I. Fermata

В нашей жизни то и дело

Душу побеждает тело,

Но Господь за все за это

Нас простит уже к рассвету

Маленький приморский городок праздновал наступление нового года. В приоткрытое окошко остерии дышала июльская жара. Солнце опускалось в бьющиеся о прибрежные камни волны, небо заливали подступающие сумерки, а снаружи не смолкал веселый гомон. Аллегро сидела на подоконнике, без конца стирала рукавом пот с лица и бесцельно всматривалась в мелькающих людей. Спустя столько лет скитаний, оставив далеко позади прохладные земли севера, она все еще не могла ужиться с местной духотой. Кудри липли к взмокшему лбу. А горожане гуляли, вертелись в плясках, ничуть не страдая от чрезмерного тепла. Ни одного человека не могла различить Аллегро в толпе, потому как сегодня каждый скрывался под расписной маской — и перед остерией возникали то ведьмы, то диковинные пятирогие звери, то феи, субретки и арлекины. Взгляд сам собой цеплялся за их пестрые одежды, за вуали и шляпки, за резные набалдашники тросточек и зонты. На севере такого буйства красок она не помнила. А может, все гулянья и празднества проходили мимо нее, пока ей приходилось отмывать заляпанные кровью тряпки, ножи и бинты. Всякое могло быть. Теперь это не имело никакого значения, потому что афиши приведут разодетых горожан к временной сцене, что установлена подле остерии, и все они будут здесь, лишь бы посмотреть на них… На нее. Пока она готова выходить на сцену, каждый день будет праздником — нужно лишь поправить ворот рубашки, нанести грим и в пару шагов подняться по деревянным ступеням. До начала выступления оставалось совсем немного, и Аллегро едва сдерживала закипающее нетерпение. Из мыслей ее вырвал стук двери — и Фьоретта, ломким локтем отталкивая спешащую за ней следом Никколозо, ворвалась в комнатку. Стопка афиш, еще недавно красовавшаяся на фонарных столбах и стенах ближайших домов, полетела на стол — и несколько листов упали на пол. Аллегро тотчас подскочила, недовольно ощерившись. Ей вовсе не было интересно, что стряслось там, на улице, но афиши она развешивала сама, и то, что Фьоретта посрывала их, а теперь еще и небрежно кинула, рассердило ее не на шутку. — Тебя кто-то просил этим заниматься? — вспыхнула Фьоретта, и ее хорошенькое лицо скривило раздражение. — Успокойся, — попыталась одернуть ее Никколозо. — Ты видела? — не утихая, Фьоретта ткнула в скачущие буквы, — здесь точно три ошибки, и я говорю про те, которые сразу бросаются в глаза. Я постоянно говорю, что афиши подписываем мы, чтобы не позориться перед народом, в конце концов! Тебе, — большие синие глаза метнули молнию, — положено развешивать готовые, а не черкать на них, что в голову взбредет! — Ну, уж извините, — сквозь зубы процедила Аллегро, — не услужила вашей милости. — Прекрати паясничать, — голос Фьоретты сделался нетвердым, — я пытаюсь объяснить тебе по-хорошему, но ты все время все делаешь не так, и только портишь… — Могу вообще ничего больше не делать, — Аллегро пожала плечами и прошла к зеркалу. Не откликаясь на прочие возмущения Фьоретты, она принялась одергивать камзол и перевязывать бант на шее с таким видом, словно никого кроме нее в комнатушке и не было. Помнила ли она, что объявления и разные важные бумаги подписывают лишь Никколозо и Фьоретта? Разумеется. Понимала ли, что писать ей удавалось хуже некуда? Безусловно. На кой черт ей понадобилось собственноручно малевать афиши, кое-как на слух подписывая имена артисток и время выступления? Она сама не знала. Захотелось. А когда Аллегро что-то хотелось — она не умела самой себе запрещать. Отвернувшись, наконец, от зеркала, она долгим взглядом проводила уходившую прочь Фьоретту. Ее низенькая фигурка ссутулилась, отчего маленькие плечи сделались острее, ладони стиснулись в кулаки, и даже изящно уложенные белые локоны словно поникли. К Аллегро подошла Никколозо — высокая, извечно в черном строгом платье, словно ожившая тень. По шее прошелся холодок. Нервенность Фьоретты проходила всегда мимо сердца, никак не колыша и не задевая его, а вот сдержанный гнев Никколозо, даже если проявлялся он в одних только поджатых губах, вынуждал сердце дрогнуть. — Тебе до сих пор не надоело над ней издеваться? Аллегро зажмурилась. Сквозь сомкнутые веки она могла угадать, как замахнулась рука в темной перчатке. Удар пришелся на затылок, и боль остыла столь же внезапно, как и нагрянула. Помотав головой, Аллегро открыла глаза. Взглянула на Никколозо. Внутри снова сделалось пусто, и теперь никакие нравоучения, звучавшие одно за другим, не были способны взволновать ее. Они могли долго так стоять — пока одна говорила с каменным простенком, а другая молча выжидала с обратной стороны простенка, не поводя бровью. Тут шум на нижнем этаже остерии стал сильнее, пора было начинать представление. Никколозо, оборвавшись на полуслове, шагнула к двери: — Не пропусти свой выход. И подумай хоть раз над тем, что я говорю. Помедлив и прихватив скрипку, Аллегро спустилась следом, но не пошла прямо к сцене, скрывшись за одной из декораций. Села на прогретую землю, и окунулась в мягкое звучание клавесина. Они всегда идут выступать первыми, но не секрет, ради чьего лица на афише здесь собрался народ. Улыбка сама собой растягивает иссохшие губы. Она нарисовала всех троих, отметив себя двумя красными кляксами на скулах. Такой ее запомнят на сцене, такой она предстает в воображении тех, кто еще ни разу не встречал ее, такой она хочет остаться сейчас и потом. Пока что люди втягиваются в действо, разогревается их любопытство, и ожидание накаляет влажный, удушающий воздух. Сначала выступает Фьоретта. Она как бабочка вспархивает на сцену. Наивно, с распахнутой душой она со страничек дневника зачитывает пасторали вперемешку с возвышенными стихами и вдумчивыми притчами. Ей всегда страшно. Спустя столько лет. Она и теперь, должно быть — прямо сейчас, когда Аллегро вслушивается в неуверенный голосок — пугливо смотрит на слушателей, отыскивая в них одобрение. Но не сыскать чувств в лицах, спрятанных за масками. И бедной бабочке приходится дочитать стихи до конца, чтобы на мгновение успокоиться, когда люди начнут хлопать. Хлопают вразнобой, кто-то и впрямь проникается умудренным сочинением, кто-то лишь не хочет обидеть зашуганного ангела. Аллегро чешет занывший от затрещины затылок. Она бы рассмеялась, если б находилась среди толпы. Нет, Фьоретта не дурной человек — хотя пасторали и притчи ее по большей части вздорные — но так старательно она выделяет в своих строках мораль, что хочется хихикать. Еще и это тончайшее воздушное платье, кружевной чепец, шнурованные остроносые ботиночки… Нет, никакие странствия и лишения не смогли вытравить из юной аристократки врожденного благородства. И почти тошнотворной набожности. Скорее всего, именно из-за этого было так забавно дерзить ей в ответ, наблюдать, как Фьоретта снова и снова разочаровывается в ней, а после упрямо пытается воспитывать вновь. Она смолкает, и тотчас затихает клавесин. Наверняка дальше следует поклон, и бабочка исчезает со сцены, прячется в тени ширм и занимает место у инструмента. Под масляный свет фонарей, не так давно ставших обыкновением, выходит Никколозо. Вытянутая, смоляные волосы собраны в узел, и кроме бледного лица в ее облике нет ни единого светлого мазка. На ее появление толпа отзывается ярче, многим знакомы ее памфлеты и поэмы. И когда звучит строгий глубокий голос, чеканящий язвительные рифмы — о войне, о пирующих священниках, о берущих взятки господах, рифмы осторожные, ходящие по самой грани, когда незнающий упустит из виду, а имеющий уши услышит… Слушатели замирают, внимая каждому слову. Аллегро откинулась спиной на балку, подпиравшую сцену. Эти сочинения ей нравились больше. Она понимала Никколозо куда лучше, чем Фьоретту, ей даже порой удавалось уважать ее — и поэтому она терпела от нее многое, в том числе подзатыльники. Это было их тайной, Фьоретте о подзатыльниках знать не следовало. Иначе бы она начала причитать, что не сумела воспитать из Аллегро достойную девицу без рукоприкладства, а того гляди еще б и заплакала. С Никколозо было как-то попроще, не приходилось играть в учтивость и доброту. Когда прозвучала последняя строфа, можно было представить, что Никколозо машет слушателям платком, а после по устоявшемуся обычаю, бросает его вперед. Платок, птицей вспорхнув над воздетыми руками, падает в пальцы одного из счастливчиков. И люди снова хлопают, громко, восхищенно. Одновременно с этим Аллегро достала из кармана бридж маленькую кювету с краской. Обмакнула пальцы, размазала по ладоням и отпечатала два алых пятна на щеках. Сегодняшний грим готов — впрочем, она никогда не ломала голову над образом, в ее случае чем проще, тем лучше. Она выдерживает паузу, неспешно подымаясь с земли. Должно быть, Фьоретта успела переполошиться, обеспокоив Никколозо, и они обе смешно сейчас обыскивают декорации в поисках ее. Аллегро подавила ухмылку. Почему-то ей очень нравилось, когда из-за нее тревожились и беспокоились, было в этом нечто особенное, из-за чего в груди разливалась теплота. Когда толпа настолько расшумелась в ожидании, что воздух начал потрескивать, она подтянулась на фонарном столбе, и сбоку выпрыгнула на сцену. Краем глаза она успела заметить выражения лиц своих товарищей — перепуганное и немного злое у Фьоретты, и совершенно спокойное, но от того более опасное у Никколозо. — Этот вечер для вас, господа! — Аллегро обернулась к толпе, широко раскинув руки. Публика уже рукоплескала. Ей даже не пришлось ничего зачитывать — сквозь прорези в масках сияли восторженные взгляды. Улыбка снова озарила ее лицо. Сцену обвивали гирлянды из плюща и лавра, мерцали увядающей красотой сорванные олеандры, аляповато расписанные ширмы сливались в цветастую мешанину, а перед Аллегро открывалась главная площадь. Все здесь заливал свет бенгальских огней, полыхающих костров и каждое мгновение поджигаемых фейерверков. Зрители выкрикивали ее имя, и медлить дальше было бы попросту преступно. Поэтому она вскинула на плечо скрипку, огласила: — Песня про дурачка. И вместе с радостным гулом толпы ударила смычком по струнам.

***

Смоченное полотенце немного снимало с кожи усталость. Никколозо пыталась остудиться, пока Фьоретта волчком вертелась по комнатке, собирая свои исписанные черновики. Народ там, внизу, у сцены, то и дело взрывался безудержным смехом. Значит, девчонка от скрипичных песенок перешла к главной части своих выступлений, к истинному воплощению дель арте. Аллегро осыпала публику историями, которым не было видно ни конца, ни края, только и слушатели не желали окончания. Дикие выдумки, слетая с ее уст, переплетались с настоящими случаями, что происходили в их постоянных странствиях. Аллегро так же страсть любила перевирать сюжеты знакомых всем пьес, добавляя туда добрую толику пошлых шуток и глупостей. Прямо сейчас, если судить по долетающим в оконце фразам, она рассказывала, как устраивалась однажды слугой к двум господам сразу. В иной ситуации люди б сморщили носы от столь заезженного сюжета, но стоило Аллегро обрисовать купца Панталоне похожим на известный образ здешнего губернатора и добавить шуток о брюзглом священнике, грозившемся наложить вето на маскарады, как толпа залилась новыми рукоплесканиями. До представления Аллегро обыкновенно слонялась по городу, куда они приезжали, и собирала слухи. Слухи эти превращались в шутки и сарказмы, особо откликавшиеся горожанам. Никколозо раскурила трубку, села в кресло у окна, продолжая вслушиваться. Как бы Аллегро ни злила ее невыносимыми выходками, все же в первую очередь она была артисткой. Чертовски хорошей артисткой, знавшей способы пронять самую нудную публику. Почему ей это удавалось? Откуда у безродной девчонки, которую они подобрали буквально на большой дороге, такая чуйка в актерском деле? Бог его знает, Никколозо не пыталась узнать об Аллегро больше, чем та сама могла рассказать. А рассказывала девчонка мало. Они даже не знали наверняка ее возраста — должно быть, не старше шестнадцати. Подобрали они года четыре назад, и не сказать, что с тех пор особо сумели ее понять. Фьоретта, прекратив сбор бумаг, вдруг замерла, прислушиваясь к улице. И посмурнела. Никколозо взглянула в окно. Толпа притихла. Аллегро сидела на краю сцены, простирая руки к людям, и что-то очень задумчиво говорила, не срываясь на смех. Наконец, Никколозо удалось разобрать обрывок: — И Господень сын у нас вновь распят, — кудрявая голова запрокинулась на высокой ноте, — в который раз!.. Народ замер, обомлев от столь проникновенной речи. Тишина воцарилась на площади. Фьоретта топнула ногой и резко захлопнула окно. — Сердишься? — хмыкнула Никколозо, пустив облако дыма. — Я стараюсь вывести каждую фразу, вкладываю душу, а ей стоит среди богомерзких шуточек упомянуть одну подслушанную где-то строчку!.. И все смотрят на нее, как на святую, как будто не она же секунду назад рассказывала о… — Может, — искренне вдруг прервала подругу Никколозо, — это мы с тобой, старые и умные, слишком серьезно к этому относимся? Она — момент. Событие. И сколько бы дури от нее ни выслушивали эти люди, строчку о Сыне Господнем они все равно запомнят. Потому что нежданно важные мысли среди смеха особо проникают в душу. Фьоретта скептически прищурилась. Никколозо понимающе кивнула. — Так вот, стояли мы как-то с табором, — разрезав тишину, вновь замолола языком Аллегро, — да-да, с цыганским табором, где мне довелось провести детство… Если б речь шла о ком угодно другом, Никколозо решила бы, что причина в зависти. Но в случае с Фьореттой она была уверена, что подруга ее и впрямь все эти годы пыталась вырастить из подобранной оборвашки достойного человека. Поэтому видеть, как легко Аллегро крутит в пальцах мораль наравне со скрипичным смычком, как использует дорогие ее сердцу притчи в качестве трюка, как потешается над всем святым, Фьоретте было по-настоящему больно. И тем больнее было видеть, что толпа поощряет такие дерзости, укрепляя в Аллегро все дурные привычки, что тщетно она пыталась вытравить. Никколозо прекрасно помнила, как Аллегро, тогда только-только обосновавшаяся в их кочующим по городам и деревням шарабане, принесла сворованные часы. Украла на ярмарке, где они выступали, прямо среди увлеченной стихами толпы. Фьоретта плакала, умоляла девочку бросить заниматься гадкими вещами, твердила, что они не бедные и не нуждаются в подобном, но главное — воровать у собственной публики еще хуже, чем у обычных прохожих. Аллегро выслушала все, но на следующий день принесла брошь с настоящим жемчугом. Оставив трясущуюся от неверия Фьоретту, Никколозо увела девчонку в сторону от шарабана. — Зачем? — коротко, не распинаясь. — Деньги, — так же просто и прямо, — много. — Ты не умеешь слушать? — рука в перчатке схватила худое плечо, — у нас достаточно денег, чтобы не опускаться до краж. Тебе это вчера понятно сказали. Зачем ты расстраиваешь свою благодетельницу? — Кого? — Аллегро кинула косой взгляд на шарабан, откуда доносились всхлипы, — а, ее, что ли… Да какая разница. От слез не больно. Зато будет лишний дукат, когда у вас вообще в последний раз дукаты водились? В больших черных глазах Никколозо не увидела ни намека на стыд, и тогда, скрепя сердце, она впервые влепила девчонке подзатыльник. — Это не слезы, — грубо ответила она, — и от этого больно. Если не хочешь понимать по-хорошему. Ты будешь работать, как мы работаем, честно, без воровства. Уяснила? Аллегро тогда ничего не ответила, и до самой ночи не показывалась на глаза, но воровство прекратилось. Никколозо не могла ответить себе, ни тогда, ни сейчас — правильным ли было ее воспитание. Так растили ее — и точно не растили изнеженную Фьоретту из благочестивого семейства. Но, с другой стороны, они обе бежали в странствия от нежеланного замужества и нежданных детей, потому не было удивительно, что воспитание случайно попавшейся девчонки у них шло…неважно. Теперь эта девчонка собирала толпу слушателей, готовых осыпать ее не только сольдо и дукатами — часто в берет летели поблескивающие в свете огней лиры. Аллегро, какая б она ни была — дурная, хорошая — нравилась людям. Сильно больше, чем они обе, вместе взятые. Когда представление закончилось, Никколозо упустила, предавшись раздумьям. Но сцена опустела, и публика варилась в своей кутерьме по всей площади, расползаясь в стороны по узким улочкам. Они с Фьореттой принялись собирать вещи для выступлений, поскольку после представления договорились сразу вернуться в гостиницу. Завтра утром им стоит отправиться в дорогу, а значит не следует ни пить, ни расхаживать по заведениям. Фьоретта явно оживилась во время сборов, перечитывала оставленные на страничках пожелания от особо преданных слушателей. Пускай толпе нужны глупости и пошлости — но и для изысканной пасторали найдется ценитель. Эта мысль радовала Никколозо. Она хотела, чтобы Фьоретту слушали чаще и сильнее ожидали нас цене. Искренне. Их отвлек грохот на лестнице. Разумеется, приподнятое настроение Фьоретты тотчас разбилось вдребезги. — Боже милостивый, она опя… — Пшел ты… — кому-то крикнула Аллегро, ввалившись в комнатку и хлопнув дверью, — о! Она уставилась на подруг так, слово меньше всего ожидала их тут увидеть. Обтянутые пыльными чулками ноги ее заметно подрагивали. Лицо явно блестело. Никколозо прикрыла глаза, сдерживая желание высказать разом все, что думалось — это за нее сделает Фьоретта. Аллегро была пьяна. Она уже успела напиться. За те минут двадцать, пока они собирались. Встопорщенной пичужкой Фьоретта подскочила к ней: — Как же тебе не совестно… Прямо перед публикой, что так внимательно тебя слушала, позволяешь себе появляться в таком непристойном виде… — Брось, — Аллегро прошла в центр комнатки, споткнулась о сверток с вещами, упала на пол, и даже не потрудилась подняться, — он-ни выслушают меня в л…любом… — Отлежись и догоняй нас, — строго сказала Никколозо. — А куда вы с-собрались? — Аллегро закинула ноги на кресло, задумчиво изучая потолок. — В гостиницу, — с неприятным удивлением ответила Фьоретта, — ты и б этом успела забыть? Мы завтра выдвигаемся в дорогу, нужно отдохнуть и выезжать на чистую голову, а не вот так! — А-а-а, — Аллегро стукнула себя ладонью по лбу, — я не забыла, просто я не пойду ни в какую гостиницу. Ударивший в голову спирт понемногу отпускал ее, и разговор становился отчетливее. Аллегро вынула из-за пазухи что-то звякающее. Это оказалась шапка шута с пригоршней бубенцов. — Меня позвали на их маскарад. И раз уж мы тут всего на ночь, грех не обрадовать почтенную публику моим присутствием. Скорее всего, меня даже угостят. Как говорится, платят за шута. — И тебе не стыдно всюду быть шутом? — уже не рассчитывая отговорить ее, Фьоретта проводила взглядом Аллегро, вновь шедшую к двери. — Замечу. — та вскинула палец, — никто не удосужился любить меня, покуда я не сделалась шутом. Так с какого черта я откажусь им быть? Подойду к вам ночью, чай, башню сложно потерять. — Аллегро, — окликнула ее Никколозо. Та остановилась, не смея ослушаться. — Тебе нельзя столько пить. Одинокой девушке без друзей в чужом городе совершенно небезопасно шататься по остериям пьяной. — Ерунда, — присвистнула Аллегро, нахлобучив на голову шутовскую шапку, — сегодня здесь мне каждый — друг.

***

Башню — гостиницу, где они остановились на ночлег — и впрямь было трудно потерять из виду. Зубья на округлой площадке вгрызались в потемневшее небо, и пока ее можно было разглядеть по силуэту. Когда на город упадет ночной мрак, башню озарят желтые огни в окошках. Причудливое место запало в душу и Никколозо и Аллегро, едва их шарабан подъехал к городским воротам, Фьоретта поначалу воротила нос, но все же поддалась их уговорам. Раз есть шанс переночевать в столь необыкновенной гостинице, почему бы и не воспользоваться им? Гулявшие поблизости горожане отвечали, что принадлежит башня, должно быть, губернатору, а кто ей нынче управляет — неизвестно. Обмолвились они и о непривычном обслуживании гостей. Тот, кто заведовал башней, должен быть тем еще выдумщиком. На входе девиц повстречал…механический дворецкий. После стольких путешествий они впервые встретились с подобным. Бывали кукольные театры с марионетками-автоматонами, говорят, много удивительных машин теперь используют на фабриках, Фьоретта еще при жизни в родительском доме видела заводных птиц и котят. Но то были вещи, недолго работающие на заводе от ключа, птицы повторяли одну и ту же песенку, а куклы выводили схожие движения железными ручками. Дворецкий двигался сам собой все время, что они заполняли бумаги на получение комнат, и Аллегро не сумела заметить у него снаружи ни ключа, ни рычагов. Как же запускался этот автоматон? Дворецкий был рыцарем. Его стальное забрало кивало на их ответы, из пустого горла вырывались звякающие звуки, когда он спрашивал их, сколько комнат они желают снять и на какое время. Конечно, сам записать в книгу постояльцев он не сумел — если сумел бы, Аллегро точно не поверила бы своим глазам — но смог дерганным жестом снять с крючка ключи и протянуть им. Пальцы его были тонкими длинными спицами, закрепленными на шестерне, что заменяла ладонь. Пока Никколозо и Фьоретта решали, заказывать ли им обед с ужином или сходить перекусить в другом месте, Аллегро внимательно разглядывала автоматона. Нет, все же мастер, собравший его, был диким фантазером. Зачем делать пустое забрало вместо маски с человеческим лицом? Может, неживое лицо механизма пугало бы гостей сильнее?.. Кто знает. А для чего столь странные руки, шестерни со спицами вместо кистей? «У богатых свои причуды» — решила, наконец Аллегро, уверенная, что изобретатель был сказочно богат. Иначе на какие деньги конструировать эдакое чудо? Скорее всего, управляющий нарочно заказал у даровитого мастера автоматон, чтобы к будоражащей воображение башне прилагался столько же необычный дворецкий. Что ж, по крайней мере, для приезжих это был отличный повод заглянуть в гостиницу. К номерам они поднялись по винтовой лестнице. Кругом все было убрано просто, без излишеств, зато очень чисто. Над лестницей им вслед смотрели головы невиданных зверей, добытые на охоте в невесть каком краю. Птица, похожая на черного петуха, только с мощным клювом и козлиными рогами. Олень, шерсть на шее которого сменялась сияющими павлиньими перьями. Ворон с торчащими кошачьими лапами и кошка с торчащими вороньими крыльями… Фьоретта отворачивалась, сетуя, что они сами полезли в недоброе место, Никколозо посмеивалась и убеждала подругу, что это нарочно собранные чучела, и таких тварей нигде не водится. Аллегро без слов жадно впитывала в себя очарование башни, отчего-то сильно откликнувшееся сердцу. Второй этаж, где находились их комнаты, был весьма просторным. Окна здесь украшали черные плотные шторы, меж дверей были расставлены кресла с дорогой обивкой и золочеными ручками, то здесь, то там попадались фарфоровые вазы со свежими цветами. Аллегро задумалась, что ночлег здесь им обошелся весьма…скромно для такого убранства. Не дешево в сравнении с обычной гостиницей, но…при золоченых креслах и свежих букетах ожидаешь цену куда выше. Фьоретта с Никколозо разбрелись по комнатам, чтоб разложить вещи. Аллегро кинула свой единственный узел у входа и вернулась в коридор. От каменных стен отдавало прохладой, спасительной среди удушающего тепла городка. Здесь на стенах были уже не чучела, а картины. В живописи Аллегро понимала ровным счетом ничего, кроме слов «красиво» и «мне не нравится». Ценительницей среди них троих была лишь Никколозо, она разбиралась в авторах полотен, в краске, в том, как на холст накладывались мазки и во многом прочем. Эти картины для Аллегро относились к ряду красивых — пролетающая над озером стая птиц, осевшие на привале охотники, груда спелых фруктов на узорчатой скатерти, некая важная персона в кровавом плаще и венце, должно быть, королева… Внутри стало на удивление спокойно, сердце перестало дергаться в ожидании чего-то — это было привычное для него состояние. Она просто шла, шаг за шагом разглядывая полотна, замедляясь. — Забавно, смахивает на тебя. За ее плечом стояла Фьоретта, и тонкой рукой указывала на соседнюю картину. Аллегро, еще не выдернутая из наваждения, взглянула туда. На картине, поникнув головой, замер молодой человек с отросшими темными волосами. Сходство в острых, грубоватых чертах и правда замечалось, и пускай уголки губ у человека были опущены, в черных глазах играл хитрый огонек. Аллегро смотрела, чувствуя, что улыбается. Как если бы у нее был брат, не совсем близнец, но весьма похожий. Может, кто-то из толпы ликующих зрителей однажды изобразит и ее портрет на доске разбавленной темперой. Фьоретта стояла подле, тихо вздыхая. Они редко находились рядом вот так — без перебранок. Этим утром они успели поцапаться еще в дороге. И Аллегро молчала, прикусив язык, не позволяя сломать мгновение спокойствия. Должно быть, именно этого желала Фьоретта, норовя воспитывать ее — чтоб жизнь состояла из подобных мирных моментов, когда они просто разглядывают картину, завтракают, смотрят на речку, которую проезжают мимо, слушают выступления друг друга. Но Аллегро так не умела. Колкая язвительность уже раздирала ее изнутри. Поэтому, помотав головой, она ушла к себе в комнату. Чтобы не испортить первую за долгое время хорошую минуту наедине с Фьореттой. Это случилось утром. Сейчас ночь вступала в свои права. Карнавал озарял улицы огнями, музыка звучала из каждого угла, и голоса горожан громыхали подобно буре. Реками лились вина, слуги не успевали вывозить новые тележки, наполненные съестным — толпа все сметала в одного мгновение, и уши закладывало от грохота фейерверков. Огненные колеса, пылающие ткани, свет и пламя были повсюду, затмевая отсветы луны и звезд, не оставляя ни одной темной подворотни — все было освещено. Пение фиделий сливалось в единый хор с перезвоном струн мандолин, из распахнутых окошек им вторили клавесины, трещали всяческие колотушки и даже медные тазы, коими вооружались те, кто на инструмент денег не имел, но желал сегодня сыграть. Не хватало разве что печального голоса церковного органа, но священники рьяно противились маскарадам — и вряд ли бы подыграли. Средь обезличенных горожан Аллегро вновь нашла способ выделиться. Она единственная сновала по улицам без маски. Она позволила вину одурманить ее окончательно, а бушующей толпе — нести ее все дальше и дальше, вглубь праздничной ночи. На отяжеленной спиртом голове без конца звенела шутовская шапка, алая краска давно текла по щекам из-за жары, и она чувствовала себя разве что не синьориной — столько внимания было обращено к ней. Как и было обещано, горожане потащили ее по остериям, где требовали наливать артистке за свой счет. Бокал за бокалом — кои здесь звались изящным словом тацци — были опрокинуты в пересыхающее от песен и смеха горло. Аллегро уже не замечала, запрыгивает ли она на уставленный блюдами стол, парит ли в прыжке на подхватывающие руки, плывет ли вместе с горожанами в новую питейную. Она была и честна, и лжива несколько часов назад со своими спутницами. Каждый сейчас был ей другом — каждый, чьих лиц она не разбирала. Их радость, их рукоплескания, их возгласы наполняли зиявшую много лет в груди дыру, как крепкое вино теперь наполняет таццу. И точно так же она могла поклясться, что завтра, когда они покинут город, ей не вспомнится ни один сегодняшний друг — потому что они выветриваются из ее души вместе с отступающим похмельем. Все ее существование было для людей — и для никого одновременно. Они окрашивали ее жизнь яркими красками — и краска эта испарялась без следа. И ненасытная дыра внутри продолжала тянуться к новой публике, чтобы на минуту, на мгновение ощутить сытость. Аллегро распахнула глаза. Над ней переливалась десятком свечей замысловатая люстра очередной остерии. Она снова стояла на столе, но никто из знатных господ, заплативших немало дукатов, чтобы к празднику заказать заранее здесь место, не гнал ее прочь. Все ждали нового зрелища. Кто-то из толпы, явно мужчина, вдруг резко приблизился к ней. Аллегро нахмурилась. Мужчина коснулся ее колена потной рукой, отчего по коже пробежала дрожь омерзения. Словно пытаясь сгладить вину и в надежде получить дозволение приставать дальше, незнакомец протянул ей розу. Багряную. Лепестки ее уходили в черноту. Большой, едва распустившийся в полную меру цветок с обрезанными шипами. Аллегро приняла подарок и окинула толпу ехидным взглядом. Толпа выжидала. Не следует полностью забывать о словах Никколозо — она юная девушка, она пьяна и одна среди не менее пьяной толпы. Если кто-то сумеет всерьез облапать ее, пиши пропало, главный курс праздничного ужина пойдет по кругу, пока каждый из присутствующих не отгрызет кусок. Пускай на ней мужское одеяние, в прорезях масок помимо восхищения поблескивает вожделение. Аллегро усмехнулась, отступила на шаг, высвободив ногу из хвата чужой руки. Неспешно вытащила спрятанный за поясом под камзолом пистоль. Толпа снова ожидала. Как тогда, перед сценой. Роза взмыла вверх, подкинутая рукой, в следующее мгновение Аллегро выстрелила, и цветок распался на сотню кровавых лепестков. Они дождем укрыли ее и белую скатерть, а незнакомец испуганно отпрянул от стола. Пуля, должно быть, застряла в потолке где-то над диковинной люстрой. Осыпанная лепестками, Аллегро рассмеялась, словно выдала новую шутку, но ответный смех людей был встревоженным — никто не решится коснуться ее больше. Все же она была не настолько глуповатой, как считала Никколозо. О, Аллегро отлично помнила завет, услышанный от Никколозо в их самую первую встречу. «Женщина может быть вольнодумной, если при ней всегда есть оружие» — Хэй, сегодня не та ночь, чтобы унывать, — крикнула она, и все кругом снова завертелось. Словно музыкальная композиция, ненадолго замершая вместе с напуганным оркестром, вдруг продолжила звучать в прежнем своем темпе. Час спустя, оторвавшись немного от народа и подыскав тихое место в углу остерии, Аллегро осела там с кружкой чистой воды. Пора было приниматься за собственное протрезвление. Вдруг подле нее на лавку опустились двое — лица их прятались за самыми не любимыми ее масками, мореттами. Маски эти представляли из себя черный кусок бархата без всяких украшений, и от того лицо в ней казалось просто выпавшим. И вроде бы они предназначались для женщин, поэтому Аллегро тотчас вопросительно подняла бровь — что задумали эти чудаковатые господа? Один из них звучал грудным баритоном, разодет был в дорогой темный костюм, опирался на резную трость, и весь облик его дышал тихим благородством, без вычурных драгоценностей, но явно дорогой — одна ткань костюма должна была стоить немало лир. Другой был явно моложе, без второго подбородка и морщин на лбу, с вьющимися локонами, и невесомом скромном одеянии. Аллегро хотела уже забыть об их существовании, как господин постарше вдруг обратился к ней: — Это ведь вы выступали на площади? — Я, — кивнула она с поднявшимся внутри недовольством. Как они могли не запомнить ее? — Меня почитают за уважаемого горожанина, — продолжил он, чуть улыбнувшись пухлыми губами, — и я был бы рад, если вы с вашими спутницами выступите завтра на моем обеде. Видите ли, я своего рода коллекционер. Люблю даровитых песенников и музыкантов. Ни одна труппа, запавшая людям в душу, не миновала моего дома. Аллегро прищурилась. Если он отметил их мастерство, то почему не был уверен, она ли выступала сегодня? Запоздало на ум пришла мысль, что, может, он запомнила их представление не из-за ее номера, а Никколозо или Фьоретты? Сердце кольнуло. Неужели при всех стараниях кто-то может запомнить этих двоих ярче, чем ее? Аллегро сглотнула неприятный ком в горле, решив, что господин просто не видел ее часть полностью, но так или иначе — он предлагал выступление на обеде. Обыкновенно это стоит потраченных времени и сил, на приемах им платили особенно щедро. — Мы п-подумывали отправляться утром, — наконец, ответила она, отставив кружку с водой, — но, если цена будет…походящей, тем более на приеме уважаемого горожанина…думаю, мы согласимся. Только мне нужно поговорить с… — Я сам зайду к вам, — подхватил ее слова господин с тростью, охотливо кивая, — скажите, где вы остановились, я навещу вас с самого утра, вы как раз успеете отдохнуть после праздника. — Д-да, просто, — язык все еще заплетался, — вы ночью не приходите, нам и правда требуется передохнуть…а утром…конечно. Никколозо определенно примет ваше предложение. Фьоретта, может статься, тоже. Но это от ее настроения зависит. — Извините, — наконец, вмешался в разговор юный господин, сложив руки на коленях, — мне показалось, что вы совсем одна… Не будет ли лучше, если мы с моим товарищем сопроводим вас до вашей гостиницы? Заодно увидим, куда прийти утром? Это Аллегро совсем не понравилось, компания незнакомцев ей явно была не нужна. Она решительно замотала головой: — Поверьте, мы п-прекрасно странствуем кучу времени сами. И еще ни разу нам не понадобилась ничья, — она икнула, — помощь. Я и сама дойду. А искать нас делать нечего, вон, — ткнула пальцем в окно, — ваша эта башня…там мы остановились. Короче, давайте дела обсудим с утра, и цену, и когда у вас там обед… Благодарю за приглашение, разумеется, но… Если вам несложно, оставьте меня теперь одну. — Прекрасно. Я был уверен, что мы договоримся, — господин с тростью был весьма доволен, он жестом подозвал слугу, взял с подноса полную до краев таццу, и протянул ей, — за мой счет, артистов следует уважать. И с глубоким поклоном он удалился. Юноша чуть помедлил, но вскоре тоже исчез, оставив Аллегро наедине с вином. Она осушила таццу, на последней капле вспомнив, что вообще-то намеревалась трезветь. — По крайней мере, — хрипло пробормотала она мысль вслух, — в эти часы не так сильно хочется умереть. Кхм. Вообще не хочется.

***

К башне дорога привела Аллегро, когда ночь намеревалась переходить в утро, последний, третий час после полуночи еще висел над городком. Первый этаж встретил ее глубокой тишиной, но свет не был погашен. Пошатываясь, она побрела наверх. Дворецкого нигде не оказалось, должно быть, управляющий все же приходил и на ночь убрал автоматона на место. Бубенцы позвякивали, нарушая молчание стен, но руки были чересчур ватными, чтобы слушаться. Потому Аллегро пыталась меньше дергать головой. Раз или два она вздрогнула, когда морда очередного чучела выскакивала на нее из полумрака, и тогда бубенчики на шапке отчаянно бряцали. Наконец, неимоверными усилиями бессчетные ступени остались за спиной, и Аллегро пошла искать свою комнату. Номер вылетел из памяти прочь. Кое-как припомнив, что Никколозо заходила в комнату под числом семнадцать — а значит, их с Фьореттой должны быть соседними — Аллегро решила зайти к ней. Скорее всего Никколозо спит, но она и не собиралась будить ее. Просто, если комната не заперта, она сможет убедиться, что верно вспомнила номера комнат. Только и всего. Коридор был освещен. Из двух приоткрытых комнат, находившихся рядом, исходил свет. Аллегро остановилась, удивленная — неужели ее спутницы до сих пор бодрствуют? Но отчего бы? Притом кругом все еще было совершенно тихо, не звучали разговоры, да и разве стали бы они будить других гостей средь ночи? Может, они вышли прогуляться на балкон и не закрыли двери, проветривая душные комнаты, например — так подумала Аллегро, направившись к распахнутым дверям. И неведомая сила ее тотчас от тех дверей отбросила, едва ей стоило взглянуть внутрь комнаты. Свечи горели столь ярко, что выхваченная их светом кровь поблескивала на распахнутой груди Фьоретты. Кружева насквозь промокли красным, и красные же отпечатки чьих-то чужих пальцев испещряли ее остывший лоб. Тело лежало на расправленной постели, словно его вскрыли внезапно, не нарушив крепкого сна, и веки были плотно сомкнуты. Аллегро не могла подойти ближе, ноги не подчинялись, она тщетно хваталась за дверной косяк и всматривалась в открывшуюся ей картину. Это могло быть только галлюцинацией — ей уже доводилось попадать в цепкие лапы алкогольного бреда. В нем все чудится правдой, но стоит уснуть, как наутро бред рассеивается. Аллегро впервые коротко вдохнула. Запах крови ударил в голову. Обычно в бреду она не чувствовала запахов. В распахнутой груди алело мясо. Будто лезвие вспороло кожу, а рука перед тем предусмотрительно разорвала тонкую ночнушку и отбросила лоскуты ткани в обе стороны. Торчали белеющие ребра. Она уже видала такое прежде, где-то в не своем, давешнем прошлом, когда ей приходилось отмывать ножи и прочие инструменты после операций в темной кладовой. Когда-то в то время она часто смотрела на вспоротые животы, раскроенные головы и отрезанные культи. Она надеялась, что больше не встретится с подобным. Аллегро сглотнула, наконец, отыскав в себе силы покинуть комнату и умолкшую там Фьоретту. Сумрак коридора укрыл ее от страшного зрелища. Здесь можно было подумать, не торопясь верить в увиденное. Она закрыла лицо руками. Те ощутимо дрожали. Если Никколозо не подняла гостиницу на уши, значит, во второй комнате стряслось нечто… Аллегро резко отняла ладони от взмокшего лица и решительно подступилась к другим распахнутым дверям. Может, Никколозо поспешила в центр города звать ночную стражу, или хотя бы спустилась вниз на поиски управляющего, и все немногим лучше, чем ей показалось. Никколозо встретила ее на полу своего номера, и раньше искалеченного трупа в глаза Аллегро бросился арбалет. Он был почти вынут из походного мешка, но не успел оказаться в ее руках, так и повиснув над ковром. Смерть не застигла Никколозо врасплох, она точно отбивалась, потому ее ночное платье было изодрано, кровавые отпечатки ладоней укрывали и постель, и ножку стола, и стену рядом. Шумно выдохнув, Аллегро посмотрела вниз, пересиливая себя — обе ступни женщины были раздроблены неким тяжелым предметом. И широко распахнутые черные глаза молча взирали в ответ. Ни одна из ее спутниц не успела докричаться до управляющего. Потерянно, словно во сне, Аллегро вернулась в коридор. Тот полнился тишиной. Неужели они были единственными постояльцами, раз никто не бросился на помощь? Неужели здесь не оказалось никого…сердце охватил холод, и Аллегро вдруг опустилась на пол, сжавшись в неприметное пятно. Даже если тут нет других постояльцев…убийца все еще может оставаться в гостинице. Она заткнула ладонью рот, чтобы приглушить громкое сбивчивое дыхание. По вискам текли крупные капли пота. Она всем телом жалась к холодной стене, пытаясь протрезветь и выбраться из жуткого бреда, но при том осознавала, что голова ее свежа, как никогда за последнее время. Она не была пьяна. Спирт выветрился при первом взгляде на труп Фьоретты. Она чувствовала камень стены плечом, чувствовала дуновение ветра из открытого окна, и все кругом было взаправду. А она пряталась в тени меж комнат, наполненных смертью. Она сморгнула влагу с ресниц. Но не кричала. Тот, из-за кого…ради кого она отскребала засохшую кровь с инструментов и бинтов, всегда повторял одно и тоже. Станет страшно — молчи. Если ты не в безопасности — молчи. Если рядом нет никого, кто готов прикрыть твою никчемную шкуру — молчи. Если хочешь выжить — исчезни. Тогда они прятались от исполнителей против богохульства, тех, кто особо рьяно преследовал осквернителей могил и трупов. И ей не раз и не два приходилось сливаться с хламом внутри их жалкой лачуги, не выдавая себя ни единым звуком, чтобы ему не оказаться в тюрьме, а ей — в проклятом приюте. Внизу башни раздались громкие разговоры, ржание коней, и вскоре сапоги затопали по винтовой лестнице. Шелест плащей нарушил молчание коридора, и Аллегро отползла за угол, прикрывшись тяжелой шторой. В свете фонарей она видела пришедших — ночная стража, невесть кем вызванная на место преступления, уже осматривала комнаты. Аллегро пристально наблюдала, раздумывая, стоит ли ей показаться и рассказать, как все было или лучше переждать. Но случай все решил за нее — откуда-то из темноты к стражникам вышел крупный рослый мужчина в дорогом костюме. И Аллегро не стала вмешиваться. Господин представился патрициям — ночную стражу собирали из знатных горожан — Беозом Мистралисом. Обращался он учтиво, даже как-то артистично и чрезмерно уступчиво отвечал на каждый их вопрос. Часть его слов Аллегро пропустила мимо ушей, но напряглась, когда глава стражи заговорил жестким тоном. Он сказал, что вынужден забрать с собой и допросить любого, остававшегося в гостинице на момент убийства, потому как вряд ли у постояльцев будет подтвержденное алиби среди ночи. — Прошу прощения, синьор, — отрезал он, — но убеждения меня в том, что вы всего лишь спали, никак не помогут делу. Всякий теперь скажет, что просто спал. Требуется забрать гостей на допрос и осмотреть покои каждого, посему давайте начнем с этого. В каком номере вы остановились? — Благороднейшие господа ночи, — склонил курчавую голову Беоз, опершись грузным телом на трость, — пристало ли вам тратить драгоценные часы на дело неких проезжих мещанок, когда первое ваше обязательство хранить покой знатных и уважаемых горожан? — Мне не нравится то, как вы стараетесь отговорить нас, — цыкнул глава, — не значит ли это, что мне следует… — Что нам следует договориться? — прервал его на полуслове Беоз, и протянул главе стражи руку. У Аллегро распахнулись глаза, и только силой воли она удержала себя от того, чтобы выскочить к ним. Беоз протянул стражникам на ладони огромный кошель, явно набитый крупными монетами. Те было заворчали, но чем дольше взоры их были направлены на кошель, тем тише становились возмущения. Такие деньги вряд ли кто из них видел за раз, и даже если поделить их поровну меж всеми стражниками, то окажется немалое богатство. Глава отряда хмуро глянул на Беоза, медленно потянув руку к кошелю. — Если вам тревожно оставлять дело незакрытым, благороднейший господин, — коротко улыбнулся Беоз в седеющие усы, — то в башне находится еще один постоялец, точно не относящийся к уважаемым синьорам…но ни меня, ни моего дорогого друга Пьера сегодня в гостинице вы не обнаружили. Верно? Стражник еще сомневался, но сомнение его дрожало сильнее, чем сейчас от движений должна была дрожать свеча над постелью Фьоретты. Аллегро зажмурилась, проклиная все на свете. Если глава стражи согласится на сделку, у нее не останется ни малейшей возможности справиться с властью знатного горожанина — никто не согласится в суде встать на ее сторону, даже если она прямо сейчас выпрыгнет из-за угла и расскажет, как было дело. Больше всего страшили ее последние слова — наверняка тем самым постояльцем гостиницы была она сама, и если стража решит осудить ее за убийство… Она зажмурилась еще сильнее, и слезы потекли по щекам. Она не успела еще признаться самой себе, что спутницы, подле которых прошли несколько последних лет ее жизни, убиты — а теперь перед ней самой замаячил эшафот. Плевать, что ей не было никакого резона вредить ни Фьоретте, ни Николозе. Если суд захочет защитить синьора через осуждение безродной простолюдинки…ничто уже не поможет. Ей стало страшно — так, как не было еще ни разу в жизни. — Не для этого я вызвал стражу, — чужой голос над ухом вынудил ее дернуться. Аллегро обернулась. Внутри что-то оборвалось. Автоматон-дворецкий стоял прямо возле нее и…говорил. Не выученные фразы. Он говорил совершенно спокойно, будто человек, и негромкие слова вылетали из распахнутого, недвижимого забрала. — Вот сволочи, — выругался он, но весьма сдержанным тоном, — сейчас он и правда возьмет кошель. Подумать только, а я кликнул стражу, чтобы они выполняли порученную им работу. — Мне конец, — отчего-то Аллегро всерьез ответила ему, уже не задаваясь вопросами, почему автомат осмысленно разговаривает, — они не просто возьмут взятку, они осудят меня за их убийство. — Самое меньшее, что можно получить за убийство, — автоматон повернулся к ней лицом, и мрак пустого шлема продолжил говорить, — это ссылку на галеры. Там ты умрешь меньше, чем через полгода. Возможно, приговор смертной казни даже лучше, по крайней мере, все случится быстрее. — Какого дьявола ты разговариваешь, — пробормотала Аллегро, размазывая по скулам новые дорожки слез, — днем ты звучал как навороченная кукла, а сейчас отвечаешь как живой. — Я и утром был живым, — проговорило забрало, и у Аллегро похолодела спина. — Но сейчас не об этом, верно? У тебя есть несколько мгновений, чтобы придумать, как быть дальше, видишь, они до сих пор не договорились. Сдается мне, глава стражи сейчас будет пытаться повысить цену за молчание…так и есть. Вот же хитрый ублюдок. — Если б только у меня было больше времени, — прошептала Аллегро, — если б…совсем немного…чтобы просто придумать… — Тебе нужно не больше времени, — заметил автоматон, наклонившись к ней, и прошипел на ухо, — тебе нужно замершее время. — Точно, — закивала она, — если б можно было сейчас остановить время, я…точно, я знаю, что тогда нужно было бы сделать. Только вот подобное никому не под силу. — Отчего бы? — из темноты возникли пальцы-спицы, протянувшие ей карманные ржавые часы. Аллегро бросила на автоматона непонимающий взгляд. Он протянул ей часы ближе: — Я могу остановить время. Только внутри моей башни. Вытяни заводной ключ из часов, и у тебя будет столько времени, сколько потребуется. Металл коснулся ее ладони, но Аллегро вдруг замотала головой. Это все должно было быть пьяным бредом, но слишком уж явственно она воспринимала происходящее. Взгляд ее зацепился за главу стражи, что после небольшого спора потянулся уже за кошелем, и с пересохших губ сорвался последний важный вопрос: — С чего бы тебе помогать мне? — С того, что в эту ночь должна восторжествовать справедливость, — отвечал автоматон, — ты не заметила, что сегодняшняя ночь какая-то…особенно славная? Аллегро нервно дернула заводной ключ из часов. Глава стражи замер, так и не притронувшись к протянутому кошелю.

***

Несколько долгих мгновений она зачарованно бродила вокруг замерших людей, не веря своим глазам. Но жизнь и впрямь остановилась внутри башни, подчинившись движению завода ржавых часов. Ни Беоз Мистралис, ни стражники не вдыхали, сделавшись правдоподобными изваяниями. Аллегро разглядывала их, как кукол, все еще сомневаясь в увиденном. Они оставались теплыми, настоящими, лица их сохранили те же самые выражения, с приоткрытыми в разговоре ртами и осознанными взглядами — но полный покой сковал их по рукам и ногам. Наконец, она вытянула кошель из пальцев Беоза, и ее собственные пальцы болезненно стиснули его — она ощутила, какую немыслимую для них сумму держит на ладони. — Если денег не будет, когда она очнутся, — наконец, объяснила она замысел, — то стражники повяжут его без лишних слов. Может, стоит еще осмотреть его номер и оттуда тоже забрать деньги, чтобы ему вовсе было нечем откупиться. Тогда ему не миновать тюрьмы. — Или, по крайней мере, суда, — поддержал ее автоматон, выходя из тьмы в отсветы фонарей стражников. — Черт, — вырвалось у Аллегро, и она нахмурилась, — верно, он все еще может подкупить присяжных на самом суде… Или даже выйти из тюрьмы прежде срока, коль договорится с тамошней охраной… Речь ее оборвалась на полуслове — ниточки с трудом связывались в цельный узел, и тяжело было осознавать, что она смотрит на убийцу ее спутниц. То, как спокойно господин Беоз подкупал стражников, всячески уводя их от мыслей о расследовании, будоражило в ней злобу. Даже теперь, насильно остановленный, он продолжал нависать над ней грузной фигурой. Мирная ухмылка в усы, аккуратно уложенные кудри с заметной проседью, узорчатая ткань костюма и резная трость — все в его облике твердило о том, что он достоин быть уважаемым горожанином. И все же он не пустил их осмотреть комнаты. Он предложил взятку. И невидимым перстом указал на нее — как на ту, кем можно подменить его на скамье осужденного. Аллегро обессиленно разжала пальцы, и кошелек упал на пол, звякнув туго набитыми в него монетами. — Не стоит так делать, этих лир хватит тебе, чтобы скрыться как можно дальше отсюда за несколько часов, и не бояться оказаться одной в чужом месте. — Зачем? — непонимающе она обернулась к нему. — Зачем для побега деньги? — тоже непонимающе отозвался он. Аллегро сердито цыкнула сквозь зубы — уж мысль о том, что можно было сделать с этим кошелем, коснулась ее в тот миг, как она взяла его в руку. Фьоретта на такое сказал бы, что даже при виде их тел она не забывает вспомнить о деньгах. Если прямо сейчас она спустится вниз, повернет ключ в часах обратно и запрыгнет в их шарабан, все будет очень просто. Хочешь выжить — исчезни. Но отчего-то не удавалось сойти с места, слишком много мыслей тревожило и сковывало ее. — Зачем мне бежать сейчас, — наконец, процедила она, — вот, в чем дело. Если я уйду, то оставлю ему…и этому второму, про которого он сказал…шанс избежать наказания. Она переминалась с ноги на ногу, не находя в себе сил ни пойти на поиски второго соучастника, ни вернуться к трупам девушек. Но что-то надо было делать. — А тебе не все равно? — вдруг спросил голос из чернеющего недвижимого забрала. Аллегро вздрогнула от этих слов и, подорвавшись, пошла проверять комнаты — распахивала каждую, выискивая того друга Беоза, о коем он успел обмолвиться. Раз за разом ее встречали пустые покои, из-за чего она с силой хлопала дверьми, а внутри заклубилось болезненное чувство. Она много раз думала — и чаще того говорила Фьоретте с Никколозо — что как только скопит денег на свою повозку, пустится странствовать одна. Счастливая взрослая жизнь всегда виделась ей в одиночестве. Это было правдой. Но теперь ей не удавалось представить, что можно вот так оставить два истерзанных тела в гостинице и сбежать подобно трусу. Оставить дело на произвол судьбы. Позволить мерзавцам подкупить не стражу — так присяжных и судью. Снова пустая комната. Она еще не успела ощутить внутри боль потери — и не была уверена, что вообще ощутит. Ей приходилось терять, и…в прошлый раз дыра в груди оказалась пустой. В ней ничего не всколыхнулось, когда тот, ради кого она отмывала кровь и врала всем о сути их работы, скончался на ее глазах. Ничего не появилось внутри ни спустя час, ни спустя день, ни спустя полгода. Он был центром ее бытия много времени, а потом одним мгновением исчез, не оставив ничего. Может статься, эти двое так же растают без следа в ее памяти. Может быть. Но Аллегро была искренне зла. Потому что, припоминая вспоротую грудь Фьоретты и размозженные ноги Никколозо, она думала об одном — как же больно было им умирать. И одна эта мысль не позволяла ей уйти отсюда, забыв о случившемся. Хлопнула очередная дверь, и в покоях ее встретил замерший бледный юноша — скорее всего, тот самый «друг Пьер» господина Беоза. Аллегро, чуть поколебавшись, зашла в комнату. Юноша был хил, высоковат, светлые волосы ломкими прядями лежали на плечах, и замершее время схватило его в состоянии явного отчаяния — он стоял, обхватив себя руками, и лицо его искажал испуг. Непроста — сразу решила Аллегро. Свечи, озарявшие убранство желтыми лучиками, тоже замерли без движения. Еще раз мельком осмотрев юношу, она принялась оглядывать немногие пожитки, что лежали на туалетном столике. Ей хотелось знать его имя, и — если это и вправду окажется Пьер — понять, что этих двоих привело в башню. Был ли он соучастником или по незнанию сопровождал Беоза. Наконец, зачем было сделано то, что сделано. Скрип железа возвестил о том, что автоматон подошел к ней. Одет он был во все те же рыцарские доспехи и шлем с пустым забралом, на груди был набит щит, какой обычно украшал герб знатной семьи — но у автоматона та была изображена сама темная башня. Так же Аллегро смогла увидеть, что обут автоматон в походные сапоги — прежде за стойкой и в полумраке их видно не было. — Как же ты допустил убийство? — вдруг просила она, разглядывая оставленные бумаги. — Я не способен читать мысли, — ответы доносились словно из нутра, будто некое существо использовало куклу как вместилище, — и не мог наперед знать, что пустил на постой убийц. Да и, честно признаться, я не могу уследить за каждым углом башни, хотя некоторые вещи здесь мне подчиняются…так что для меня это оказалось так же нежданно и пугающе, как и для тебя. — Что ты такое? Одержимый бесами автоматон? — наконец, решилась спросить Аллегро, вчитываясь в буквы, — или, наверное, сейчас это не самое важное. — Нам совершенно некуда спешить, — ответил он, — в твоем распоряжении столько времени, сколько не было ни у одного человека в мире. Нет, я не автоматон, просто он очень удобен для передвижения, чтобы встречать гостей и приносить им все необходимое. Всего лишь мое тело. Практичное. — А ты…сам?.. Существо, смотревшее на нее сквозь забрало, несколько мгновений молчало. — Не знаю. Думаю, лучше всего считать меня хранителем этой башни. Я всегда здесь был, как себя помню, и стараюсь дать приют каждому гостю. — Но башня принадлежит губернатору. Он знает, что здесь обитает…кхм, нечисть? — Владеть по бумажкам башней может кто угодно, хоть папа римский, — усмехался хранитель башни на удивление человечно, — но хозяин здесь я, и поэтому я дал тебе возможность разобраться с преступлением, совершенной в моей башне. Потому что я зол на них не меньше твоего. Впрочем, наверное, все-таки меньше, они убили не моих друзей, а постояльцев. — Они не друзья, — резко ответила Аллегро и сама оборвалась. Что мешало ей назвать Фьоретту и Никколозо друзьями? Был вопрос куда серьезнее — что мешало ей все эти годы считать их друзьями? Она вернулась к чтению. Проездные документы подтвердили — подле них стоял Пьер де Ноай. — Видимо, приезжий из Франции, — пробормотала она. — А может, дитя международной дипломатии, — вновь усмехнулся хранитель. Она отыскала несколько маленьких афиш с их выступлений в других городах — Фьоретта любила порой делать «карманные» афиши — и одну большую, сегодняшнюю. Нашла листы, исписанные знакомым почерком — на них Никколозо оставила для поклонника памятные четверостишия с подписью. Казалось, кроме проездного документа и небольшой горстки монет Пьер носил с собой лишь то, что напоминало о Никколозо. Аллегро продолжала потрошить его походный мешок и перебирать вещи на столике, и картина рисовалась все мрачнее и мрачнее — юноша был помешан на Никколозо. Даже ее карикатурное лицо, что нынче утром Аллегро изобразила на афише — было обведено чернильным узором и завитками. Значит, не просто два случайных душегуба оказались в гостинице среди ночи. Этот мальчишка нарочно искал Никколозо. Судя по афишам и памятным листочкам, он следовал за ними через несколько городов, быть может, последние полгода или даже больше. Он тщательно собирал все, связывавшее его с желанной женщиной. Попались ей и стихи его собственного сочинения о том, как он мечтает хоть раз коснуться руки прекрасной сочинительницы. Вполне вероятно, что сама Никколозо отлично знала его как ярого поклонника, потому что нередко рассказывала им с Фьореттой о каком-нибудь восторженном слушателе. В отличие от Аллегро, для которой ликующая толпа сливалась воедино, ее спутницы запоминали своих людей. — Но зачем он… — Аллегро оглядела комнату, заметив, наконец, плохо спрятанную за занавеской окровавленную кочергу. — Странно, — со сквозящей в тоне едкой горечью сказал хранитель, — в стихе написано только про желание прикоснуться. То, что для этого нужно применить кочергу… — Замолчи, — прикрикнула Аллегро, — вероятно, она отказала его признанию в любви, или что-то в таком роде. Никколозо тянулась за арбалетом, значит, он набросился на нее, и…впрочем, какая теперь разница? У него лежит кровавая кочерга, у нее переломаны ноги, и, если бы стража не повелась на деньги, они бы сразу скрутили ему руки. Тут и думать нечего. В висках вместе с током крови пульсировала мысль — что делать дальше? Под руку попался скомканный платок. Аллегро сразу узнала его по вышитым инициалам — тот самый, вспорхнувший со сцены платок Никколозо в конце выступления. И в следующий миг ее затошнило, рвота поднялась к напряженному горлу. Платок был перепачкан чем-то вязким, уже подсохшим и…белесым. Она тотчас отвернулась от туалетного столика, зажала рот второй ладонью, давя тошноту и отвращение. Ей сделалось дурно. До или после убийства — этот уродец успел спустить в платок. Под зажмуренными веками встала картина, как он занимается этим, уже оставив Никколозо остывать в луже крови. Дыра в груди вдруг вспыхнула и зашлась пламенем. Такой ненависти она не испытывала уже несколько лет кряду — и чем сильнее разгоралась ненависть, тем ярче проклевывалось внутри почти незнакомое Аллегро чувство. Словно лишь сейчас она сумела понять, что Никколозо все это время была для нее…кем-то. И над этим кем-то, не обезличенной маской среди толпы, а живым человеком, которого она знала, которого отчетливо выделяла средь остальных и которого… У Аллегро кольнуло в сердце. Над этим кем-то, кого она потеряла, безжалостно надругались. Она схватилась за голову и раздраженно сдернула шутовскую шапку, вдруг осознав, что бубенцы на ней ни разу не звякнули, ничем не выдав ее присутствия перед стражей. Она взглянула на шапку, и, вздрогнув, выронила. Бубенцы, покачиваясь на извивающихся жгутах, смотрели на нее преданными глазами. Каждый из них сделался глазом, и поэтому они раскачивались бесшумно, продолжая наблюдать за ее жестами. Аллегро оглянулась — хранитель башни оказался в углу. — Не хотел тебя тревожить, — ответил он на незаданный вопрос, — этих глаз не пугайся, они совершенно безобидны. Но у нас есть дела куда важнее. Мальчишка не может избежать тюрьмы и остаться на свободе. Что думаешь делать? — Я не хочу отправлять его в тюрьму, — прохрипела Аллегро, отыскав на столе маленький ножик для вскрытия писем, — я не хочу, чтобы он мог выйти оттуда. Я не хочу, чтобы какие-нибудь богатые родители вытянули его из-за решетки. Я не хочу, чтоб у него оставалась хоть малейшая возможность оправдаться в суде. Она вышла на середину комнаты, став вплотную к Пьеру. — Я не хочу, чтобы он покидал эту башню. И, взявшись за его опущенные в гримасе тревоги губы, она ножом начала распарывать их в подобии улыбки. — Какого дьявола ты такой несчастный? — спросила она у обездвиженной фигуры, — неужели после того, как убил ее, ты пожалел об этом? Или тебя так напугало прибытие стражи? Или…или ты вообще не получил, чего хотел? И убил ее именно за это? Дальнейшие несколько мгновений прошли в полной тишине. Хранитель смотрел. Аллегро резала. Почему-то то, как под лезвием расходится вспоротое мясо, ее успокаивало — как успокаивала сама мысль, что, когда она запустит время вновь, Пьер рухнет на колени и взвоет от боли в разрезанной плоти. Кровь пока не текла, она стыла как желе средь мясных волокон. Но придет ее час — и она хлынет из всех ран, спешно, но мучительно унося с собой жизнь из тела мальчишки. Аллегро прикрыла глаза. Ей становилось легче. Тюрьма, галеры — все это глупости. Оба убийцы должны умереть сразу, перед тем прочувствовав все то, на что обрекли Фьоретту и Никколозо. Нож вошел в кожу с другой стороны рта, выводя вторую половину улыбки. Это было очень похоже на то видение из неразборчивого прошлого, где ее учили отрезать схваченные гангреной конечности. Тогда ее учили излечивать, пускай очень грязно, под истошные крики пациента, среди запахов нечищенной лачуги. Сейчас среди богато убранных покоев, пока из окна доносится запах олеандров, она переучивалась — чтобы нести смерть. И сердце стучало все ровнее. Закончив с лицом, она оставила ножик на столе и вышла из комнаты. Хранитель не последовал за ней. Аллегро вернулась в номер Никколозо, но не смогла посмотреть на нее вновь — только взяла арбалет, и вскоре снова оказалась перед Пьером. — Когда я начала понемногу участвовать в их представлениях, — вдруг сорвалось с языка, — Никколозо подарила мне скрипку. Хранитель чуть подался вперед, внимая. — Потом был день, когда толпа была особенно громкой, я видела, что их можно довести до исступления, они сами жаждали увидеть нечто, чего не выйдет предугадать. И на последнем аккорде я разбила скрипку. Прямо об сцену. Ты бы слышал, как они ревели, какая истерия ходила по толпе, от таких рукоплесканий по ладоням кровь должна была течь. Скрипка разлетелась вдребезги, и они еще подхватывали струны, собирали с земли щепки. Честно, такую гору монет я в берет еще не собирала. Пришлось набивать в карманы и прятать за пазуху. Аллегро прервалась. — Никколозо была…ее это обидело. Обычно мне легко удавалось задеть Фьоретту, а эту ледышку никакие мои выходки не трогали. Но тогда…она что-то серьезное хотела у меня спросить, а спросила только про то, почему я так поступила. — И что ты ответила? — хмуро отозвался хранитель. — Что это была не Страдивари, — отрезала Аллегро и принялась заряжать арбалет. Особая стрела — болт — легла в его ложе. Не торопясь, не нуждаясь более в спешке, Аллегро обошла Пьера кругом, словно любуясь его напуганным выражением лица и изуродованным ртом. Волосы и худой подбородок почему-то показались ей вдруг знакомыми, только теперь она приметила, что и сам силуэт сгорбленного тощего мальчишки будто совсем недавно ей встречался. Должно быть, где-то на улице разминулись, подумала она. Разницы никакой — после того, как она исполнит свой приговор, только темная башня будет помнить о таком ничтожестве, как Пьер де Ноай. На ум пришла песенка, которую она частенько слышала из чужих уст в пыльной лачуге — под эту песенку она порой зашивала лоскуты кожи и очищала операционный стол. Слова сами собой наполнили комнату: — Так он сказал, так он сказал, — Аллегро закольцевала свой обход и опустилась в кресло напротив Пьера, вытянула тонкие ноги, — из Кастамаре лорд… Особо целиться не было нужды. Тетива натянулась. — Теперь лишь дождь в пустынный зал… Болт сорвался с места — единственным движением нарушив покой замершей башни. И впился в грудь Пьера вблизи сердца. Когда все завертится вновь и время продолжит свой ход, он успеет ощутить всю ту боль, что должна предшествовать скорой смерти. — По лорду слезы льет, — прошептала Аллегро, закрывая глаза. Сделалось спокойнее. И удовлетворение медленно растеклось по венам.