала она. — Что кончится? Голос раздался прямо над ухом, и Адриана подпрыгнула. Кол материализовался из толпы как всегда внезапно и сграбастал обеих сестер за плечи. От него пахло элем и дымом, глаза блестели. — Кол! — возмутилась Ребекка. — Не подкрадывайся так! — Я не подкрадывался, я подошел. Вы просто засмотрелись на местное представление, — Кол кивнул в сторону братьев и Татьи. — Красивая женщина, да? — Ты тоже на нее запал? — фыркнула Адриана. — Я? — Кол театрально прижал руку к груди. — Я вообще-то разбираюсь в женщинах получше старших братьев. Эта Татья... она опасна. — Чем? — удивилась Ребекка. — Она же просто вдова. — Она не просто вдова, — Кол понизил голос и притянул сестер ближе. — Я слышал разговоры. Она была замужем за тем кузнецом, но поговаривают, что у нее были... другие мужчины. Еще при живом муже. — Сплетни, — отрезала Адриана, хотя в груди неприятно кольнуло. — Может быть. — Кол пожал плечами. — Но посмотрите на братьев. Они уже дерутся за нее, а она даже слова не сказала. Просто стоит и улыбается. Это искусство. Адриана присмотрелась внимательнее. Татья действительно улыбалась — обоим сразу. И в этой улыбке не было ни капли смущения или неловкости. Она чувствовала себя совершенно комфортно в центре внимания двух мужчин, каждый из которых готов был разорвать друг друга за возможность быть с ней. — Клаус убьет Элайджу, — тихо сказала Ребекка. — Клаус не посмеет, — возразил Кол. — Но ссора будет знатная. Мать будет в ярости. — Мать уже в ярости, — хмыкнула Адриана, кивая в сторону. Эстер стояла у длинного стола с напитками, но взгляд ее был прикован к сыновьям и темноволосой женщине между ними. Лицо матери было спокойным, но Адриана знала этот взгляд — холодный, оценивающий, опасный. — Она что-то задумала, — прошептала Ребекка. — Мать всегда что-то задумывает, — философски заметил Кол. — Идемте лучше к костру. Через час начнутся танцы, а я обещал Хенрику показать, как зажигать факелы без огнива. — Ты обещал Хенрику магию? — Адриана вскинула бровь. — Мать убьет тебя. — Мать сначала разберется с Клаусом и Элайджей, — ухмыльнулся Кол. — У нее просто не останется сил на меня. Он подхватил сестер под руки и потащил в толпу, подальше от опасной зоны, где разворачивалась немая битва между старшими братьями. Адриана обернулась на прощание. Татья как раз коснулась руки Клауса — легко, едва заметно — и одновременно что-то сказала Элайдже. Те двое смотрели на нее, как завороженные. Бедные братья, — подумала Адриана. — Даже не понимают, во что ввязались. Но где-то глубоко внутри шевельнулось неприятное предчувствие. Эта женщина с темными волосами и мягкой улыбкой принесет в их дом беду. Адриана чувствовала это кожей — дар, который мать развивала в ней с детства, сейчас кричал об опасности. — Адриана, не отставай! — крикнула Ребекка. Она встряхнулась и побежала догонять брата и сестру. Костер уже зажигали. Искры взметнулись к темнеющему небу, и на мгновение Адриане показалось, что в этих искрах она видит лица — искаженные болью, кричащие. Она зажмурилась и открыла глаза. Ничего. Только огонь, только музыка, только смех. — Тебе показалось, — шепнула она себе. — Просто показалось. Но предчувствие не уходило. Оно осталось с ней на весь вечер, отравляя праздник, заставляя вздрагивать от каждого громкого звука. А где-то в стороне Татья смеялась чему-то, что сказал Клаус, и Элайджа смотрел на нее с такой нежностью, что у Адрианы защемило сердце. Она знала, чем это кончится. Она просто не знала когда. *** Утро после дня костра выдалось серым и тихим. Туман стелился над фьордом, скрывая противоположный берег, и даже чайки кричали сегодня приглушенно, словно боясь разбудить деревню после вчерашнего разгула. Адриана не спала всю ночь. Она ворочалась на своей лежанке, слушая мирное сопение Ребекки, и перед ее глазами снова и снова всплывала одна и та же картина: Татья, стоящая между ее братьями, и их взгляды — голодные, собственнические, совершенно безумные. Кол сказал, что эта женщина опасна.  Она чувствовала это кожей. Дар видеть нити судьбы, чувствовать грядущую беду. И сейчас эти нити сплетались в темный, уродливый узел прямо над головами Клауса и Элайджи. На рассвете она приняла решение. Элайджа сидел на камнях у кромки воды, когда Адриана нашла его. Старший брат, всегда безупречный даже в простой одежде, сегодня выглядел... иначе. Он смотрел на воду, но не видел ее. В его глазах застыло что-то мягкое, почти мечтательное — выражение, которого Адриана никогда раньше не замечала на лице всегда собранного, всегда контролирующего себя Элайджи. — Ты не спал, — сказала она, подходя и садясь рядом на холодный камень. Элайджа повернул голову. На мгновение в его взгляде мелькнула тень раздражения — он не любил, когда вторгались в его личное пространство, — но тут же исчезла, сменившись привычной мягкой учтивостью. — Адриана. Тоже не спится? — Я спала, — соврала она. — Просто захотелось подышать перед тем, как мать загрузит меня работой. Он кивнул, принимая ложь, и снова уставился на воду. Тишина затягивалась. Адриана собиралась с духом, подбирая слова. С Элайджей всегда было сложно — он умел слушать, но не умел открываться. За красивыми манерами и вежливой улыбкой пряталась стальная стена, которую никто из младших не мог пробить. — Элайджа, — начала она осторожно. — Я хочу поговорить о вчерашнем. Он не шелохнулся, но Адриана заметила, как дрогнули мышцы на его скуле. — О вчерашнем? — переспросил он слишком ровным голосом. — Был праздник. Танцы. Костер. Ты о чем-то конкретном? — О Татье. Имя повисло в воздухе между ними. Элайджа медленно повернулся к ней. Теперь в его глазах не было мечтательности — только настороженность и легкий холодок. — Что именно ты хочешь обсудить? — Я хочу понять, — Адриана говорила тихо, но твердо, — Что происходит с тобой и Клаусом. Вы оба смотрели на нее так, будто готовы разорвать друг друга. Это не просто увлечение, Элайджа. Я чувствую... беду. Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Твой дар? Мать слишком усердно тебя учит. Ты начинаешь видеть опасность там, где ее нет. — Я вижу то, что вижу, — упрямо сказала Адриана. — Кто она такая, эта Татья? Почему вы оба... почему она так на вас действует? Элайджа отвернулся. Прошло много секунд, прежде чем он заговорил. — Она... особенная, — тихо сказал он. — Ты права, это не просто увлечение. Я знаю Татью уже давно. Она добрая, мудрая не по годам. У нее сын, она одна растит его после смерти мужа. И при этом в ней столько жизни, столько тепла... — он покачал головой. — Ты бы знала, Адриана, как редко встречаются такие женщины. — А Клаус? — спросила она в лоб. — Он тоже ее знает? Элайджа помолчал. — Клаус увидел ее позже. Но... да. Он тоже чувствует это. Татья... она притягивает, как пламя. Невозможно остаться равнодушным. — И что вы будете делать? — Адриана смотрела на него в упор. — Бороться за нее? Драться? Убивать друг друга? — Адриана! — в его голосе впервые прорезались жесткие нотки. — Не говори ерунды. Мы братья. — Я видела ваши взгляды, Элайджа. Братья так не смотрят. Он встал, резко, почти грубо. Несколько секунд стоял спиной к ней, глядя на туманную гладь фьорда. — Ты еще слишком молода, чтобы понимать такие вещи, — наконец сказал он глухо. — Между мужчиной и женщиной... это сложно. Это не выбирают. Это случается. — Тогда почему это случилось с вами двумя одновременно? Элайджа не ответил. Адриана тоже встала, подошла к брату и коснулась его рукава. — Я не хочу лезть в твою жизнь, — тихо сказала она. — Ты всегда был для меня примером. Самым мудрым, самым справедливым. Но я боюсь, Элайджа. За тебя. За Клауса. За всех нас. Он обернулся, и в его глазах она увидела что-то, отчего у нее сжалось сердце — боль. Глубокая, старая боль, которую он носил в себе годами. — Ты знаешь, каково это — всю жизнь быть вторым? — спросил он вдруг тихо. — Финн — старший, ему почет и уважение. Клаус — любимчик матери, хоть она и не показывает этого. А я... я просто тот, кто должен следить, чтобы никто не перерезал друг друга. Миротворец. Наблюдатель. — Он горько усмехнулся. — А с Татьей... с ней я чувствую себя... собой. Не братом, не сыном, не воином. Просто мужчиной, которого любят. — Клаус тоже так чувствует? — осторожно спросила Адриана. — Клаус чувствует только собственничество, — жестко ответил Элайджа. — Он не умеет любить. Он умеет только забирать. — Это несправедливо. — Это правда. И поэтому я не могу отступить, Адриана. Не в этот раз. Если я уступлю Клаусу сейчас, я уступлю ему навсегда. Перестану быть собой. Он говорил спокойно, но каждое слово падало в тишину утра, как камень в воду — расходясь кругами, заполняя собой всё пространство. Адриана молчала, переваривая услышанное. Она никогда не думала о старших братьях так. Для нее они всегда были просто старшими — сильными, уверенными, знающими, как жить. А оказывается, даже у Элайджи есть сомнения. Даже он чувствует себя ущемленным. — А если она выберет Клауса? — спросила она прямо. Элайджа замер. На его лице промелькнуло выражение, которое Адриана не смогла прочитать — смесь боли, гордости и чего-то еще, темного и опасного. — Тогда я приму это, — сказал он ровно. — Потому что я умею принимать удары. Я всю жизнь только это и делаю. — Элайджа... — Оставь, Адриана. — Он мягко, но решительно высвободил руку. — Я ценю твою заботу. Правда. Но это не твоя битва. Иди лучше помоги матери с травами. И... никому не рассказывай о нашем разговоре. Особенно Клаусу. Она кивнула, понимая, что большего не добьется. Элайджа уже собрался уходить, но на прощание обернулся и посмотрел на нее — тем особенным взглядом, который он приберегал только для младших. — Ты хорошая сестра, Адриана. Не теряй этого. И ушел, растворившись в тумане так же бесшумно, как умел только он. Адриана осталась одна у холодного утреннего фьорда. Где-то далеко крикнула чайка, ветер шевельнул ряску у берега, а в груди разрастался холодный комок предчувствия. Она знала, что этот разговор ничего не изменит. Знала, что братья будут драться за Татью, даже если не обнажат мечи. Знала, что это принесет в их дом беду. Предчувствие уже поселилось в ее сердце, и когда она возвращалась в дом, где пахло свежим хлебом и сонной Ребеккой, которая только просыпалась и уже искала сестру, чтобы пожаловаться на тяжелую голову после вчерашнего эля, — Адриана вдруг остановилась на пороге и оглянулась на фьорд. Туман рассеивался, открывая холодную синюю воду. — Что бы ни случилось, — прошептала она ветру, — Мы останемся семьей.  Слова, которые станут их проклятием и их спасением на тысячу лет вперед. — Адриана! — крикнула из дома Ребекка. — Ты где? Мать зовет! — Иду, — отозвалась она и шагнула через порог. Внутри было тепло. Кол уже спорил с Финном за миску каши. Клаус сидел в углу, мрачный и невыспавшийся, и чинил порванную сбрую. Хенрик возился с деревянным мечом. Элайджа еще не вернулся. Обычное утро обычной семьи. Адриана села на свою циновку, взяла корзину с травами и начала перебирать сухие листья, слушая привычную перебранку братьев. И только пальцы чуть дрожали, когда она отделяла хорошее от испорченного. Как в жизни. Как в судьбе. *** Целых семь дней Адриана наблюдала за тем, как развивается эта странная, пугающая история с Татьей. Она не вмешивалась больше. Разговор с Элайджей у фьорда научил ее одному: есть вещи, в которые даже самая любящая сестра не имеет права вторгаться. Элайджа смотрел на нее тогда с такой болью в глазах, что Адриана поняла — это не просто увлечение. Это что-то гораздо более глубокое и опасное. И если она попытается встать между братом и его чувствами, то потеряет его доверие навсегда. Но это не значило, что она перестала смотреть и слушать. А посмотреть было на что. Татья появлялась в деревне каждый день. То у колодца с водой, то на рынке, то просто прогуливалась по единственной улочке, ведущей от домов ярла к причалам. И каждый раз рядом с ней оказывался кто-то из братьев. Адриана сидела на крыльце их длинного дома, делая вид, что перебирает травы для матери. На самом деле она наблюдала. Ребекка пристроилась рядом, якобы помогая, но на самом деле тоже глазела по сторонам. — Смотри, — шепнула Ребекка, толкая сестру локтем. — Вон она идет. Татья появилась из-за поворота, и даже на расстоянии Адриана почувствовала, как изменилось все вокруг. Женщина шла неторопливо, неся на плече коромысло с пустыми ведрами. Ее темные волосы были убраны в сложную прическу, открывающую точеную шею и высокие скулы. Простое льняное платье сидело на ней так, будто было сшито специально для того, чтобы подчеркнуть каждую линию ее тела. — Она красивая, — неохотно признала Адриана. — Но не настолько, чтобы терять голову. — Для мужчин другое важно, — философски заметила Ребекка. — Им нужна загадка. А в ней загадки — через край. Татья поравнялась с домом кузнеца, и тут же, словно из ниоткуда, рядом с ней материализовался Элайджа. Адриана даже не заметила, откуда он появился. Просто мгновение назад его не было, а теперь он уже шел рядом с Татьей, бережно принимая у нее коромысло. Что-то говорил ей — Адриана не слышала слов, но видела, как Татья улыбнулась в ответ. Не кокетливо, не призывно — просто тепло, благодарно. — Он тает, — прошептала Ребекка. — Смотри, он просто тает. Элайджа действительно выглядел иначе. Обычно сдержанный, собранный, всегда контролирующий каждое свое движение — сейчас он казался мягче, расслабленнее. Он улыбался — редкость для старшего брата — и смотрел на Татью так, будто она была единственным источником света в этом сером скандинавском утре. Они дошли до колодца. Элайджа набрал воды, легко поднял полные ведра и понес их по направлению к дому Татьи. Та шла рядом, и Адриана заметила, как она то и дело поднимает на него глаза — изучающе, внимательно, но без той откровенной охотничьей страсти, которую Адриана видела у других женщин. — Она не кокетничает с ним, — задумчиво сказала Адриана. — Она просто... принимает. — И это хуже всего, — откликнулась Ребекка. — Если бы она вешалась на него, Элайджа бы быстро понял, что к чему. А так... она дает ему чувствовать себя нужным. Защитником. Понимаешь? Адриана удивленно посмотрела на младшую сестру. — Откуда ты так разбираешься в мужчинах? — Я наблюдаю, — пожала плечами Ребекка. — И учусь на чужих ошибках. В отличие от некоторых. Она многозначительно посмотрела в сторону леса, где в тот момент охотился Клаус. *** К вечеру того же дня Адриана стала свидетельницей новой сцены. Она возвращалась с выпаса коз — скучное занятие, которое мать поручила ей, чтобы проветрить голову от глупых мыслей. Тропинка проходила мимо дома Татьи, и Адриана невольно замедлила шаг. Дом был небольшим, но ухоженным. Новый забор, свежая солома на крыше, аккуратные ставни. Видно было, что за хозяйством следят, хотя мужской руки не хватает. И эта мужская рука как раз появилась. Клаус вышел из леса с тушей оленя на плечах. Он был без рубахи — видимо, разделся во время охоты, чтобы не перегреваться, — и его торс, покрытый потом и легкими царапинами от веток, переливался в лучах заходящего солнца. Адриана знала, что брат красив, но сейчас, глядя на него со стороны, она поняла, почему девушки в деревне сохнут по нему. Клаус подошел к дому Татьи, бросил тушу у крыльца и громко позвал: — Татья! Дверь открылась почти сразу, будто хозяйка ждала. Татья вышла на порог, вытирая руки о передник, и замерла, увидев добычу. — Клаус... это слишком. Я не могу принять такое. — Можешь, — отрезал он. — Мясо нужно тебе и мальчику. Не спорь. — Но это целый олень! Я не смогу разделать его одна. — Я помогу. Клаус шагнул к ней, и Адриана заметила, как изменилось его лицо. Исчезла обычная надменность, хищный прищур — осталась только... нежность? Нет, для нежности Клаус был слишком горячим, слишком собственническим. Скорее голод. Не физический — другой, более глубокий. Татья, кажется, тоже это почувствовала. Она отступила на шаг, но не от страха — скорее, чтобы сохранить дистанцию. — Клаус, ты добр ко мне, но люди начнут говорить... — Пусть говорят. Мне плевать. — А мне не плевать. У меня сын. Я не могу позволить, чтобы его мать считали... — Кем считали? — Клаус шагнул ближе. — Женщиной, которую защищают? Которую ценят? В этот момент из-за угла появился Элайджа. Адриана затаила дыхание. Старший брат шел с охапкой дров, и вид у него был такой хозяйский, будто он каждый день носил дрова к этому дому. Увидев Клауса и тушу оленя, он на мгновение замер — всего на мгновение, но Адриана уловила это. — Клаус, — голос Элайджи звучал ровно, слишком ровно. — Не знал, что ты здесь. — Как видишь. — Клаус скрестил руки на груди. — Решил помочь Татье с мясом на зиму. — Я тоже решил помочь. — Элайджа подошел к поленнице и начал складывать дрова. — Дров нужно много, зима будет холодной. Татья смотрела на них обоих, и на ее губах играла та самая мягкая улыбка. Она не пыталась разрядить обстановку, не говорила, что справится сама. Просто стояла и принимала. — Благодарю вас обоих, — тихо сказала она наконец. — Вы очень добры ко мне и к моему сыну. — Где он, кстати? — спросил Клаус, оглядываясь. — Спит. Умаялся за день. — Тогда не будем шуметь, — Элайджа понизил голос. — Я сложу дрова, а ты, Клаус, займись мясом. Если, конечно, умеешь разделывать тушу. — Я умею все, — огрызнулся Клаус. Адриана тихонько отступила в тень и побежала домой, чтобы рассказать Ребекке об увиденном. *** Вечером за ужином атмосфера в доме была напряженной. Майкл, как обычно, сидел во главе стола и жевал мясо с каменным лицом. Эстер молча разливала похлебку. Финн уткнулся в миску, делая вид, что ничего не замечает. Кол то и дело поглядывал на старших братьев с откровенным любопытством. Клаус и Элайджа сидели напротив друг друга и демонстративно не смотрели в сторону собеседника. — Хорошая сегодня охота была, — нарушил тишину Кол. — Клаус оленя притащил. Здорового. — Я заметил, — сухо сказал Элайджа. — А ты дрова носил? — Кол явно наслаждался ситуацией. — Кому? — Не твое дело, — отрезал Элайджа. — Кол, — вмешалась Эстер мягко, но предупреждающе. — Ешь молча. Ребекка толкнула Адриану под столом ногой и закатила глаза. Адриана едва сдержала улыбку. После ужина, когда старшие разошлись, Ребекка потащила сестру в их комнату. — Ты видела их лица? — зашептала она. — Они готовы убить друг друга! — Не преувеличивай. — Я не преувеличиваю! Клаус чуть не зарычал, когда Элайджа заговорил о дровах. А Элайджа... ты видела, как он сжал кулаки? — Видела. — И что ты думаешь об этой Татье? Адриана помолчала, вспоминая улыбку темноволосой женщины. — Я думаю, — медленно сказала она, — Что она не так проста, как кажется. Она принимает помощь от обоих, но не дает никаких обещаний. Ни одному. — Ты думаешь, она играет с ними? — Не знаю. Может быть. А может, она действительно не может выбрать. Клаус — это огонь, страсть, опасность. Элайджа — надежность, защита, спокойствие. Разные вещи. Разные чувства. — Бедные братья, — вздохнула Ребекка. — Влюбились в одну женщину. — Бедная Татья, — поправила Адриана. — Оказаться между двумя Майклсонами. Они переглянулись и одновременно рассмеялись — тихо, чтобы не привлекать внимания. *** На следующий день Адриана отправилась на рынок за солью и травами, которых у матери не было. Рынок в их деревне был небольшим — несколько рядов с рыбой, мясом, овощами и редкими товарами от заезжих купцов. Но сегодня здесь было оживленно: приплыл корабль из далеких земель, и торговцы разложили диковинки. Адриана пробиралась между людьми, когда вдруг увидела Татью. Та стояла у прилавка с тканями и рассматривала яркие ленты — красные, синие, зеленые. Рядом крутился ее сын, теребя мать за руку. — Мама, купи голубую! — просил мальчик. — Как небо! — Голубую, — улыбнулась Татья. — Хорошо. Она уже протягивала монету торговцу, когда рядом появился Клаус. — Я заплачу, — сказал он, перехватывая ее руку. — Клаус, не надо. Я сама. — Я хочу. Торговец, узнав сына Майкла, поспешно кивнул и принял монету от Клауса. Татья вздохнула, но не стала спорить. — Спасибо, — сказала она тихо. — Ты очень щедр. — Для тебя — все что угодно. Клаус смотрел на нее с такой откровенной жадностью, что Адриане стало неловко. Она отвернулась, делая вид, что рассматривает глиняные горшки, но краем глаза продолжала наблюдать. Татья взяла ленты, убрала в сумку и взяла сына за руку. — Пойдем, Эрик. Нам еще нужно купить муки. — Я провожу, — немедленно вызвался Клаус. — Не нужно. Ты и так много сделал. — Я провожу, — повторил он тоном, не терпящим возражений. Они пошли вдоль рядов, и Адриана заметила, как Клаус то и дело касается Татьи — то плеча, то локтя, словно не может удержаться. Та не отстранялась, но и не поощряла. — Красивая пара, да? Адриана вздрогнула и обернулась. Рядом стояла жена кузнеца — полная женщина с вечно любопытным взглядом. — Что? — переспросила Адриана. — Я говорю, брат твой и вдова — красивая пара. Вон как смотрят друг на друга. — Они не пара, — резко сказала Адриана. — Ну да, ну да, — женщина поджала губы. — Пока не пара. А там видно будет. Она отошла, оставив Адриану с неприятным осадком. *** Во второй половине дня Адриана отправилась к фьорду — проведать сети, которые они с Ребеккой поставили накануне. Рыбы в сетях оказалось немного, но это был хороший повод побыть одной и подумать. Она сидела на камнях у воды и смотрела на закат, когда услышала шаги. Элайджа. — Здесь занято? — спросил он, останавливаясь рядом. — Садись. Он опустился на соседний камень и долго молчал, глядя на воду. — Ты думаешь о ней, — тихо сказала Адриана. Это был не вопрос. Элайджа усмехнулся. — Ты слишком хорошо меня знаешь. — Я сестра. Мое дело — знать. — Да... сестра. Он помолчал, потом заговорил — тихо, словно сам с собой. — Я не понимаю, что со мной происходит, Адриана. Я всегда был спокоен. Всегда контролировал свои чувства. А с ней... с ней я теряю голову. Я думаю о ней каждую минуту. Я ищу поводы увидеть ее, поговорить, просто быть рядом. — Это называется любовь, — осторожно сказала Адриана. — Любовь? — Элайджа горько усмехнулся. — Я не знаю. Я никогда не любил. Но если это любовь, то почему так больно? — Потому что ты делишь ее с Клаусом. Элайджа дернулся, словно от удара. — Ты заметила? — Это сложно не заметить. Он тоже ходит за ней как тень. — Я знаю. — Элайджа сжал кулаки. — И это сводит меня с ума. Я хочу ненавидеть его за это. Но он мой брат. — Ты должен поговорить с ним. — О чем? О том, что мы оба хотим одну женщину? Что я готов убить его, если он дотронется до нее? Что я не могу спать, не могу есть, не могу думать ни о чем, кроме нее? — Элайджа... — Я знаю, это неправильно. — Он повернулся к ней, и в его глазах Адриана увидела такую боль, что у нее сжалось сердце. — Я знаю, что она не может принадлежать нам обоим. Я знаю, что кто-то из нас должен отступить. Но я не могу, Адриана. Я не могу. Она взяла его за руку. Его пальцы были холодными, несмотря на теплый вечер. — Что мне делать? — спросил он тихо. — Не знаю, — честно ответила Адриана. — Но что бы ты ни решил, я буду рядом. Элайджа благодарно сжал ее руку. *** На следующее утро Адриана столкнулась с Клаусом у колодца. Он набирал воду, и вид у него был мрачнее тучи. — Доброе утро, — осторожно сказала она. — Угу. — Ты не спал? — А ты как догадалась? Адриана пристроилась рядом со своим ведром. — Хочешь поговорить? — Нет. — А если я все равно послушаю? Клаус покосился на нее, и вдруг уголок его губ дернулся — почти улыбка. — Ты упрямая, сестра. — В нашу мать. Он фыркнул, но через минуту заговорил: — Я не понимаю, что она делает, Адри. Она принимает мою помощь, но держит дистанцию. Я хочу быть рядом, а она... она как вода — вроде держишь, а вытекает. — Может, потому что она не хочет выбирать между вами? — Тогда пусть выберет меня! — в голосе Клауса вспыхнула злость. — Я сильнее, я добуду для нее все, я... — Ты — огонь, Клаус. А она боится обжечься. Он замер, глядя на нее. — Что? — Элайджа — спокойствие. Надежность. С ним она будет как за каменной стеной. С тобой... с тобой она не знает, чего ждать. Ты непредсказуемый. Ты можешь любить сильно, но и ненавидеть будешь так же. Женщины это чувствуют. — Я бы никогда не причинил ей боль. — Сейчас ты так думаешь. А если она выберет не тебя? Клаус промолчал, но его глаза потемнели. *** К седьмому дню напряжение в деревне стало почти осязаемым. Каждый выход Татьи из дома превращался в событие. За ней наблюдали, шептались, строили догадки. Кто-то завидовал, кто-то осуждал, кто-то просто ждал развязки. Адриана сидела на крыльце с Ребеккой, когда мимо проходила группа женщин с корзинами. — …и обоим улыбается, бесстыжая, — донесся обрывок разговора. — Мужчины теряют головы, а она и рада. — Вдова называется. При живом-то муже, говорят, тоже не дура была... Ребекка дернулась было встать, но Адриана удержала ее. — Не лезь. — Но они же врут! — Пусть врут. Если мы начнем защищать ее, только хуже сделаем. — А если бы они про тебя так говорили? Адриана промолчала. Она не знала, что ответить. В этот момент из-за поворота появилась Татья. Она шла с сыном, и вид у нее был усталый, но спокойный. Женщины притихли и поспешно скрылись за углом. Татья поравнялась с домом Майклсонов и вдруг остановилась. — Адриана, — позвала она. Адриана встала, чувствуя, как Ребекка сжимает ее руку. — Да? — Можно поговорить с тобой? — Конечно. Она спустилась с крыльца и подошла к Татье. Мальчик — Эрик — смотрел на нее большими темными глазами. — Ты ведь тоже наблюдаешь за мной, — тихо сказала Татья. — Как и все. — Я... — Не оправдывайся. Я понимаю. Ты беспокоишься за братьев. Адриана кивнула. — Я не хочу, чтобы они пострадали, — сказала она честно. — Я тоже не хочу. — Татья вздохнула. — Но я не знаю, что делать, Адриана. Они оба... они оба хорошие. Они оба заслуживают счастья. И я не могу выбрать между ними. — Потому что любишь обоих? Татья помолчала. — Потому что боюсь потерять любого из них. Если я выберу Элайджу, Клаус возненавидит меня. Если выберу Клауса, Элайджа будет страдать. И я не знаю, что хуже. — Ты не можешь так жить. — Знаю. — Татья горько улыбнулась. — Но пока я живу. День за днем. И молю богов, чтобы они надоумили меня, как поступить. Она коснулась руки Адрианы. — Ты хорошая сестра. Береги их. И ушла, уводя сына. Адриана долго смотрела ей вслед. *** Вечером того же дня мать позвала Адриану к себе. Эстер сидела у очага с мотком шерсти, но руки ее лежали неподвижно на коленях — она даже не делала вид, что занята работой. Лицо матери было спокойным, но в глазах плескалась тревога, которую Адриана научилась читать с детства. — Садись, дочь, — тихо сказала Эстер. Адриана опустилась на циновку напротив. В доме было тихо — Финн ушел с отцом, Кол где-то пропадал, младшие спали. Только Ребекка возилась в соседней комнате, но ее дыхание было ровным — спала. — Ты следишь за тем, что происходит с твоими братьями, — это был не вопрос, утверждение. Мать всегда все знала. — Да, — не стала отрицать Адриана. — И что ты видишь? Адриана помедлила, подбирая слова. С матерью нельзя было лукавить — она чувствовала ложь так же остро, как Адриана чувствовала грядущую беду. Этот дар — видеть нити судьбы, чувствовать опасность — передался ей от матери. И сейчас эти нити сплетались в темный, уродливый узел прямо над головами Клауса и Элайджи. — Я вижу двух братьев, которые готовы разорвать друг друга из-за женщины. Я вижу, что Элайджа страдает, потому что боится проиграть. Я вижу, что Клаус злится, потому что не привык делить. И я вижу Татью, которая... которая... — Которая позволяет им это, — закончила за нее Эстер. — Да. Я тоже это вижу. Мать встала и подошла к окну. За ним догорал закат, окрашивая небо в багровые тона — красный, оранжевый, фиолетовый. Красиво и тревожно одновременно. — Ты знаешь, кто такая Татья, Адриана? — Вдова. Мать. Красивая женщина. — Адриана пожала плечами. — Я говорила с ней сегодня. Она кажется... искренней. — Искренней, — повторила Эстер. — Возможно. Но это не отменяет того, кто она есть на самом деле. — И кто же? Эстер помолчала, глядя на закат. — Она двойник, — тихо сказала она. Адриана моргнула, не понимая. Слово было знакомым, но в каком-то другом смысле. — Двойник? Как близнец? — Нет. Не близнец. — Эстер обернулась, и в ее глазах отражалось пламя очага. — Есть в этом мире люди, которые рождаются с одной и той же душой, одним и тем же лицом, через века. Они приходят в мир снова и снова, чтобы проживать свои жизни, умирать и возрождаться. Татья — одна из таких.  Адриана почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она слышала легенды о перерождении, о странных совпадениях, но чтобы такое... — И что это значит? — спросила она осторожно. — Ее кровь особенная. — Эстер говорила тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Она хранит в себе древнюю магию, сильнее, чем любая ведьма может представить. Сильнее, чем я. Сильнее, чем все, что ты знаешь. — Магия в крови? — Да. Кровь двойника может стать ключом к великим заклинаниям. К бессмертию. К силе, которая не снилась обычным людям. Адриана сглотнула. Страх и любопытство боролись в ней. — Ты поэтому не вмешиваешься в историю с братьями? Потому что она особенная? — Я не вмешиваюсь, потому что вижу дальше, чем ты. — Эстер подошла ближе и села напротив дочери. — Эта женщина не просто ссора между братьями. Она может стать ключом к нашему спасению. Или к нашей гибели. — Я не понимаю. Какое спасение? От чего? Эстер долго молчала. Так долго, что Адриана уже решила, что не получит ответа. Но мать заговорила — тихо, почти шепотом: — Мир жесток, дочь. Ты знаешь это не хуже меня. Мы теряем детей. Мы теряем близких. Мы стареем и умираем, и после нас остается только память. Но есть способ изменить это. Есть способ стать сильнее смерти. — Мама... — Адриана похолодела. — О чем ты говоришь? — Пока ни о чем, — Эстер коснулась ее щеки, и рука матери была теплой, живой, успокаивающей. — Просто знай: что бы ни случилось, что бы ты ни увидела, что бы ни услышала — мы семья. Даже когда кажется, что мир рушится. — Всегда и навечно, — машинально повторила Адриана слова, которые слышала от братьев. Эстер кивнула. — Запомни это. И запомни: ты — моя дочь. Ты унаследуешь мою мудрость, мою магию, мою силу. И однажды, когда меня не станет, именно ты должна будешь хранить эту семью. Не Финн, не Элайджа, не Клаус. Ты. Потому что женщины чувствуют то, что мужчины не видят. — Мама, ты пугаешь меня. — Голос Адрианы дрогнул. — Зачем ты говоришь это сейчас? — Потому что скоро все изменится. — Эстер встала, давая понять, что разговор окончен. — Я чувствую это. Ветер переменился. Иди спать. Завтра будет трудный день. Адриана поднялась, но у двери обернулась. — Мама... Татья. Она знает, кто она? — Знает, — тихо ответила Эстер. — Она всегда знала. *** Ночью Адриана спала плохо. Ей снились странные сны — кровь, огонь, лица братьев, искаженные болью, и Татья, стоящая между ними с той самой мягкой улыбкой. Она проснулась на рассвете от крика птиц. Обычно это успокаивало — значит, день начинается. Но сегодня в птичьем гомоне чудилось что-то тревожное. Адриана оделась и вышла во двор. Утро было обычным — солнце только поднималось над фьордом, туман стелился по воде, пахло сыростью и водорослями. Она взяла ведра и пошла к колодцу. На полпути ее остановил окрик: — Адриана! Ребекка бежала к ней, размахивая руками. Лицо сестры было бледным. — Там... у озера... — задыхалась она. — Что-то случилось. Крики были. Я слышала крики. — Какие крики? — Страшные. Женщины кричали. И мужчины. Пойдем! Они побежали вместе, бросив ведра. Сердце Адрианы колотилось где-то в горле. Она не знала, что случилось, но предчувствие, которое мучило ее всю ночь, теперь стало почти осязаемым. Они выбежали на главную улицу и увидели людей. Много людей. Они бежали в одну сторону — к озеру. — Что случилось? — крикнула Адриана пробегающему мимо парню. — Волки! — выдохнул он, не останавливаясь. — На детей напали! У озера! Мир вокруг Адрианы сузился до одного слова: дети. Хенрик. Хенрик ушел к озеру рано утром. Она помнила, как он просился с ней на рынок, а она сказала — иди поиграй, я потом приду. Он улыбнулся своим беззубым ртом и убежал. — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет... Она побежала. *** Адриана не помнила, как оказалась на поляне у воды. Помнила только крик матери — нет, не Эстер, а какой-то другой женщины, страшный, надрывный, разрывающий утреннюю тишину. Помнила толпу людей, которые стояли кругом и не решались подойти ближе. Помнила, как кто-то пытался удержать ее, а она вырвалась и побежала. И тело на траве. Маленькое. Окровавленное. Страшно неподвижное. Хенрик. Ее младший брат лежал на спине, раскинув руки, и его глаза смотрели в небо. Грудь была разорвана — следы когтей, зубов, страшные рваные раны, из которых все еще сочилась кровь. Крови было много. Слишком много. Она пропитала траву, одежду, землю вокруг. — Хенрик... — выдохнула Адриана. Она рухнула на колени прямо в кровь, не чувствуя холода, не чувствуя ничего. Просто смотрела на брата и не могла поверить. Этот маленький мальчик, который еще вчера лепил восковых человечков у очага. Который таскал у матери свечи и прятал их под лежанкой, а потом делал из них фигурки и дарил сестрам. Который улыбался своим беззубым ртом — у него как раз выпал передний зуб, и он так гордился этой дырой. Он лежал на траве, и его глаза уже ничего не видели. Рядом стоял Клаус. Адриана подняла голову и увидела брата. Он был белый как мел, руки тряслись, на лице — смесь ужаса, ярости и отчаяния. Его рубашка была в крови — не его, Хенрика. — Я не успел, — шептал он, раскачиваясь на месте. — Я не успел. Я пытался... я бежал... они выскочили внезапно... я не успел... — Клаус... — голос Адрианы сел. — Я слышал крик, я побежал, но они были быстрее. Они уже... они уже... — Он закрыл лицо руками. — Прости меня. Прости. Адриана хотела ответить, но не могла. Слова застряли где-то в горле, колючим комком. Вокруг собирались люди. Кто-то плакал, кто-то крестился, кто-то шептал про проклятие и гнев богов. Адриана слышала их, но не понимала. Все звуки доносились как сквозь толщу воды. А потом появился Майкл. Отец шел сквозь толпу, и люди расступались перед ним, как волны перед скалой. Лицо его было страшным — не от горя, от ярости. Глаза горели таким холодным пламенем, что Адриана невольно отшатнулась. Он подошел к телу Хенрика, посмотрел на него долгим взглядом. Ни мускул не дрогнул на его лице. Только желваки заходили на скулах. — Кто? — спросил он глухо. — Кто это сделал? — Волки, — ответил кто-то из толпы. — Оборотни. Мы нашли следы. Они ушли в лес. — Оборотни, — повторил Майкл. Голос его звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась такая угроза, что люди попятились. Он посмотрел на жену. Эстер стояла в стороне, неподвижная как статуя. Ветер трепал ее волосы, раздувал подол платья, но она не двигалась. Лицо было белым, как у мертвеца, только глаза блестели — сухие, без слез. — Ты обещала мне, — тихо сказал Майкл. — Ты обещала, что они будут в безопасности. Ты говорила, что твоя магия защитит их. — Я не могу защитить их от всего, — голос Эстер дрогнул впервые на памяти Адрианы. — Оборотни сильнее моих чар. — Значит, найди способ, — отрезал Майкл. — Найди способ сделать их сильнее. Или я найду его сам. Он наклонился, подхватил тело Хенрика на руки и понес к дому, ни на кого не глядя. Маленькое тельце безвольно болталось в его руках, голова запрокинулась, и Адриана видела страшные раны на шее брата. Ребекка закричала. Она стояла на краю поляны, закрыв лицо руками, и кричала — высоко, пронзительно, как раненая птица. Кол обнимал ее, пытаясь успокоить, но сам был белее мела. Финн стоял рядом, сжимая кулаки, и смотрел в лес — туда, куда ушли оборотни. Адриана смотрела вслед отцу, несущему тело Хенрика, и чувствовала, как внутри разрастается холод. Она знала. Знала, чувствовала кожей, что смерть Хенрика — не конец. Это только начало. Что-то страшное надвигалось на их семью. Что-то, что изменит их всех навсегда. Предчувствие уже поселилось в ее сердце. И когда Майкл скрылся за поворотом, унося тело самого младшего из Майклсонов, Адриана подняла глаза к небу. Там кружили птицы. Кричали тревожно, пронзительно. — Что теперь? — прошептала она ветру. Ветер не ответил. *** В доме было тихо. Майкл положил тело Хенрика на стол и ушел в свою комнату, заперев дверь. Эстер сидела у тела, гладила сына по голове и шептала заклинания — провожала его душу в чертоги предков. Дети жались по углам. Ребекка рыдала в комнате, которую делила с Адрианой. Кол метался по дому, как зверь в клетке. Финн сидел у окна и смотрел на лес, и в его глазах горела ненависть. Элайджа пытался успокоить всех, но у него самого дрожали руки. Клаус не заходил в дом. Он стоял у крыльца, прислонившись спиной к стене, и смотрел в пустоту. Адриана вышла к нему. — Ты не виноват, — тихо сказала она. — Виноват. — Голос Клауса был глухим, чужим. — Я был рядом. Я слышал крик. Я бежал. Но не успел. — Ты не мог знать. — Я должен был быть быстрее. Сильнее. Я должен был защитить его. — Клаус... — Оставь меня, Адриана. Она оставила. Вошла в дом, прошла в свою комнату, где Ребекка лежала на кровати лицом в подушку и вздрагивала от рыданий. Легла рядом, обняла сестру. — Почему Хенрик? — прошептала Ребекка. — Почему самый маленький? — Не знаю, Бекка. Не знаю. Они лежали так до самого вечера, пока в дверь не постучала Эстер. — Похороны завтра на рассвете, — сказала она тихо. — Приготовьте черные платья. И ушла. Ночь прошла без сна. *** На рассвете Хенрика сожгли. Костер был большим — Майкл не пожалел дров. Пламя взметнулось к небу, и Адриана смотрела, как исчезает в огне тело брата, и чувствовала только пустоту. Слезы кончились еще ночью. Осталась только тупая боль в груди и странное оцепенение. Адриана стояла у края поляны и смотрела, как последние языки пламени лижут почерневшие ветви, на которых совсем недавно лежало тело Хенрика. Ветер разносил пепел над фьордом, и серая пыль оседала на воду, на траву, на волосы тех, кто пришел проститься с самым младшим из Майклсонов. Ей было девятнадцать. Она помнила день, когда Хенрик родился — крошечный, сморщенный комочек с нелепым пушком на голове. Она носила его на руках, учила ходить, прятала от матери, когда он таскал восковые свечи, чтобы лепить человечков. А теперь от него осталась только горсть пепла, который ветер уносил в море. Рядом стояла Ребекка. Семнадцатилетняя красавица, которая еще неделю назад смеялась и строила глазки парням в деревне, сейчас выглядела на десять лет старше. Глаза опухли от слез, губы искусаны в кровь, плечи тряслись от беззвучных рыданий. — Я не могу поверить, — прошептала она, вцепившись в руку Адрианы. — Я все думаю, что сейчас обернусь, а он стоит там, за моей спиной, и улыбается своим беззубым ртом. — Не думай, — хрипло ответила Адриана. — Просто не думай. Кол стоял чуть поодаль. Двадцатилетний, вечно кипящий, вечно бунтующий — сейчас он застыл каменным изваянием. Руки сжаты в кулаки так, что ногти впились в ладони. На скулах ходили желваки. Он не плакал — он вообще не проронил ни слезинки с того момента, как нашел тело Хенрика у озера. Но Адриана знала брата: эта тишина была страшнее любых криков. Элайджа стоял рядом с Колом. Всегда собранный, всегда контролирующий себя — сейчас он с трудом держал маску спокойствия. Адриана видела, как дрожат его руки, которые он прятал в складках плаща. Видела, как пульсирует жилка на виске. Элайджа считал себя ответственным за младших. А Хенрик был самым младшим. И Элайджа не успел его защитить. Клаус не пришел на похороны. Он заперся в доме в тот самый день, как принес тело Хенрика на руках, и не выходил вторые сутки. Адриана пыталась достучаться до него, звала, плакала, била кулаками в дверь — он не ответил ни разу. Только глухое рычание доносилось из-за двери, от которого у Адрианы стыла кровь. Финн стоял рядом с отцом. Старший сын, всегда немного чужой среди них — он держался с каменным спокойствием, но Адриана знала, что и его задела смерть Хенрика. Финн никогда не был близок с младшими, но он был братом. А Майклсоны — это единственное, что у них есть. Майкл не проронил ни слезинки. Он стоял во главе процессии, скрестив руки на груди, и смотрел на догорающий костер так, как смотрел на поверженных врагов — с холодной, расчетливой ненавистью. Только сейчас эта ненависть была направлена не на конкретного человека, а на саму судьбу, посмевшую забрать его сына. Адриана всегда боялась отца. Сейчас этот страх смешивался с чем-то еще — с предчувствием, что Майкл не остановится, пока не отомстит всему миру. Эстер стояла у самого огня. Мать, которая всегда была для Адрианы воплощением мудрости и силы, сейчас казалась сломленной. Ее лицо освещало пламя, делая черты жестче, старше, почти нечеловеческими. Губы шевелились — она шептала заклинания, провожая душу Хенрика в чертоги предков. Но Адриана видела, как дрожат ее руки. Видела, как она кусает губы, чтобы не разрыдаться. Мать никогда не плакала при детях. Когда последняя искра угасла и от костра осталась лишь куча тлеющих углей, люди начали расходиться. Соседи, дальние родственники, просто знакомые — все спешили покинуть это место, словно горе было заразным. Майклсоны остались одни. — Идемте в дом, — голос Майкла прозвучал как удар хлыста. — Нам нужно поговорить. Элайджа помог Ребекке подняться. Кол не двинулся с места, и Адриане пришлось подойти к нему, коснуться плеча. — Кол. Он вздрогнул, словно выходя из транса. Посмотрел на нее — и в его глазах Адриана увидела то, что боялась увидеть: пустоту. Абсолютную, вымороженную пустоту, в которой еще тлели угольки будущего безумия. — Я убью их, — тихо сказал Кол. — Всех оборотней. Каждого. Найду и убью. — Знаю, — Адриана сжала его плечо. — Но сначала идем в дом. Она повела брата, чувствуя, как под пальцами напряжены стальные мышцы. Кол всегда был самым эмоциональным из них. Всегда кричал, смеялся, злился открыто. Эта тишина пугала Адриану больше всего. *** В длинном доме пахло дымом и травами, которые Эстер развесила под потолком для просушки. Обычно этот запах успокаивал Адриану, напоминал о детстве, о тепле материнских рук, о тех временах, когда она училась чувствовать магию, сидя у очага. Сегодня этот запах казался чужим. Мертвым. Все собрались вокруг стола. Майкл сидел во главе, мрачный как туча, и барабанил пальцами по деревянной столешнице. Эстер разливала по чашам вино — густое, темное, почти черное в скудном свете очага. Адриана заметила, что руки матери чуть дрожат, когда она подносила кувшин к каждой чаше. Странно. Мать никогда не дрожала. — Выпейте, — сказала Эстер тихо. Ее голос звучал непривычно мягко, почти ласково. — Это поможет вам пережить эту ночь. Ребекка взяла чашу дрожащими руками. Вино плеснулось через край, упало на стол темной лужицей, но Бекка даже не заметила. Кол опрокинул свою чашу одним глотком, даже не почувствовав вкуса. Поставил на стол и уставился в одну точку перед собой. Финн пил медленно, с достоинством, как делал все. Элайджа долго держал чашу в руках, глядя на темную жидкость, словно пытался разглядеть в ней ответы на вопросы, которые боялся задать. Дверь скрипнула. Клаус появился на пороге, и все обернулись к нему. Адриана ахнула — она не видела брата двое суток, и то, что предстало перед ней, заставило сердце сжаться. Клаус был бледен, как полотно. Под глазами залегли черные тени — такие глубокие, что казались синяками. Волосы всклокочены, одежда измята и в грязи. Но страшнее всего были глаза — пустые, вымороженные, смотрящие сквозь всех присутствующих куда-то в бесконечность. — Клаус, — Эстер шагнула к нему, протягивая чашу. — Выпей. Он взял вино. Поднес к лицу, понюхал, и его ноздри чуть раздулись. — Травы, — сказал он глухо. Голос сел, охрип от двухдневного молчания. — Ты что-то добавила. — Чтобы вы все спали спокойно, — спокойно ответила мать. — Пей. Клаус долго смотрел на нее. Так долго, что Адриана перестала дышать. В этом взгляде было что-то такое... взрослое, тяжелое, будто Клаус вдруг увидел мать по-настоящему впервые. Потом он допил вино одним глотком и швырнул чашу на стол. Она покатилась, звеня, и упала на пол, но никто не обратил внимания. Клаус прошел к своему месту и сел, уставившись в огонь. Адриана пила маленькими глотками. Вино было горьковатым, с необычным привкусом, которого она раньше не замечала. Травы? Да, определенно мать добавила какие-то травы. Адриана, обученная различать растения с детства, попыталась определить, что именно она чувствует. Полынь? Нет, не похоже. Белена? Слишком горько. Что-то еще, незнакомое, чему мать не учила. Она допила до дна. Поставила чашу на стол и взяла Ребекку за руку. Пальцы сестры были ледяными. — Мать, — Элайджа поднялся. Его голос звучал ровно, но Адриана чувствовала напряжение, скрутившее его тело. — Что теперь? Мы будем сидеть и ждать, пока оборотни снова придут? Хенрик был самым младшим, самым беззащитным. Кто следующий? — Никто. Голос Эстер прозвучал неожиданно твердо. Она обернулась от окна, и в свете луны Адриана увидела ее лицо — решительное, почти жесткое. — Никто больше не тронет моих детей. Я обещаю вам. Майкл тоже встал. Адриана услышала, как скрипнула лавка, как отец распрямился во весь свой огромный рост. Она подняла глаза и увидела в его руке меч. Тот самый меч. Длинный, тяжелый, с узорчатой гардой, которую Майкл выковал сам много лет назад. Клинок ловил отблески огня и казался живым — пульсирующим, голодным. — Отец? — Финн нахмурился. Он тоже встал, инстинктивно, как воин, чувствующий опасность. — Что ты собираешься делать? — Защищать свою семью, сын. Майкл обошел стол. Медленно, очень медленно, словно давая им время осознать. Он встал за спинами детей — так, чтобы видеть всех сразу. — Мама? — Ребекка вцепилась в руку Адрианы. Ее ногти впились в кожу, оставляя красные полумесяцы. — Мама, что происходит? Эстер молчала. Она стояла у окна, отвернувшись от всех, и смотрела на луну. Ее спина была прямой, как струна, но Адриана заметила, как дрогнули плечи матери. — Это не больно, — тихо сказал Майкл. — Обещаю вам. — Что не больно? — Кол резко обернулся. В его глазах впервые за два дня появилось что-то живое — страх. — Отец, о чем ты говоришь? Майкл поднял меч. Времени на крик не осталось. Лезвие вошло в спину Финна с хрустом, от которого у Адрианы подогнулись колени. Этот звук — мокрый, страшный, разрывающий тишину — она будет помнить всегда. Финн дернулся. Выгнулся дугой, распахнул рот в беззвучном крике. Кровь хлынула из груди, заливая стол, чаши, руки Элайджи, который сидел рядом. Финн рухнул лицом вниз, и его голова глухо стукнулась о деревянную столешницу. — Нет! — заорал Кол. Он вскочил, опрокинув лавку, бросился на отца. Но Майкл уже разворачивался, и меч, описав дугу, вошел в грудь Кола. Тот замер, глядя на торчащую из себя сталь с недоверием — будто не мог поверить, что это происходит на самом деле. — Кол! — закричала Адриана. Она попыталась встать, но ноги не слушались. Вино? Травы? Что мать добавила в вино? Кол осел на пол, зажимая рану руками. Кровь хлестала между пальцев, заливала рубаху, пол, сапоги Элайджи, который тоже пытался подняться. Элайджа успел встать. Успел сделать шаг к отцу, заслонить собой Ребекку. Его лицо было страшным — искаженным яростью и предательством. — Ты! — прохрипел он. — Ты убиваешь нас?! — Спасаю, — ответил Майкл. Меч вошел в Элайджу. Тот даже не пытался уклониться — может, не успел, а может, просто не верил до последнего, что отец способен на такое. Он упал на колени, потом на бок, и его глаза, всегда такие спокойные и мудрые, смотрели в пустоту. Клаус двигался. Он был быстрее всех. Клаус всегда был быстрее. Он метнулся к отцу, целя в горло, и Адриана на миг поверила, что он успеет. Но Майкл ждал этого. Он перехватил руку Клауса, вывернул ее, и меч, уже мокрый от крови троих сыновей, вошел в грудь четвертого. Клаус захрипел. Кровь хлынула изо рта, заливая подбородок, шею, грудь. Он упал на колени, потом на спину, и его глаза остекленели, уставившись в потолок. Ребекка завизжала. Этот визг — высокий, режущий уши, полный животного ужаса — Адриана тоже запомнит навсегда. Бекка вскочила, бросилась к двери, но Майкл был быстрее. Одной рукой он схватил ее за волосы, отшвырнул обратно, к стене, а второй вонзил меч ей в грудь. Ребекка упала лицом вниз. Ее золотые волосы, которые она так любила расчесывать, которыми гордилась, мгновенно пропитались кровью. Алые пряди смешались с соломой на полу. Майкл повернулся к Адриане. Она стояла, прижавшись спиной к стене. Не могла пошевелиться. Страх парализовал тело, сковал каждую мышцу. Она смотрела, как отец подходит ближе, как поднимает меч, с которого капала кровь ее братьев и сестры, и не могла даже зажмуриться. Вокруг было тихо. Только треск догорающих дров в очаге. Только капанье крови с клинка на пол. Только ее собственное сердце, колотящееся где-то в горле. — Ты сильная, дочь, — сказал Майкл. Его голос звучал странно — почти нежно. — Ты справишься. И меч вошел в ее грудь. Адриана почувствовала холод. Не боль — удар был таким сильным, что боль просто не успела родиться. Холод пронзил все тело, разлился по жилам, заморозил сердце. Она увидела, как из ее груди торчит окровавленная сталь, как кровь заливает платье, как пол приближается к лицу. Она упала на колени. Потом на бок. Последним, что она увидела, был Майкл, вонзающий меч в собственную грудь. Потом была тьма. *** Адриана очнулась от голода. Это было не чувство, не желание — это была агония. Абсолютная, всепоглощающая пытка, перед которой меркли любые представления о боли. Все ее существо кричало об одном: кровь. Кровь нужна была сейчас, немедленно, иначе она умрет. Снова. Она села, хватая ртом воздух. Воздух не помогал. Воздух был пустым, мертвым, он не утолял эту чудовищную жажду. Вокруг были тела. Финн лежал лицом в луже крови на столе. Элайджа — на полу, рядом с опрокинутой лавкой. Клаус — на спине, с открытыми остекленевшими глазами. Кол — скорчившись у стены, поджав ноги к груди. Ребекка — лицом, и ее золотые волосы превратились в красные. Майкл лежал у двери. Меч валялся рядом, в луже крови. Все мертвые. Все в крови. Нет. Не мертвые. Финн дернулся. Это было похоже на судорогу — тело выгнулось, руки вцепились в край стола. Финн сел, схватился за грудь, разорвал рубаху. Там, где должен был быть шрам, розовела новая, нежная кожа. — Что... — прохрипел он. — Что со мной? Элайджа открыл глаза. Он смотрел на свои руки — в крови, в грязи — и не узнавал их. Потом перевел взгляд на грудь, где зияла рваная рана, и замер, потому что рана затягивалась прямо на глазах. Клаус зарычал. Он вскочил — одним движением, без усилия, будто и не лежал только что мертвый. Его глаза горели яростью, и Адриана впервые в жизни испугалась брата по-настоящему. — Где он? — прорычал Клаус. — Где Майкл?! — Здесь, — голос отца раздался от двери. Майкл уже стоял на ногах. Он смотрел на оживающих детей без страха, без удивления — с мрачным удовлетворением. Кол закричал. Он метался по комнате, натыкаясь на стены, на братьев, на мебель. Его лицо было искажено ужасом, руки тряслись, и он все кричал и кричал — не слова, просто звук, полный боли и страха. — Кол! — Адриана попыталась встать и чуть не упала. Ноги подкашивались, тело было чужим, непослушным. — Кол, остановись! — Я умер! — заорал он, останавливаясь и глядя на нее безумными глазами. — Я чувствовал, как умираю! Я видел тьму! И теперь я... что я теперь?! Ребекка села. Она не кричала. Просто села, посмотрела на свои руки, на платье, на лужу крови под собой. Потом подняла глаза на мать, которая все это время стояла у окна, не двигаясь. — Ты знала, — тихо сказала Ребекка. Голос был странно спокойным. — Ты знала, что он сделает. — Знала, — ответила Эстер. Она наконец обернулась, и Адриана увидела ее лицо — бледное, но спокойное. — Это был единственный способ. — Способ чего? — Финн шагнул к матери. В его голосе звенела сталь. — Способ убить нас? — Способ сделать вас бессмертными, — Эстер говорила твердо, хотя Адриана видела, как дрожат ее руки. — Вы никогда не умрете. Никто и ничто вас не убьет. Ни оборотни, ни болезни, ни старость. — Бессмертны, — Клаус рассмеялся. Страшно, дико, с истерическими нотками. — Ты убила нас, мать, чтобы сделать бессмертными? Ты дала отцу заколоть нас, как скот, чтобы мы стали... — Спасти вас, — перебил Майкл. Он подошел ближе, и дети инстинктивно отшатнулись. — Мы спасли вас от волков, от смерти, от всего. Вы теперь сильнее всех. Быстрее. Никто не посмеет тронуть вас. — Ты тронул, — тихо сказал Элайджа. Он все еще сидел на полу, глядя в пустоту. — Ты убил нас. — Чтобы вы жили вечно. Адриана не слушала их. Она слушала другое. Сердцебиение. Множество сердцебиений. В доме, за стеной, в деревне. Она слышала каждое — отчетливо, ясно, будто приложила ухо к груди каждого человека. И рядом с каждым сердцебиением был звук — пульсация крови, текущей по жилам. Она хотела это. Боги, как же она хотела это! Адриана зажала уши руками, но звуки не исчезли. Они стали громче. Назойливее. Они звали ее, манили, обещали утолить эту чудовищную жажду, которая сжигала ее изнутри. — Адриана? — Ребекка подползла к ней, коснулась плеча. — Адри, что с тобой? — Я слышу, — прошептала Адриана. — Я слышу всех. Каждого человека в деревне. Их сердца. Их кровь. Я хочу... Она не договорила. Сглотнула, зажмурилась, вцепилась ногтями в ладони. — Это жажда, — голос Эстер раздался рядом. Мать присела на корточки, заглянула в глаза. — Ты должна научиться контролировать ее. — Как? — Сначала — пить. Но не убивать. Только чтобы утолить голод. Адриана покачала головой. Она не могла. Не могла представить, что будет пить чью-то кровь. Это же чудовищно. Это делают только звери, только монстры. Кол не выдержал первым. Он рванул к двери с такой скоростью, что Адриана не успела даже моргнуть. Дверь разлетелась в щепки — он даже не заметил, просто прошел сквозь нее, как сквозь воздух. — Кол, нет! — закричала Эстер. Через секунду снаружи раздался крик. Женский крик. И следом — хлюпанье. Мокрое, страшное, утробное. — Нет! — Элайджа вскочил и бросился за братом. Адриана зажмурилась. Но запах свежей крови ударил в ноздри даже через закрытую дверь, и она поняла, что тоже хочет. Хочет так, что кружится голова, что темнеет в глазах, что руки трясутся от напряжения. — Не слушай, — Ребекка схватила ее за руку. Ее пальцы были холодными — мертвыми. — Не слушай, Адриана. Мы справимся. — Ты тоже чувствуешь? — спросила Адриана шепотом. — Да. — Голос Ребекки дрожал. — Я чувствую всех в деревне. Всех до единого. Это... это ужасно. И я хочу этого. Боги, я хочу этого так сильно, что мне кажется, я сойду с ума. Через минуту Майкл вышел во двор. Еще через минуту вернулся, таща за шиворот упирающегося Кола. Губы Кола были в крови. Глаза горели безумным огнем. — Я сказал — не убивать, — рявкнул Майкл и швырнул сына на пол. — Я не убил, — огрызнулся Кол, вытирая рот рукавом. — Я просто... немного. — Девушка жива? — резко спросила Эстер. — Жива. — Кол отвернулся, не глядя на мать. — Будет в обмороке пару часов, но жива. Я не хотел... я просто не мог остановиться. — Значит, ты можешь контролировать себя, — Эстер обвела взглядом всех детей. — Все вы можете. Вы теперь другие. Сильные. Быстрые. Но если поддадитесь жажде — станете чудовищами. А чудовищ убивают. — Мы уже чудовища, — тихо сказал Финн. Он сидел на лавке, сжимая голову руками. — Мы пьем кровь. Мы мертвы, но ходим. Что мы такое, мать? — Первородные, — голос Эстер дрогнул впервые за этот вечер. — Первые вампиры этого мира. Вы сильнее всех, кто придет после. Вы — начало новой эры. — Я не хочу быть началом, — прошептала Ребекка. — Я хочу быть просто девочкой. Хочу выйти замуж, родить детей, состариться и умереть. А теперь... теперь я никогда не умру? — Никогда, — подтвердила Эстер. Ребекка закрыла лицо руками и зарыдала. Беззвучно, страшно — плечи тряслись, но звука не было. Адриана обняла сестру. Прижала к себе, гладила по голове, как в детстве, когда Бекка просыпалась от кошмаров. — Мы справимся, — шептала она. — Мы всегда справлялись. Мы Майклсоны. — Майклсоны, — горько усмехнулся Клаус. — Семья монстров. Он сидел в углу, обхватив колени руками, и смотрел в пустоту. Огонь в его глазах погас, сменившись обычным человеческим отчаянием. *** Утром они поняли, что монстры — это еще не самое страшное. Солнце взошло, и первые лучи упали на пол через щель в ставнях, которые никто не догадался закрыть на ночь. Кол сидел ближе всех к окну. Он задремал — насколько вампиры вообще могут дремать — и не заметил, как луч солнца упал ему на руку. — А-а-а! — заорал он, вскакивая и отшатываясь. — Что это?! На руке, там, куда упал свет, кожа покраснела, вздулась волдырями, задымилась. Запахло паленым мясом. — Солнце! — закричала Эстер. — Закройте окна! Быстро! Майкл рванул ставни, задвинул их, и комната погрузилась в полумрак. Кол смотрел на свою руку. Рана затягивалась — медленно, очень медленно, но затягивалась. Однако боль, судя по его лицу, была адской. — Мы сгораем на солнце? — Финн подошел к окну, выглянул в щель. Солнечный свет упал ему на лицо, и он отшатнулся, чувствуя жжение. — Мы теперь как ночные твари? — Я сделаю кольца, — быстро сказала Эстер. — Защитные. С заклинаниями. Они будут нейтрализовать действие солнца. Вы сможете выходить днем. — Сколько времени это займет? — спросил Элайджа. — Несколько дней. Может, неделя. — А пока? — Клаус сжал кулаки. — Пока мы будем сидеть в этом сарае, как крысы? Ждать, пока Майкл снова не придет убивать нас? — Я защищу вас, — голос Майкла прозвучал жестко. — Я всегда буду защищать вас. — Ты убил нас! — Клаус вскочил, подлетел к отцу. Они стояли друг напротив друга — два хищника, одинаково опасные. — Ты вонзил в меня меч! Я чувствовал, как умираю! — Чтобы ты жил вечно, — повторил Майкл. — И ты будешь благодарен мне за это, сын. — Я тебе не сын, — прошипел Клаус. На миг в глазах Майкла мелькнуло что-то страшное. Но он промолчал. Просто отошел и сел на лавку, скрестив руки на груди. Адриана смотрела на это и чувствовала, как внутри разрастается холод. Она не знала, что значили слова Клауса. Не знала, какую тайну скрывает мать. Но чувствовала — кожей, новой вампирской чувствительностью, — что в этой семье есть трещина. И трещина эта будет расти. *** Когда суматоха улеглась и все более-менее успокоились, Адриана села в углу и попыталась сделать то, что умела с детства. Она закрыла глаза. Сосредоточилась. Попыталась почувствовать тепло земли, шепот ветра, голос трав, который мать учила ее слышать с пяти лет. Ничего. Абсолютная, холодная пустота там, где раньше кипела жизнь. Она попыталась снова. Глубже. Сильнее. Вспомнила все уроки матери, все заклинания, все слова силы, которые знала. Ничего. Пустота. — Мама, — позвала она тихо. Голос дрогнул. — Мама, иди сюда. Эстер подошла быстро. Села рядом, взяла за руки. — Что случилось, дочь? — Я не чувствую, — Адриана смотрела на мать расширенными глазами. — Я не чувствую магию. Совсем. Там, где была сила, теперь... пустота. Я как пустой кувшин. Высохший колодец. Эстер замерла. По ее лицу пробежала тень — смесь ужаса и вины. — Я не знала, — прошептала она. — Я не думала... я не предусмотрела, что превращение заберет магию. — Ты сделала нас монстрами, мать, — тихо сказал Элайджа. Он стоял у стены, скрестив руки, и в его глазах была такая боль, что Адриана отвернулась. — Мы пьем кровь. Мы сгораем на солнце. Сестра потеряла свой дар, который ты растила в ней годами. Ради чего? Чтобы волки боялись нас? — Ради того, чтобы вы жили, — голос Эстер был тверд, но Адриана чувствовала, как дрожат ее руки. — Чтобы никто и никогда больше не забрал у меня ребенка. — Хенрика это не вернет, — тихо сказал Клаус, и в его голосе не было злости — только горечь. — Ничто не вернет Хенрика. В комнате повисла тишина. Адриана смотрела на свою семью: на братьев, которые уже не были просто братьями, на сестру, в глазах которой застыл ужас, на мать, которая сделала это ради них. И чувствовала только пустоту. Магия ушла. Часть ее души, которую она растила с детства, исчезла навсегда. Но вместо нее пришло что-то другое. Она слышала. Слышала сердцебиение каждого в этой комнате. Слышала, как кровь бежит по жилам Ребекки — быстрее, чем у человека, но все же течет. Слышала, как бьется сердце матери — быстро, испуганно. Слышала людей в деревне, за много миль — их сотни, и все они были источником звука, движения, жизни. И чувствовала их. Всех. Каждого человека в округе. Они были как факелы во тьме — теплые, манящие. Голод шевельнулся внутри, но Адриана задавила его. Научится. Должна научиться. У нее нет выбора. — Что теперь? — спросила она тихо. Эстер посмотрела на дочь. В ее глазах была благодарность за то, что Адриана не обвиняет, не кричит, просто принимает. — Теперь мы будем жить дальше, — сказала она. — Учиться быть теми, кем стали. — А если не получится? — подал голос Кол из угла, где он растирал обожженную руку. — Если мы не сможем контролировать жажду? — Получится, — жестко ответил Майкл. — Потому что выбора у вас нет. *** Ночью, когда все, казалось, заснули, Адриана сидела у окна и смотрела на луну. Она пыталась привыкнуть к новым чувствам. К тому, что видит в темноте так же хорошо, как днем. К тому, что слышит дыхание спящей Ребекки за стеной. К тому, что чувствует запах крови матери, которая возится в своей комнате с травами — теперь бесполезными для Адрианы. Рядом бесшумно опустился Клаус. — Не спится? — спросил он тихо. — Я вообще не знаю, нужно ли нам теперь спать, — усмехнулась она. Клаус молчал долго. Смотрел на луну, и в его профиле было что-то такое... древнее, тяжелое, будто он вдруг постарел на тысячу лет. — Я ненавижу его, — сказал он наконец. — Майкла. Я всегда боялся его, но теперь... теперь я ненавижу. Он убил нас. Он вонзил в меня меч и смотрел, как я умираю. — Чтобы мы жили, — тихо напомнила Адриана. — Это не жизнь. — Клаус повернулся к ней, и в его глазах горел тот самый огонь. — Мы монстры, Адриана. Мы пьем кровь. Мы сгораем на солнце. Мы никогда не умрем. Это не жизнь — это проклятие. — Значит, будем жить с проклятием, — Адриана взяла его за руку. Его пальцы были холодными — такими же, как у нее. — Вместе. Как всегда. Клаус посмотрел на их сцепленные руки. Потом поднял глаза на сестру. — Что бы ни случилось, — тихо сказал он. — Мы останемся семьей. Всегда и навечно. Адриана сжала его пальцы. — Всегда и навечно. Они еще не знали, что эта клятва станет и их спасением, и их проклятием. Что впереди века скитаний, потерь и предательств. Что правда о происхождении Клауса однажды выйдет наружу, когда он впервые убьет человека и пробудит свою истинную природу. Что Майкл узнает об этом и поклянется уничтожить пасынка. Что семья расколется. Но сегодня, в эту ночь, они были вместе. И этого было достаточно. — Адриана, — Клаус помолчал. — Твой дар... магия. Ты очень переживаешь? Она долго не отвечала. — Я не знаю, — наконец сказала она честно. — Я привыкла быть ведьмой. Это было частью меня. А теперь... теперь я просто пустая. Но, может, это и к лучшему. — Почему? — Потому что теперь я такая же, как вы. — Адриана улыбнулась — грустно, но искренне. — Я всегда чувствовала себя немного чужой среди вас. У вас была сила в руках, а у меня — в травах и заклинаниях. А теперь... теперь я просто сестра. Такая же, как все. Клаус обнял ее. Крепко, по-братски, как не обнимал никогда — они не были особо нежными в этой семье. — Ты всегда была сестрой, — сказал он в ее волосы. — Всегда. Где-то в доме скрипнула половица. Элайджа вышел из своей комнаты, увидел их, замер на мгновение, а потом подошел и сел рядом. — Не спится? — спросил он те же слова, что и Клаус. — Никто не спит в доме мертвецов, — усмехнулась Адриана. — Мы не мертвецы, — тихо сказал Элайджа. — Мы что-то другое. — Что? — Не знаю. Может, никогда не узнаем. Они сидели втроем у окна, глядя на луну. Потом подошла Ребекка — закутанная в одеяло, с красными глазами. Потом Кол — мрачный, но уже не безумный. Потом Финн — молчаливый, отстраненный. Майкл и Эстер остались в своих комнатах. Шестеро детей смотрели на луну и молчали. Им предстояло прожить тысячу лет. Увидеть взлеты и падения, любовь и предательство, рождение новых видов и смерть старых врагов. Но эту ночь они запомнили навсегда. Ночь, когда они стали бессмертными. Ночь, когда они стали семьей по-настоящему. — Всегда и навечно, — прошептала Ребекка. — Всегда и навечно, — ответили остальные.