II. Intermezzo

Words are very unnecessary

— Ты довольна? — голос Хранителя едва слышно надрезал повисшую тишину. О, как бы ей хотелось уверенно закивать, быть может, улыбнувшись ему при этом. Только слова застряли в напрягшемся горле, не позволяя солгать. Зверь лишь на мгновение сделался сытым, но желанный кусок проскользнул мимо желудка из глотки сразу в ненасытную дыру посередине груди. Месть колкой волной пробудила внутри нечто, подобное радости, и тотчас померкла. Аллегро все еще была голодна. И, раздраженно сорвавшись из кресла, она начала понимать. Сытость ей дарует не месть. Спустя несколько секунд Аллегро стояла уже в другой комнате, в той, где оставил свои вещи Беоз Мистралис. Он и впрямь должен быть здешним горожанином, с собой он почти ничего и не брал — только деньги и…дневник в богато украшенном кожаном переплете, с бисерной вышивкой и железными вставками. Удивительно, сколь легко ей удалось отыскать дневник в ящике письменного стола. Значит, синьор Мистралис вовсе не ожидал, что стража решится против его воли пройти в комнату. А если и решится, то не посмеет осудить ни за одно признание, что вывел он аккуратными почерком на хорошей недешевой бумаге. Теперь читалось ей куда спокойнее, после сделанного с Пьером как будто по-настоящему некуда стало спешить. Встречи, приемы, важные дела — Аллегро понимала далеко не каждое мудреное слово, но самые последние записи оказались даже слишком ясными. Беоз написал о встрече, которую не сумел вычеркнуть из сердца. Аллегро читала. Медленно опустилась на край неразобранной постели. Он этим утром узрел настоящее, воплощенное в одном человеке чудо божественной красоты. Он встретил ее, едва ли не парившую в легковесной своей походке, где и должно было — у церкви. Девушка, белокурая и осторожно выписанная небесным художником каждой чертой лица, казалось, вобрала в себя все добродетели. Все, благодаря чему Господь еще не отвернул свой лик от человеческого рода. Она долго не замечала его, когда он следом вошел в дом божий, пока наблюдал из-за колонны за тем, как тонкие подрагивающие пальцы ставят свечу — и как пламя свечи подрагивает в такт ее пальцам. Какой совершенно естественной частью сей церкви — как алтарь, амвон или переливающиеся радугой витражи — она ощущалась. Как если бы одна из скульптур, изображавших пресвятую Деву или улыбающихся ангелочков — сошла с постамента. Она не замечала его и то немалое время, пока он шел за ней по аллее прочь от церкви. Шел, слушая всякий оброненный ею звук — шорох платья, стук каблуков, шелест густых волос и сбивчивое от скорой ходьбы дыхание. И тогда еще, ступая неслышно, невидимо для нее, он уже знал ответ. Знал, что ни одна из тех, что случались прежде… На этом моменте Аллегро уронила дневник на затекшие от скованной позы колени и резко потерла замерзшие ладони. Духота и нестерпимая жара никуда не делись, но холод возник где-то внутри. Все это происходило не впервые. Беоз уже…находил. Преследовал. Загонял в угол и присваивал — вот только скольких ему удалось поймать — и скольких он еще бы…успел? Взгляд сам собой вернулся к строкам, и руки взялись за дневник. …ни одна из тех, что случались прежде, не вызывали в нем этого одухотворенного трепета. Он понимал, что столкнулся с благословением. И взять ее тело, взять для самой низменной из человеческих нужд равнялось бы святотатству. Ему нужно было сохранить то возвышенное, то чистое и благое, что остается лишь в нетронутом и незапятнанном похотью теле. Ему хотелось и после…овладения смотреть на совершенство. Только это могло осчастливить того, кто раз за разом удовлетворялся осквернением красоты. И он, все еще немой и невидимый, проводив девушку до людной улицы, вынес в душе вердикт. Он хочет видеть эти кружева и ленты обагренными кровью. Как Дева, держащая на руках истекающего кровью распятого Христа. На повороте девушка повстречалась с подругой — женщиной во всем черном, с тяжелым и зрелым лицом безо всякого ощущения той самой прелести. Он сдержался, чтоб не поморщиться. И, прежде чем скрыться за поворотом, красота в человечьем обличии обернулась. Стеклянные бусины глаз расширились, она увидела его, безусловно увидела и на одно краткое мгновение осознала, что он все это время был рядом. Он различил во взгляде ее испуг, и оттого тело охватило искрящееся блаженство. Она запомнит его, и будет после раздумывать, сомневаться, тревожиться — зачем незнакомый синьор следил за ней? Она будет ждать их встречи теперь, и пусть чувства ее будут совершенно иными, нежели его… Пусть она будет бояться их встречи… Ему этого достаточно. И до вечера он терзался сладостной мыслью о том, как затрепещет перепуганное сердце, когда чужая рука коснется его — неумолимо и… Аллегро захлопнула дневник, и поднялась, не уследив, куда он упал. Взгляд ее растерянно, неверяще блуждал по комнате, выискивая. Она подошла вновь к письменному столу, где все еще был выдвинут первый ящик. Потребовалось время, чтобы суметь взяться за ручку второго и так же потянуть на себя. Последние прочитанные слова, повторявшиеся в голове утробным баритоном Беоза, напомнили ей об одной вещи, что поначалу не имела ни малейшего значения. Аллегро вспомнила, что в красном месиве, каким сделалась грудная клетка Фьоретты, отсутствовала та самая трепещущая птица. Ящик скрипнул, поддавшись стиснутым пальцам, и дыхнул спертым запахом крови. Аллегро зажмурилась, против воли признавая собственную правоту. В ящике лежало вырезанное сердце.

***

Осквернение могил — дело непростое. Требующее сноровки, осторожности и скорости. Они прятали повозку где-нибудь неподалеку в лесу, на кладбище отправлялись непременно ночью, и желательно было не попасться на глаза дуракам, что пришли туда в полнолуние погадать или провести темный ритуал. Если их поймают вместе с еретиками — пиши пропало, смертной казни не избежать, и никто не увидит разницы между колдунами в балахонах и лекарями. Поэтому они выбирали ночь потемнее, чтоб даже огрызок месяца не выдавал присутствия. Выбор могил тоже не был легким. Если нужен труп для вскрытия и изучения органов — то искали свежую насыпь, если хватит одних костей — то можно раскопать самую неприглядную с плохеньким надгробием, за коим никто не ухаживал. Вскрывали гроб, вдвоем прятали тело или груду останков в мешок, старались как можно тише покинуть кладбище, после спешили к лесу, а там их ждала повозка и лошадь. Ловко, неприметно и быстро. Аллегро рядом с ним научилась многому. Резать. Сшивать. Осквернять могилы — и не испытывать страха перед мертвецами, равно как и не благоговеть перед самой смертью. Вскрывать мертвых, чтобы лечить живых — таков был его закон, и она подчинялась закону того, кто кормил ее, иногда даже одевал и, что самое важное, спас в свое время. Она не знала его настоящего имени, потому что всем больным, и тем более простым встречным он назывался всякий раз иначе. Не знал и он ее имени, потому что оно ему никогда и не требовалось. Они жили вдвоем, никого больше не пуская в ворох нехороших секретов, и если он кого-то звал — то, очевидно ее, и если она что-то спрашивала — то, очевидно, у него. Лекарь в драных лохмотьях, с вечно нечесаными светлыми волосами, и во всем его облике чистыми были одни только руки. И обыкновенно безмолвное существо подле него, покорно исполняющее любую работу. Она просто однажды очнулась в его повозке. И вытаращилась на выставленное в ее сторону лезвие. Он, едва взглянул ей в глаза, испуганно отпрянул сам, нервно откидывая нож в сторону и судорожно крестясь. Уже сильно позже, взрослея, она по обрывкам воспоминаний сплела более-менее внятную историю. Выудила из недр памяти, что в охваченном эпидемией городе она пряталась под лестницей от чудовищ с клювами и черными развевающимися крыльями. Чудовища носили с собой огонь и сжигали тех, кого уже нельзя было разбудить, а если видели, что человек все одно скоро уснет столь же беспробудно, усыпляли его сами питьем из таких же черных бутылей. Аллегро боялась питья из бутыли столь же отчаянно, как и огненных всполохов, которые то и дело охватывали соседские дома. Она уползала в самый дальний угол, ни к кому не прикасалась, и по завету одного забредавшего к ним старичка постоянно оттирала руки тряпицей. Она возненавидела крыс, каждую попадавшуюся на глаза забрасывала всем, что было под рукой. Но сон, беспробудный сон, что нападает на человека и кроет тело пятнами, был настойчив. Ее выбросили на общую телегу с трупами, не приметив, как еще бьется кровь в жилах. И с той телеги ее забрал странный человек, ходивший по зараженному городу в поисках чего-то, одному ему известного. Странный человек в ужасе осознал, что едва не вскрыл еще живого ребенка — и что этого ребенка должны были заживо закопать в общей могиле. Он оставил ее у себя, потому что больше было негде и некому. Он беспрестанно твердил, что как только им попадется городок поприличнее, то пристроит ее к другим людям. Говорил, что не быть ей врачом, она слишком криворукая и дерганная, и доверить ей можно только швы на трупах, когда перед повторным захоронением он запихивал вынутую требуху обратно внутрь. Он не хотел и не умел быть учителем, тем паче не собирался воспитывать ребенка. Он и не воспитывал. Но вымуштровал, выдрессировал скрываться от любого нежеланного гостя в тенях и пыли. Стриг ей отрастающие волосы и покупал мальчишескую одежду, повторяя, что так безопаснее. И однажды — всего однажды — навис над ней с хриплыми, рвущимися из прокуренного горла словами: — Девочка…какая ты…красивая… Он протянул к ней руку, отчего-то дрожавшую, и она, уже выдрессированная лучше любого охотничьего пса, выхватила из-за ремня нож, сильно располосовав его протянутую руку. Кровь окропила пол, он тяжело моргнул, и некрасивые губы слабо изобразили улыбку: — Молодец, — голос больше не хрипел и не дрожал, как и раненая рука, — и вот так режь каждого, кто приблизится. Никого не жалей. Никогда. А теперь неси иглу с нитью, поможешь зашить. Когда он мертвым грузом придавил ее ко дну повозки, она почему-то почувствовала странную легкость. Над ними орали разбойники, сразившие его пулями, и вскоре должны были добраться и до нее. В то мгновение Аллегро могла подумать о чем угодно — о том, что лучше проткнуть себе живот, чем достаться мародерам с большой дороги, о том, успеет ли добежать до видневшейся вдали деревни, о том, что минуты ее в любом случае сочтены… …но она почему-то подумала о том, что он впервые за все годы обнял ее. Для того, чтобы пули изрешетили его, а не ее. Странная жгучая искра озарила дыру посередине груди на миг. А потом погасла без следа. И, когда раздались уже новые выстрелы, и Аллегро, выбравшись из-под трупа, увидела двух странных женщин с оружием прямо перед собой, она спрыгнула с повозки, больше ни разу не обернувшись. Черты его лица навсегда испарились из памяти. С ней осталось умение сшить любые телесные ткани и разрезать любую плоть, умение скрываться и не испытывать жалости, и его голос, но не лицо. Безликий человек будто никогда и не существовал. Словно только она единственная на всем свете знала, что он когда-то жил.

***

— Все не может так закончиться, — Аллегро вырвала страницы дневника с описаниями Фьоретты и бессознательно скомкала их, — они не должны были умирать. — Но они мертвы. — Это ошибка, — огрызнулась она, — какая-то чудовищная глупость. Чтобы двое помешавшихся умалишенных подловили их ночью…да ни за что. Никколозо всегда могла постоять за себя, да и в конце концов, Фьоретта ведь тоже умеет стрелять. И чтобы никого больше не оказалось в гостинице, и чтобы мне довелось оказаться далеко…ерунда. Это какой-то бред. Следил прямо от церкви…как он понял, где мы остановились? Там больше ничего про слежку не написано. Сердце оказалось очень легким. Аллегро смотрела, как не сочащаяся застывшая кровь тянется нитями, пытается обвить ее пальцы. Надорванные трубки, что еще недавно перекачивали внутри тела жизнь. Гладкая упругая ткань. Важнейшая запчасть механизма всего размером с кулак, притом с кулак самой Фьоретты — и в ее ладони сердце казалось еще хрупче, еще меньше. Что дальше с ним собирался сделать Беоз? Вряд ли осквернить так же, как Пьер поступил с платком. Хранить в лакированной шкатулке в золотом обрамлении, пока не покроется гнилью и темными пятнами? Заспиртовать в хрустале, поставить на полку самого потайного шкафчика в комнате? Отрезать кусок и носить в медальоне напротив своего, еще бьющегося, сердца? Съесть? Аллегро тяжело вздохнула. С безликим человеком им приходилось наблюдать всякое. — Если бы только… — Если бы что? — тотчас отозвался Хранитель. — Если б только… — перед глазами плыли размытые образы, — я могла вшить его обратно. Тогда я зашивала трупы, и нам оставалось закопать их где-нибудь подальше от исхоженных тропинок в лесу и разровнять землю. А коли б можно было вернуть все обратно. Как деталь в механизм. Вставляешь шестерню на нужное место, и он продолжает двигаться. И все начинается по новой, опять оно стучит, опять открываются глаза, возвращается дыхание, на коже проступает пот, и словно ничего не случалось. Она застыла — направив невидящий взгляд на желтые отсветы на стене, так же замершие, потому что сквозняк не ходил по комнатам башни, и рука, сжимавшая сердце, бессильно опустилась. На несколько мгновений Аллегро сделалась осколком общей неподвижной мозаики, будто ее саму сковала магия завода в старых часах. Она могла пытаться воздать сколько угодно — но лишь возвращение всего на свои места могло по-настоящему исправить дело. И чем больше она вертела в голове эту мысль, тем крепче та становилось. Этого не должно было случаться вовсе. — Остановить время — задача поистине трудная, — вдруг заговорил Хранитель, скрестив руки на груди-щите, — повернуть его вспять невозможно. Но ведь ты не обязательно хочешь отмотать его назад, ведь так? Тебе хочется, чтобы сегодняшней ночи не произошло. Он ступил вперед, приблизившись к ней: — Но ночь уже случилась. Луна уже взошла на небо, и стрелки перешагнули за полночь, и утро наступает тьме на пятки. Осталась только одна подвластная мне вещь, но я не жду на нее твоего согласия. Только хочу сказать, что это единственный способ. И он вряд ли подойдет тебе, потому что не подошел бы никому из людей. Аллегро, продолжая стоять истуканом, только скосила на него взгляд. Хранитель продолжил: — Чтобы исчезли вещи, которые произошли сегодня в башне, прежде них должна пропасть причина. Она моргнула, и веки почудились свинцовыми. — Кого же из двоих мне нужно убрать окончательно? — Не их, — звякнуло забрало в такт движению головы. — Разве? — она слабо вскинула брови, — а кажется, что не будь проклятого Беоза, мальчик никогда сам не решился бы прийти сюда. — Они оба до последнего могли не оказаться здесь ночью, — поспорил Хранитель, — Беоз и правда проследил путь Фьоретты лишь до поворота среди улицы и не отважился привлекать к себе лишнего внимания дальнейшим преследованием. Вряд ли он пошел за девушками после выступления, они были слишком на виду. Нет, им с Пьером требовалось знать наверняка, где их жертвы остановятся на ночлег. Спящих поймать легче всего. — Но откуда им было знать? — Аллегро сбросила с себя оцепенение, и ярость снова огнем запылала в глазах, — расспрашивали слуг в остерии? Кое-как подсмотрели в толпе? Так толпа вся была в костюмах, они обе легко потерялись бы там, черт с два выследишь…или они наугад проверяли каждую гостиницу? В городе их куча, на каждом углу по две. Да и знаешь ли, судя по тому, как Беоз писал про Фьоретту…он бы первый засомневался, что его ангел в такое страшное место отправится ночевать. Вдруг она запнулась перед следующим словом. И повернулась к хранителю, резко нахмурившись. — А…уж не ты ли ненароком… Раз ты из себя изображаешь дворецкого на людях. А он — уважаемый синьор… Выходит, ты и сказал ему? На конце ее голос дрогнул. Заклубившаяся тьма дыхнула на нее холодом из забрала — и застлала недвижимые огоньки свечей. Аллегро замотала головой, попыталась свободной рукой отогнать сгустившийся мрак, и запоздало вспомнила, что в другой ладони все еще сжимает остывающее сердце. От этого в груди закололо, незнакомой и пронзительной болью. Перед глазами замельтешило обыкновенно плаксивое и грустное лицо Фьоретты, а в горле скопился комок. Ей нравилось сердить ее — но желала ли она хоть однажды ей смерти? Аллегро окружала темнота, продолжавшая вырываться из тела автоматона, и Хранитель — теперь уже в настоящем своем обличии, неразличимый во мраке — заговорил: — Мне незачем было говорить ему хоть что-то. Беоз вел Пьера сюда наверняка, они знали, что девушки находятся одни. Я не имел времени заметить это, когда пропускал в комнаты. Они и не спрашивали ни о чем. Они знали… Тьма опустилась на Аллегро, охватив подобно второй коже, и от этого спина сделалась холодной и липкой. — Ведь им все рассказал самый надежный источник…достаточно пьяный, чтобы не разбирать собственных слов. Молния прошибла ее насквозь. Аллегро рухнула вниз, и в следующий миг боль вонзилась в ушибленные об пол колени. Тьма рассеялась, оставив ее наедине с теплыми отсветами свечей, что пугали сильнее мрака.

***

Она глядела на сердце. Ладони давно перемазались в крови Фьоретты поверх крови Пьера — и теперь это казалась отчаянно справедливым. Она убила обоих собственными руками. Мозг выдернул из спиртового забытья померкшие образы. То, почему ей почудилась знакомой фигура Пьера, его подбородок и волосы. Вспомнились странные синьоры в масках-мореттах, заманчивое приглашение на прием, встревожившее предложение юноши проводить ее до гостиницы, и тацци, до краев наполненная вином — именно последние глотки алкоголя почти начисто стерли из головы тот момент. Теперь она вспоминала, стоя на коленях среди комнаты Беоза, и пускай его не было здесь — тень его, одно только ощущение продолжало нависать над ней скалой. Он использовал ее ради мерзкой цели, применил, будто нож, чтобы вспороть чужую теплую грудь. Поймал пьяной — губы сами собой шевелились, повторяя то, как она отвечала ему о месте их ночлега, и пальцы дрогнули, припомнив, как указали на зубья башни в окне. И намеревался бросить на эшафот, обменяв ее жизнь на свою репутацию. Свободной рукой она вцепилась в кудри на виске, пачкая кровью пряди. Задрожала. Никколозо предупреждала ее. Просила — не требовала, просила — не уходить напиваться среди чужих людей в незнакомом городе. Ей так отчаянно хотелось верить в честность мимолетных друзей, которых сама забывала на следующий день. И в свою пистоль. Но ей никто не угрожал. Она принесла смерть единственным людям, что терпели ее без малого четыре года тяжелых странствий, раз за разом прощая все. Если бы только она могла держать рот на замке. Если бы только не начинала вываливать людям всякое о себе в извечной попытке привлечь внимание и насильно влюбить в себя, в свою открытую нараспашку пустую душу. Если бы хоть на мгновение там, в остерии, задумалась. Безликий человек тоже умер из-за нее. Возможно, во всем случившемся была своя справедливость. Беоз воспользовался ей, потому что увидел ту, кем она была на самом деле. Образ, песни, сцена, дель арте, скрипка — все это труд измотанного Сизифа, что пытается взять свое никчемное «я» и поднять как можно выше на гору. Аллегро душила, топтала это ощущение глубоко внутри, но порой оно возвращалось, увеличивая дыру в груди. Ощущение, что, по правде, она бесполезный человек, ни умеющий ничего нужного другим, пустота и глупость, ошибочно переживавшая чуму. Только во время выступления это ощущение гасло полностью, и дыру в душе заполняло ощущение совсем иное. То, что она приносит смех и веселье. Что в нее влюбляются с первого взгляда. Что смысл ей быть — в этих чувства, которые она вызывает в людях. Она — мгновение, ради которого стоит жить. Аллегро металась меж двух огней. То ей виделось, что люди недостаточно восхищаются ей — то казалось, что восхищаться ей вовсе незачем. Беоз, возможно, был прав. И разглядел в ней малолетнюю пустозвонную пьянчугу, готовую на воровство и дебоши. Колени, на которых она продолжала стоять, вновь заныли от жесткого пола. Боль телесная отрезвила от боли душевной. Аллегро встряхнула головой, привычно сбрасывая в себя пагубные мысли. Она слишком долго боролась со своим маленьким внутренним горем, чтобы теперь дать ему власть. Она вскинула покрасневшее от гнева и обиды лицо, глядя на Хранителя: — Они должны были жить. Что тебе от меня нужно? Убить меня, чтобы я ничего не рассказала этим ублюдкам? — Ты не обязана умирать, — ответил он спокойно, — только для тебя оно будет ничем не лучше смерти. Тот, кто запустил цепочку бед, должен попросту исчезнуть. Так, словно его не существовало на свете. Я могу сделать так, что ты останешься в моей башне, и никто больше, никогда и ни за что, не вспомнит о том, что когда-то жила бродячая артистка Аллегро. Она, не мигая, смотрела на него. — Ты исчезнешь. И все старания, приложенные для того, чтобы остаться в памяти людей, окажутся бессмысленными. Ты не рождалась. Не жила. Не пела. Не разбивала скрипку, не ругалась со своими спутницами, не резала мертвецов… Это звучало невыносимо — но с каждым словом Аллегро беззвучно соглашалась на сделку. Сейчас, в эту самую секунду, она больше не могла терпеть скребущихся внутри чувств. Стена, ограждавшая ее от сочувствия и сожалений, сейчас трещала по швам и разваливалась на куски, и огромная, не искупляемая ничем иным, кроме принесения жертвы, вина обрушивалась на ее голову волна за волной. Никколозо и Фьоретта не сделали ей ничего плохого, они не должны были сегодня ночью погибнуть от ее руки. По ее глупости. Она действительно готова была испариться — чтобы не чувствовать ничего хотя бы мгновение. — …и никто, никогда тебя не любил, — закончил свою речь Хранитель. Аллегро усмехнулась. — Разве до сего момента меня кто-то любил? Хранитель пристально посмотрел на нее сквозь забрало густой клубящейся тьмой. — Больше всего мне жаль, что ты не успела этого увидеть. Аллегро сделалось дурно от его слов, и она раздраженно перебила: — К черту, если я смогу вернуть их к жизни — валяй, стирай меня отовсюду, — вскинула руку, протягивая ему. Хранитель помедлил, словно ожидая сомнений — но алеющая ладонь уверенно тянулась вперед. Он осторожно стиснул ее пальцами-спицами и брезгливо отпустил. Вынул из невесть откуда появившегося нагрудного кармана платок и вытер отпечатки с металла. Тщательно. Сегодня не его черед мараться в крови.

And I find it kinda funny, I find it kinda sad

The dreams in which I'm dying are the best I've ever had